Культурный центр имени Мо Жаня

      Would you mind if I hurt you?

Understand that I need to

Wish that I had other choices

than to harm the one I love What have you done now! I know I’d better stop trying

You know that there’s no denying

I won’t show mercy on you now

I know, should stop believing

I know, there’s no retrieving

It’s over now, what have you done? What have you done now! Within Temptation — What Have You Done

***

      Тот самый звук, с которым плётка с силой рассекает воздух, встретил его вместо приветствия. Он едва успел подставить руку, иначе остался бы со шрамом на лице или без глаза.       — Учитель! Да я же только пришёл!       Учитель его возвращения, кажется, не ждал, уже готовился ко сну, волосы его были распущены и обрамляли строгое узкое лицо. Губы поджаты, глаза холодны, но руки не знают пощады.       — Ты где шлялся?! Мы едва концы с концами сводим, а ты тратишь всё на девок?!       — Я уже не ребёнок! Женить меня никто не собирается, служанки от нас сбежали! Что мне остаётся?! Ничего плохого нет в том, что я хожу к тем женщинам! Все ходят! Что мне, с тобой трахаться, что ли?!       Учитель вдруг почувствовал что-то, похожее на удар в живот, и задохнулся не от возмущения, пусть так казалось. Нет, дело не в этом…       — Хоть деньги будут целы, — буркнул он и ушёл спать.       Но проснулся он оттого, что кто-то — Ученик, конечно — вскочил на его кровать и навалился на него всем весом.       — Ты что?..       — Ты же сказал, что будешь со мной развлекаться, — мальчик нагло лизнул его щёку, и Учитель даже не сумел воспротивиться. — Обманул меня?       Учитель был, конечно, потрясён, но вовсе не этим ночным вторжением. Нет, случайный взгляд в окно борделя уже залил краской его обычно бледные щёки. Стройное смуглое тело — уже почти мужчина, но ещё нет, ещё нет… Теперь же это тело прижималось к его телу, гибкое, упругое, горячее… Учитель чувствовал, как леденеют кончики его пальцев. Сердце его бешено гнало кровь по венам и артериям, кажется, всю — к одному месту. Он молил свое сердце остановиться, просто остановить безумный сбивчивый ритм, говорят, иные мудрецы на это способны. Но не он. И он не мудрец. И он желал этого ребёнка, желал, чтобы этот ребёнок и дальше впивался губами в его безответные губы, в его бледную тонкую шею, в его…       — Ха! — мальчишка соскочил с него, издав ликующий возглас. — А это я тебя обманул, а ты повёлся! Так слухи не лгут, тебе нравятся юноши! О, это что же, дед нанял для меня учителем такого человека — и не подумал, что он может покуситься на меня?       — Ублюдок, — выдохнул Учитель, сжимая кулаки.       В ушах у него звенело. Сердце колотилось, как бешеное, пот лил градом, а одежды плохо скрывали его возбуждение. Какой стыд!..       — Я раскрыл твою грязную тайну! — веселился Ученик. — Что, что ты теперь… Ай!       Да, они бедствовали. Подчас голодали в ожидании денег из города (всегда Учитель, никогда Ученик, да он и не знал, как плачевно их положение). Но Учитель, худой и невысокий, всё ещё был сильнее, и он был взбешён. Злился он на себя, так, что предпочёл бы умереть, не снеся позора, но вместо этого он бил Ученика как придётся, попадая ногой то в живот, то по спине, и Ученик начал молить о пощаде. Тогда Учитель остановился, взглянул на него, скрючившегося на полу, и ушёл из дома в зябкую темноту, чтобы не совершить больше ничего ужасного.       Ученик нашёл его на рассвете, проплутав всю ночь, и упал на колени в покрытую росой траву.       — Я не стану тебя наказывать, — тихо сказал Учитель.       — Учитель, я…       — Молчи.       На губах его ещё горели жадные поцелуи этого несчастного ребёнка, и он, Учитель, знал, как знают о неотвратимости смерти, что мучительно желает сам пасть к ногам мальчишки, лишь бы пережить то унижение ещё раз и опуститься на самое дно, откуда видны звёзды. Он не вкусил прежде ни мужчин, ни женщин. Но теперь он знал, каково неутолимое желание быть осквернённым.       Годы, годы прошли с тех пор…       Он завёл за ухо скользкую чёрную прядь, случайно задел серьгу в ухе и поморщился. Неужели и вправду он был прежде учителем мудрости?       Но как же здесь холодно, когда его нет. Где он теперь, в каких далёких землях? Вернётся ли он живым и что будет, если вражеский меч пронзит его глупое, горячее сердце?..

