Eternal Lullaby : 10
14 июля 2025 г., 14:21
And oftentimes, to win us to our harm,
The instruments of darkness tell us truths,
Win us with honest trifles, to betray's
In deepest consequence.
William Shakespeare – Macbeth
***
Солнечный свет безжалостно хлестал в окно, забирался Мо Жаню под ресницы. Во рту пересохло, голова болела. Но ладонь, лёгшая ему на лоб, была панацеей. Это прикосновение — и все страдания отступили. — Эй, а тебе не пора вставать? — прозвучал чуть насмешливый голос Чу Ваньнина, и голос этот тоже нёс исцеление. — У меня сегодня выходной, — ответил Мо Жань и не позволил ему убрать руку. Пока они прикасаются друг к другу, события прошлых дней — да и прошлых лет — не имеют значения. Чу Ваньнин всё же высвободился, но лёг рядом с ним. У Мо Жаня зашлось сердце. Он… сожалеет о случившемся? Передумал? Как понять этого человека? Нет, к чёрту, не нужно его понимать, нужно пользоваться моментом. Мо Жань придвинулся поближе к нему, и так, вдвоём, они лежали на кровати архитектора, будто она была узкой-узкой, и тому, кто первым отстранится, грозит позорное падение на пол. — Ты зачем вчера напился? Мо Жань, в самом деле! Не вставай на эту дорогу. — Не буду. Прости. Ой, у меня изо рта, наверное, пахнет… — Да чего мы только вместе не пережили… нашёл, чем меня смутить, — угол рта Чу Ваньнина чуть дёрнулся, но улыбкой эта нервная усмешка так и не стала; он помрачнел и внимательно глянул на Мо Жаня. — Голова болит? Тошнит? Я принёс тебе таблетки. Собираюсь сварить суп, но ничего не обещаю. — Не нужно, просто… Ваньнин, прости меня. Как ты меня вчера нашёл? — Ты же сам нашёлся, забыл? Ещё и весь в грязи. Пришлось тебя раздеть перед сном. — О, ты меня раздевал… — Фу, Мо Жань! Давай без пошлых шуточек. Мне нужно серьёзно с тобой поговорить. Прямо сейчас. Под эти слова они немного поборолись, потому что архитектор хотел встать, а Мо Жань ему не позволял, потому что знал — если уж этот злой кот надумал к нему ластиться, отпускать его нельзя. — Мы уже вчера серьёзно говорили, — обиженно сказал он, когда архитектор всё-таки высвободился из его рук и сел на кровати на почтительном расстоянии. Эти десятки сантиметров Мо Жань ощущал как непреодолимую бездну. И у него чудовищно болела голова, так что никаких разговоров он не хотел, а хотел быть бедным-несчастным мальчиком, которого можно или ласкать, или ругать. Он променял бы миллиард долларов на слипшиеся конфеты из бардачка. — И напился ты именно поэтому… Но, Мо Жань, ты был прав. Всё, что я сказал и сделал, было для того, чтобы ты ушёл. Я никогда не думал так о тебе. Ты... прекрасный человек. Талантливый, добрый, великодушный... — Ты был жесток. — Да. Я… был жесток. Мо Жань, я… — Тебе ведь тоже больно. Тоже плохо без меня. — Невыносимо, — сказал вдруг Чу Ваньнин, опустив голову, и чёрные волосы скрыли его лицо. — Ваньнин… — прошептал Мо Жань в ответ, а сам думал, что невыносима тут и нежность, и раскаяние, и любовь, и трагическая красота этого человека. Ещё один день. Они не расстались вчера. И даже если расстанутся сегодня вечером, есть ещё один день. — Но ты… это ведь не причина, чтобы и твоя жизнь закончилась вот здесь… вот так. Со мной. — Моя жизнь заканчивается, когда тебя нет рядом. — Это… — Одержимость? Пусть так. Но это мой кислород. — Возможно, я дышу твоим углекислым газом. Блин, выходит, я растение... какую же чушь я несу. — Ваньнин! — повторил Мо Жань потрясённо. Что, что ещё он скажет? «Люблю»? Он скажет это? Если он скажет «люблю», мир рухнет и погребёт их навеки в руинах. И тогда они уже точно не разлучатся. — Но я… Мо Жань, я столько зла тебе причинил, я… Мо Жань, охнув на резкий приступ головной боли, всё же поднялся с постели, подобрался ближе к нему, обнял, не встретив сопротивления, прижал к себе. Новый виток, да? Всего лишь новый виток этой проклятой спирали. Значит, у них теперь будет тот самый «медовый месяц», а то и не один. — Этот Учитель был неправ и преподал мне слишком жестокий урок, — заметил он. — Этот Учитель не надеется на прощение, но умоляет о возможности искупить вину, — сказал Чу Ваньнин совсем уж невообразимое. — Что с тобой случилось за эту ночь? — Ночь была долгой и