***

      Как это случилось?       Мо Жань не мог бы объяснить. Все шло своим чередом. Работа, вежливая улыбка, Лин-эр, ловившая его взгляд, коротенькие мастер-классы, чтобы развлечь учеников, путь через мост, ворота «Алого лотоса». Нет — по пути зайти за продуктами, свериться со списком. Кончился кофе. Нужно захватить печенья. Мясо купил вчера. Но всё это — последние принятые решения, чёрные дни, пустые трепыхания в ожидании конца. А что потом? Сидеть на привязи у Мотры? Ну неужели Ваньнин считает, что это возможно?..       …Чу Ваньнин сказал «ну, ладно».       Мо Жань ещё не знал, что согласился он по одной простой причине — дурная мысль пришла ему в голову ещё в гостинице у болотного парка, пока, под звон москитов и крик выпи, они лежали рядом на сдвинутых вместе кроватях. Мо Жань страшно нервничал, как будто не было ничего в их прошлом. Ни дождевой воды в подключичных ямках, ни удушений, ни побоев, ни внезапного минета, когда Чу Ваньнин уже стоял в прихожей в своих сияющих ботинках… ни боли, ни нежности. Ни того безумного лета, которое уже не вернуть — но никто никогда в этом мире не любил так сильно и отчаянно, как любил его Чу Ваньнин… тогда.       Мо Жань так переживал, как будто это был первый раз. Не тот первый раз спустя десятки жестоких актов, когда он рыдал от нахлынувших чувств, с невыносимой остротой, похожей на приступ аппендицита, осознавая, что его драгоценный Ваньнин его любит, любит, любит. Нет, как будто это был самый ОБЫКНОВЕННЫЙ «первый раз».       Это была игра. Они так договорились.       Мо Жань считал, что они договорились.       Это предложил он, припомнив, что Чу Ваньнин задолжал ему «медовый месяц». И тот почему-то неожиданно легко принял его предложение о «прощальном сексе», как бы нелепо это ни звучало. Мо Жань-то думал, это потому, что Чу Ваньнин всё равно решил с ним расстаться, и теперь уже плевать. Ну, переспят они, потом-то Мо Жаню идти с повинной к Цютун. Он всё равно собирался с ней разводиться. Даже если Ваньнин…       Даже если всё так.       И стоило бы заподозрить неладное. Но Мо Жаню хотелось, пусть символически, искупить самую тяжкую, чугунную свою вину, раз им предстоит расстаться.       Они играли в «первый раз».       Правильный первый раз.       Почему-то Чу Ваньнин купил ему шарф. Это было глупо, лето ещё не думало сменяться осенью, только листва стала будто тяжелее, а синева неба резала глаз. До осенних дождей и зимних холодных ветров оставалось ещё много теплых дней, когда можно, устроившись под акациями, пить чай и говорить обо всякой ерунде, чего они, кажется, давно уже не делали и не пытались. Шарф был глубокого тёмно-красного цвета, кашемировый, очень мягкий, и Мо Жань, поблагодарив, приложил его к щеке. Но Чу Ваньнин закатил глаза и отмахнулся от его благодарностей. Как осуждённые на казнь, втроём — один оставался невидимым для Мо Жаня и едва заметным для Чу Ваньнина — они поужинали. Тот, третий, сладострастно потёр руки — вот оно как, моя Вирджиния? Теперь ты на моей стороне, не так ли? Знаешь цену одержимости мальчиком, старый ты извращенец, вот и отлились тебе мои слёзы!.. Чу Ваньнин молчал. Мо Жань не задавал вопросов.       — А, мы забыли ключевой элемент, — архитектор резко встал и вынул из ящика бутылку виски, которую тут же открыл и сделал внушительный глоток.       — Ты собираешься напиться до беспамятства? — осуждающе спросил Мо Жань.       — Нет, до анестезии. Моральной, Мо Жань, моральной.       — Когда я стал тебе настолько противен, что тебе нужно напиться в хлам перед сексом? Это потому, что я женат? Или потому, что больше не так юн?       Чу Ваньнин поперхнулся вторым глотком и с какой-то смесью удивления и возмущения посмотрел на него.       — Ты за кого меня принимаешь?       — Твой любовник младше меня, — невпопад ответил Мо Жань, причинив страданий себе больше, чем архитектору, потому что одно воспоминание о юноше в кожаном жилете поднимало в его душе такой вихрь ярости, боли и ревности, что он себя просто боялся.       — Мой… кто?       — Парень, который называет себя Императором. Он приходил.       — Когда? Почему ты мне не сказал?       — А зачем?! — Мо Жаню всё-таки сорвало башню, и он перешёл на крик. — Зачем тебе другие? Зачем тебе он был нужен, ты же мог позвать меня назад!       Чу Ваньнин сделал третий глоток, слушая эти бессвязные крики, и в воцарившейся тишине, когда Мо Жань выдохся и устал орать, коротко сказал:       — Так ведь ты женился.       Женился и женат до сих пор. И Мо Жань даже не мог сказать, что это ненастоящий брак. Он проводил дни и ночи с этой женщиной, он ездил с ней в Париж, он спал с ней в одной постели, он изучил её тело, он целовал её, входил в неё, доводил её до оргазма… Он не мог ничего возразить. Он просто изменял жене.       Нет.       Он изменял с женой единственному человеку, которого любил и желал. А единственный желанный человек хочет, чтобы он с этой женой ЖИЛ.       — Ты думаешь, будь я трезв — это бы случилось? Я же пьян был, как грязь. Иначе бы я этого не допустил.       Мо Жань промолчал. Архитектор влил в себя еще два глотка виски и решительно переместился на кровать.       — Делай, что там тебе в голову взбрело. Я спать хочу.       Покорно опустившись на одно колено, Мо Жань развязал шнурки его белых «оксфордов» — да, он настоял, чтобы Чу Ваньнин оделся ровно так же, как тогда — и аккуратно снял их. Узкие стопы в его руках были холодными — это ощущалось даже через носки, которые он тоже бережно стянул и повесил на спинку стула.       По крайней мере, теперь никто не будет с утра орать «Мо Жань!!! Где мой второй сиреневый носок?!», как будто он сторож… носкам. В конце концов, ну повесь ты их вместе с рубашками, если подбираешь под рубашки! Ключевое слово «повесь» — одежда хранилась хоть в каком-то порядке, если этот порядок наводил не Чу Ваньнин. Мо Жань пытался сделать эту помойку хотя бы пригодной для жизни. Хоть на десять минут.       Нет, не стоило отвлекаться. Не так много у них времени.       Мо Жань медленно, немного ожидая привычного пинка в нос, очертил кончиком языка каждый палец, покрыл поцелуями ступни с ярко проступающими синими венами, подобрался выше, к тонким лодыжкам. На Чу Ваньнине был тот же светло-серый костюм в тонкую полоску, теперь слишком свободный. Чтобы ласкать его ноги, Мо Жань подвернул штанины и шёпотом пообещал всё отутюжить, когда архитектор решит выбраться в этом костюме в свет. Чу Ваньнин буркнул что-то вроде «да никуда я не пойду».       Это было невыполнимое обещание. Они же прощались…       Оба они не смогли вспомнить, в чём в ту ночь был Мо Жань, и он остановился на белой майке и джинсах — в конце концов, он мог ходить так и в шестнадцать, и когда угодно. Чу Ваньнин слегка лукавил: ему стыдно было признаться в своих тогдашних фантазиях про острые подростковые коленки, а значит, какую-то часть их рокового путешествия Мо Жань пробегал в шортах.       