тёмной, Мо Жань, многое случается такими ночами. Я… думал, что ты… — Что я наконец-то тебя оставил? Что ты победил? — Да. — Ты сидел, смотрел в окно, дрожал от холода и думал, как ты будешь жить без меня. Ты проиграл, глупый ты старый извращенец. Тебе не придётся. Ты же вечно пытаешься проверить, буду ли я любить самую худшую твою версию. А я знаю, какой ты на самом деле. И я буду любить все твои версии. Дурак, я твой. И всё чертовски сложно. Но, чтобы не усложнять… я прощаю тебя. За всё, что ты делал и сделаешь в будущем. И… Ваньнин, теперь только не уходи от ответа… — Да? — Мне тоже нужно твоё прощение. Не нужно ничего другого. Мне не нужна определённость, не нужно твоё… позволение остаться. Мне нужно твоё прощение. — Мальчик мой, за что? — За то, что я сделал. Когда мне было шестнадцать. Нет, сейчас помолчи, — Мо Жань прижал пальцы к его губам. — Я хотел… я влюбился и не знал, что это такое. Я не понимал, почему меня к тебе тянет, почему я думаю о твоём запахе, твоём теле… и, наверное, я сошёл с ума. Но если бы я понимал, что чувствую, я бы этого не совершил. Это было… это было преступление, Ваньнин. Прости меня, чтобы я мог жить дальше. Чтобы мы могли. Я буду искупать свою вину каждую секунду, правда, но... позволь мне. И моя измена, и мой брак... посади меня на цепь, возьми меня в рабство. Но дай мне эту возможность и... — Глупый ты ребёнок. — Прости. — Если тебе так будет легче, я… я тебя… ПРОЩАЮ ПРОЩАЮ ПРОЩАЮ Если бы Мо Жань не был так ранен этой любовью, он бы заметил некоторую неестественность реплик своего Учителя, будто то были не слова Чу Ваньнина, желчного и язвительного, а его собственные, Мо Жаня, слова, какие бы он вложил в уста любимого человека. Но Мо Жань был ранен, раздавлен, выпотрошен этой любовью, а оттого не заметил даже, что и волосы у Чу Ваньнина длиннее, чем то было на самом деле.***
Они встретились глазами, одинаково тёмными, и Чу Ваньнина парализовал ужас. Он просто стоял на пороге пагоды и смотрел на то, как его двойник гладит по щеке спящего Мо Жаня, уютно устроившего голову на коленях у этого подлеца.***
Вечером после работы Мо Жань кое-как отбился от сочувственных вопросов Лин-эр, которой, кажется, родители так и не купили футболку по размеру. Получил нагоняй от начальства за помятый внешний вид и невнимательность, постоял с низко опущенной головой, а потом задался вопросом — куда идти? К жене? Мотру он видел часто — они работали в одном здании, и, в общем-то, ничего неожиданного от неё не ждал. Возвращаться на «Алый лотос» ему не очень-то хотелось. Нет, ему хотелось вернуться к Учителю, обнять его ноги, положить голову на колени — здесь было его место. В небе, полном звёзд, ему нужна была только одна — Юйхэн. Однако прошлая ночь и утро принесли ему столько боли, что сил преодолеть её не было, его душевные язвы раскрылись, зудели и кровоточили. У Мотры был бы ответ. У Мотры всегда и на все был ответ. Но Мо Жань сидел на остановке и пытался убедить себя в том, что всё, что совершил Чу Ваньнин, происходило от большой, непонятной прочим людям любви. Страдания были щедрым подарком, Чу Ваньнин отпускал его, швырял, как в океан, в огромный мир, где Мо Жань мог творить, работать, учиться, быть мужем и — впоследствии — отцом, быть кем угодно. Но Мо Жань был из тех, кто не умеет плавать в житейском океане, и все богатства мироздания были ему без надобности, если их нельзя разделить с Чу Ваньнином, а разделить с Чу Ваньнином он был готов сырой запах и плесень «Алого лотоса», как величайшее сокровище. И в этот час не иначе как злые силы послали ему парня, которого он абсолютно не помнил — и парень этот сказал: — Опа, крошка Мо! Давно не виделись! А потом они пошли выпить за встречу.***