Чу Ваньнин лёг на кровать, как в гроб. Мо Жань в своих робких поглаживаниях дошёл до бёдер архитектора, который, как и прежде, когда они занимались сексом не по его правилам (да и по его тоже), изображал труп. Никакого отклика под ширинкой не обнаружилось, и Мо Жань, упорно лаская его сквозь одежду одной рукой, второй принялся расстегивать пуговицы на рубашке, хотя, конечно, ему хотелось одним движением оторвать их все к чертям. Шея Чу Ваньнина представляла собой произведение искусства и спустя все эти годы, как тогда, когда Мо Жань косился на красивого дядиного друга в машине. А сейчас Мо Жань радовался, что ему позволяют целовать и нежно проводить языком по тонкой белой коже, не оставляя синяков, следов укусов и багровых полос от разнообразных удавок. Он, конечно, сходил с ума от одного вида этих кровоподтеков, его тело за годы жестоких игр привыкло реагировать возбуждением на вид синяков, но ему хотелось всё изменить, всё переиграть, всё начать сначала. Даже если это финальный аккорд — пусть звучит сладостно.       Быть нежным, бережным, аккуратным.       Только, целуя шею, ключицы и грудь архитектора, Мо Жань понял, что тот не просто привычно отстранён. Он напряжен так, будто у него пытаются выведать военную тайну. И пальцы его судорожно сжимают одеяло.       — Что мне сделать, чтобы ты расслабился? — прошептал Мо Жань ему на ухо.       — Уйти.       — Но…       — Ну, чего ты хочешь?! — Чу Ваньнин оттолкнул его и сел в постели. — Мы делаем то, чего ты хотел. Я ещё какую-то реакцию тебе задолжал?       — Если ты будешь так… — Мо Жань не смог подобрать слово. — Потом опять будет больно.       — Плевать. Просто продолжай, чего ты там придумал.       — Но тебе не нравится.       Чу Ваньнин раздражённо вздохнул.       — Мне вообще уже не нравится, когда ты меня лапаешь. Но если тебе это чем-то поможет — продолжай.       — Нет, я не… я не хочу. Я не хочу так.       — А разве могло быть иначе?! — хмыкнул Чу Ваньнин и глянул на него как-то странно.       — Ты… чего?.. Ваньнин, перестань, я же…       — Если хочешь меня трахнуть — трахай и проваливай отсюда!!!       — Что с тобой? — Мо Жань притянул его к себе, рискуя получить удар, прижал его голову к своей груди. — Мой милый, мне не нужно ничего, не нужно. Давай не будем, если ты не хочешь. Правда, это была глупая идея. Я… что ты делаешь?       Архитектор грубо отпихнул его и принялся спешно стаскивать с себя одежду.       — Ну, правда, я… — Мо Жань не находил слов.       — Раздевайся, — скомандовал архитектор. — Получишь то, чего хотел.       — Но не так…       — Ложись.       — Ваньнин…       — Ты же дрочил на то, что меня не раз отымел другой человек, — Чу Ваньнин запутался в рукавах, с раздражением дёрнул тонкую ткань, и раздался треск. — Ты всё время ноешь, что тебе нужен секс. А теперь…       — Нет, я… не ною... я просто...       — Тебе ничего не придётся делать. Хотел «первый раз»? Так я тебе покажу, как должен был выглядеть тот раз. Я был взрослым мужиком, который напоил и затащил в постель ребёнка. Ты всё перепутал, ясно? Это я воспользовался тобой. А ты подумал, что это любовь, дурачок, — Чу Ваньнина затошнило, когда он это сказал, но он упорно продолжал. — Сейчас у тебя не должно остаться вопросов. Сейчас всё будет однозначно. Ложись!..

***

      — Ваньнин, так ничего не получится, — решился сказать он. — Ой… не торопись и…       — Заткнись, — прошипел архитектор, продолжая совершать какие-то манипуляции с его членом.       Мо Жаню не было больно, но он даже видеть, даже представлять не хотел, как Чу Ваньнин пытается — чёрт возьми! — засунуть в себя его член. А этот член то ли в ответ на неловкие движения, скольжение рук, касания бёдер, то ли — в пику душевным мучениям своего обладателя неотвратимо твердел и тяжелел. Мо Жань пытался подумать о чем-нибудь мерзком, но предательский кусок плоти двигался меж ягодиц Чу Ваньнина, тёрся о его плоть, свободной рукой архитектор прижимал любовника к постели, и в душе Мо Жаня шевелилась бескровная, бледная надежда. Но стоило ему на миг подчиниться грубым движениям Чу Ваньнина, и тот резко, с усилием опустился вниз. Мо Жань охнул, его член преодолел сопротивление тела архитектора, к этому событию совершенно не подготовленного. Чу Ваньнин, стиснув зубы, впился ногтями в его плечо, и Мо Жань даже слова не сказал. А потом он ничего не мог сказать, потому что архитектор зажимал ему рот, жёсткими, дёргаными движениями то поднимаясь, то опускаясь. Насухую шло тяжело и почти болезненно, но ещё страшнее было думать, каково Чу Ваньнину истязать самого себя таким образом… его телом. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Судорожные вздохи, похожие на всхлипы. Ногти, процарапывающие красные дорожки на смуглой коже.       Теперь Мо Жаню хотелось скорее кончить. Может, тогда это прекратится. Может, тогда Ваньнин перестанет издеваться над ними обоими. Как, как он мог решить, что нужно — это?! Мо Жань зажмурился, чтобы позволить Чу Ваньнину больше не контролировать выражение лица, позволить гримасе боли исказить тонкие черты. Мо Жаню на грудь упала капля.       Слеза.       Это длилось целую вечность, и когда Мо Жань, к своему ужасу, испытал оргазм, Чу Ваньнин отпустил его и молча ушёл. В ванную, как понял Мо Жань по звукам текущей воды. Он открыл глаза, хотя предпочел бы зашить себе веки, ослепнуть, потому что тогда не пришлось бы видеть, что любимый его человек сотворил с собой, пытая и себя, и его. Мо Жань коснулся своего члена, и прикосновение это было неприятным, саднящим. Поднёс руку к глазам. Его сперма. Кровь Чу Ваньнина. На простынях, наверное, тоже. Кровавая клятва. Их кровавая клятва, о которой когда-то просил Мо Жань, ревнуя к Мотре.       Какая ж мерзость.       — Зачем ты так с собой? — вполголоса спросил Мо Жань, зная, что Ваньнин его не услышит. — Зачем ты так с нами?       И внутри у него всё оборвалось, полетело в непроглядную, жадную тьму, когда он понял, что после этого не будет никаких нежностей, никаких смущённых ласк, никаких стремительных поцелуев украдкой, переплетённых рук, бесконечно тлеющего желания, когда двое сплетаются в объятиях до тех пор, пока огонь желания не станет жечь невыносимо… Этого и не должно было быть. Они урвали кусок этой любви, преступники, выгрызли его острыми звериными зубами, то и дело припадая друг к другу окровавленными пастями. После того, как пьяный мальчишка целовал и кусал его, Его, глядя в широко распахнутые, немигающие глаза, после того, как этот же мальчишка с лёгкостью перевернул его на живот, чтобы было проще или… или… чтобы не смотреть ему в лицо…       Да если виноват тот, чья кровь хуже, то я, выродок, и подавно виноват!       Он так хотел быть виноватым. А связала их общая вина и общее же непризнание вины другого, связала крепче, чем проклятие, чем любовь.       Мо Жань в полутьме наткнулся рукой на что-то ворсистое. Шарф. Так значит, прощальный подарок… Разве он притащил этот шарф с собой в постель? Уткнувшись в этот шарф, он рыдал, как ребёнок, и никто не пришёл утешить его.       Чу Ваньнин, кажется, закончил смывать с себя следы их общего падения, что-то уронил, чертыхнулся, хлопнула дверь… видимо, ушёл курить. Мо Жань надеялся, что он вернется, они поговорят, но архитектор всё не шёл и не шёл, а Мо Жань боялся пуститься в погоню.

***

      У пруда, скорчившись среди теней и лунных отсветов, сидел кто-то в белом, но Чу Ваньнин по фигуре угадал, что это чёртов монах с Яблоневой горы, его шизофреническое альтер эго. Трава неприятно скрипела под босыми ногами, бетонные плиты, пока не совсем заросшие, ощущались ещё противнее. Чу Ваньнин, запахнув на себе белый махровый халат, подошёл к призраку ближе и опустился на колени рядом. В ноздри ударил запах болота и гнили, сладковатый, тошнотворный. Призрак нехотя повернул голову. Чёрная корка запеклась у него на губе, скула распухла. Чу Ваньнину не хотелось спрашивать, отчего призрак иной раз является ему избитым.       — Зачем ты над ним издеваешься? — спросил призрак.       — Я хочу, чтобы он ушёл.       — Он не сможет уйти, он тебе обещан.       — Мне или тебе?       — Теперь нет разницы.

***

      Утро принесло им ещё больше мучений, пожалуй, оно и разрушило тогда их странный союз — но ту алую нить меж ними, что окрашена была кровью, разорвать не смогло бы ничто. Где был Чу Ваньнин всю ночь, Мо Жань не знал, хотя на рассвете услышал его шаги и старательно делал вид, что спит, надеясь, что архитектор коснется его лица, пригладит бровь. Чу Ваньнин этого не сделал. Сквозь ресницы Мо Жань видел худую фигуру в белом, окутанную голубыми отсветами утра; Чу Ваньнин оглянулся через плечо, решил, что единственный возможный свидетель крепко спит, и сбросил с плеч халат. Мо Жань крепче закрыл глаза. В семь утра он смирился, встал, принял душ, едва не расцарапав себя в паре мест вдобавок к царапинам, которые оставил архитектор — хотелось смыть с себя этот кошмар. Уронил вещи, когда одевался, в лужу воды на полу — руки дрожали, перед глазами летали мушки. В зеркало ему смотреть не хотелось, не хотелось видеть там себя обыкновенного, только не выспавшегося, будто ничего не случилось, будто всё хорошо. Но он хотел себя вести так, будто ничего не случилось — только так можно выжить в войне Чу Ваньнина с самим собой. Мо Жань был всего лишь невезучим гражданским, попавшим под обстрел.       Когда он пришёл на кухню, Чу Ваньнин не смотрел на него и, прислонившись к стене, вертел в руках свою пустую чашку. Он был в узко скроенном чёрном костюме. Кажется, не спал всю ночь — синяки под глазами свидетельствовали об этом.       — Ты меня теперь ненавидишь?       — Что? — переспросил Мо Жань, замерев.       — Ты должен меня ненавидеть за то, что вчера было. Ты хотел другого.       — Да, — тихо ответил Мо Жань. — Я хотел другого. Но…       — Как это называется?       — Что?..       — Как называется секс, к которому тебя принудили? — безжалостно спросил его архитектор.       Мо Жань знал, что нужно ответить. Но говорить этого он не собирался.       — Ты… ты же меня не… Ваньнин, не придумывай. Не придумывай ерунды, всё было не так, это же я затеял, я… я не… я не хочу считать это…       — Чем?       — Не надо.       — Ну, чем?! Скажи!       Мо Жань глубоко вдохнул и подошёл к нему вплотную, не оставив воздуха между их телами, опустил голову ему на плечо. Почему-то было очень больно — физически больно, будто из архитектора торчали иглы, как у кактуса или дикобраза. Чу Ваньнин не шелохнулся, не подался вперед, к нему, но и не отогнал.       — Я хотел тебя всю мою взрослую жизнь, — прошептал Мо Жань ему на ухо. — Каждую секунду, каждое мгновение. Когда мы были в разных странах, когда я был с другими, всё равно… был ты. Я был твоим с той минуты, как ты… мне было лет двенадцать?.. Мы говорили с тобой о доме… Об этом доме, которого ещё не было. Я болел, ты коснулся моего лба, и я… я знаю, что влюбился в тебя раньше, чем вообще узнал, что это такое. Нет, я был твоим с рождения… и… ты… имеешь полное право делать со мной…       Чашка разлетелась на осколки от столкновения с полом, но теперь у Чу Ваньнина освободились руки, и он всё-таки воспротивился этому потоку нежности.       — Да что за пиздец!..       Мо Жань был намерен стоять на своём до конца. Нет уж. На сей раз этот кот от него не избавится, пусть хоть глаза выцарапает.       — Я знаю, чего ты хотел вчера ночью и как ты это называешь. И ты хочешь, чтобы я осудил тебя, возненавидел и оставил. Ваньнин, я пытался тебя возненавидеть, пока жил с Сун Цютун. Правда. Она заставила меня читать тот форум и говорила, что ты… Что я должен считать тебя плохим человеком. Но я тебе этого не дам. Я неспособен по-настоящему тебя ненавидеть, просто мне больно. Говори о себе и обо мне всякие гадости, бей меня, унижай, мне просто будет больно, и всё. Но я приму эту боль, потому что, если ты сейчас можешь дать мне только её… пусть будет так. Но, Ваньнин, я пройду ради тебя через ад, даже если этот ад устроишь ты сам, даже если мы оба сгорим в нем дотла. Потому что ты единственный человек… ты всё, что у меня когда-либо было. И ты всё, что у меня есть, ты всё, что у меня осталось, ты — всё, чего я когда-либо хотел. Ты дал мне больше, чем моя семья, друзья и жена. И если ты…       — Ты стал слишком много болтать. Пытаешься убедить себя самого? — перебил его Чу Ваньнин.       Глаза с воспалёнными от бессонницы и, наверное, слёз веками смотрели холодно.       — Ты ничего лучше не мог сказать?       — Как бы назвала твоя жена то, что случилось вчера? Она умеет верно подбирать слова.       — Она ничего не понимает. Никто не понимает.       — Ты ведёшь себя…       — Как ребёнок? — подсказал Мо Жань, но неправильно.       — Как маньяк.       — Прекрасно! Да, я маньяк! Только это я готов сидеть у тебя на цепи в подвале, лишь бы…       — У меня нет подвала.       — Какое упущение. Что ты на меня так смотришь?! Не уйду я.       — Даже если я сделаю это ещё раз? И ещё несколько?..       — Нет, я тебе этого больше не позволю. И себе тоже.       — Ты позволяешь себе жить со мной, будучи женатым на моей названой сестре, — припечатал Чу Ваньнин и развернулся, хрустнув осколками под домашней туфлей.       — Я живу с человеком, который мне нужен. А ты куда? Тебе нельзя на работу.       — Что значит — нельзя? Теперь я на цепи?       — Ты заебал всё за меня решать. Я тоже могу решать за нас обоих. Ты в таком состоянии не пойдёшь на работу. Ты там стоя работать собрался? Что ты с собой сделал? Могут быть последствия, и уж лучше…       — Как будто ты не трахал меня без смазки!       — Я… я ненавидел это делать — Мо Жань споткнулся, решимости у него поумерилось. — И… я такого больше не допущу.       Чу Ваньнин криво ухмыльнулся, и ухмылка эта напугала Мо Жаня. Что… что он сейчас…       — А нахрена ты мне тогда сдался? — звенящим тоном спросил архитектор. — Я что, из жалости должен тебя терпеть? Ты же согласен на любое дерьмо. Ты вчера что, не мог сопротивляться? Ты здоровый мужик. Ты меня на голову выше. Ты будешь терпеть побои, оскорбления, изнасилования, изменять жене, позорить нас троих, лишь бы… что? У тебя есть хоть капля самоуважения? Ты прав. Ты ничего из себя не представляешь. Мне плевать на то, откуда ты родом, я сам не лучше. Но ты же… ничтожество. Ты даже в шестнадцать лет был больше похож на живого человека, чем сейчас. Ты явился, чтобы всё лето выносить мне мозги своими сентиментальными бреднями? Тебе поговорить не с кем? Любовь! Ха! Да ты просто не в состоянии взять ответственность за свою жизнь, вот и тащишься за мной. Нет, Мо Жань, скажи, будь я… жирным пятидесятилетним уродом в прокуренном свитере, не стиранном никогда в жизни, и с пальцами, вечно измазанными графитом, говорил бы ты мне про любовь? Так любовь ли это? Или тебе просто не противно? Хотя должно быть, но… ты же настолько лишён чувства собственного достоинства, что ляжешь в постель с любой шлюхой. Ну и зачем ты мне?       Чу Ваньнину хотелось откусить себе язык и выкинуть его в окно. Выражение лица Мо Жаня этому способствовало. Но, что ж… если даже физическое насилие не приносит результата… придется проявить ещё большую жестокость. Мо Жань пытался сопротивляться.       — Ты говоришь мне это, чтобы я ушёл. Потому что ты придумал, что мне без тебя будет лучше.       — Мо Жань, это в твоей голове, очнись! Это ты придумываешь мне оправдания. Но нет! Я не хочу тебя видеть. Я. Больше. Тебя. Не. Хочу. А это... всё, что нас связывало.       Мо Жань, борясь с таким головокружением, словно он летел на вертолёте, нервно сглотнул, отвернулся на миг и ответил:       — Мне пора на работу. Я не отменил занятия.

***

      Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Худая фигура в заляпанном кровью белом ханьфу кружилась на бетонных плитах, заросших травой. Звенела серёжка в ухе, оборванная цепь на лодыжке, звенела подвеска на шее, звенело в ушах. Раз, два, три. Они приходят, умоляя о любви, они умирают, убитые этой любовью. Топятся в прудах, травят себя дурманом, пускают алые реки из запястий, находят самые крепкие объятия, какие есть на свете — петлю на шее. Но все они не те.       Кроме него.