— Что с ним? — выдохнул наконец архитектор. Совладать с собой он не мог. Призрак хитро улыбнулся и положил узкую ладонь Мо Жаню на глаза. Яблоня шумела, путалась ветвями в сизых ночных облаках. Порыв ветра — и на них хлынул свет жуткой оранжевой луны. Призрак улыбался, и Чу Ваньнин видел, что это мертвец, мертвец — чёрные провалы глаз, лишённые десен зубы, тонкие пальцы, плотно обтянутые серой кожей… и шелка, трепетавшие на ветру, шелка, расписанные журавлями и лотосами, превратились в лохмотья. — Спит и видит прекрасный сон, в котором может целовать тебя. — Отпусти его. — Зачем? Он же счастлив. Ты разве не хотел, чтобы он был счастлив? Ты не для этого его мучил? — Ты… так, нет, тебя не существует. Ты просто результат моей наркотической зависимости. Сейчас я… Чу Ваньнин припоминал, что укус хорошо действует в таких ситуациях. С Мо Жанем же сработало? Он несколько раз укусил себя за руку, но монах исчезать не собирался и сочувственно спросил: — Не помогло? — Да ты издеваешься.***
Они выпили за встречу. Они выпили за дружбу. Они выпили за художественное образование. Они выпили за мебельное производство. Они выпили за лето. Они выпили за предков. Они выпили за Си Цзиньпина. Пытаясь восстановить в памяти события того вечера, Мо Жань сумел вспомнить только одинаково мерзкий вкус всего, что они пили, головокружение, хруст чипсов и остроту колбасок, которыми они закусывали, кислую волну, поднимавшуюся в желудке, когда он блевал после этой пьянки за баром, а потом был провал в липкую черноту, из которой он вынырнул, когда скользкая ступенька под ногой его подвела, и он чуть не упал с лестницы, ведшей к пагоде на Яблоневой горе. О, он не намерен был просить любви! Он намерен был спросить с проклятого монаха, существовавшего лишь в городских легендах, за эту несчастную любовь. Как всё так вышло?! Но когда он добрался до вершины, оставив позади свет парковых фонарей и городские огни, он упал перед яблоней на колени и прокричал, что пришёл отдать свою жизнь за эту любовь. — Что ты здесь делаешь? — спросил его кто-то из-за спины. Мо Жань обернулся, перед его глазами журавли заскользили по белым шелкам, он увидел бледные узкие ступни, запачканные землей, и — о боже, Учитель искал его, бегал по этому лесу босой, в легком халате, как же так! — приник к его ногам, умоляя, рыдая, разбрасываясь клятвами…***
Учитель стоял на пороге пагоды в лакированных «оксфордах» и клетчатой пижаме, в которой теперь ходил дома. Волосы его были забраны в хвост на затылке, потому что во время работы они ему мешали. А работал он перед сном потому, что напиться ради забвения боялся — где бутылка водки, там и две, и кто знает, что придет ему в голову потом? Но проект нужно довести до конца, а после — хоть потоп. Потоп-то его и отвлёк. Сначала он в полном изумлении смотрел на то, как вода стремительно заполняет дом, как тонут в ней упаковки от чипсов, жестянки от дешёвого алкоголя и разбросанная где попало одежда. Потом, опомнившись, он помчался в ванную и обнаружил, что с трубами всё в порядке. Что-то коснулось его ноги, и он увидел чёрную прядь, извивающуюся в воде, длинную, как щупальце — и как щупальце она опутала его лодыжку, потянула прочь… Чу Ваньнин устало подумал, что галлюцинации начинают ему мешать. Обострение — неудивительно, и всё же… нужно набраться смелости и поговорить с отцом. Старый дьявол точно знает толковых психиатров. Прядь не отставала, хотя он пытался вырваться. Она повлекла его к двери и, открыв её, он увидел, что река чёрных волос тянется прочь по улице, далеко-далеко. Пришлось подчиниться её течению.***
— Он пришёл ко мне, — шелестел призрак в унисон с шорохом листвы над головой. — Сам. Когда ты выгнал его впервые. Он просил у меня твоей любви. Как его мать просила у меня любви его отца. Он обещан отшельнику в белом. И я привёл его к отшельнику в белом, у которого, в отличие от меня, ещё есть настоящая плоть и кровь. — На беду. — Я ждал мою любовь по эту и ту сторону смерти, и он пришёл. Какая разница, пришёл он к тебе или ко мне? Ты отвергаешь его, воля твоя. Но тогда я получу его. — Как… что ты сделаешь? — архитектор не узнавал своего голоса. — Ты и сам знаешь, так ведь? — Ты убьёшь его? — Нет, — снова лукавая улыбка. — Не я. Чу Ваньнина затошнило. Ему и так было дурно, а теперь… Ему никогда и в голову не приходило — по крайней мере, всерьёз — что Мо Жань мог бы умереть. Он был в состоянии жить без Мо Жаня в своей постели. Он сумел бы смириться с тем, что все неправильно готовят рисовые шарики. Он даже уговорил бы себя забыть тепло его тела, нежность кожи, ласковый взгляд, но… Но мир, где Мо Жаня нет, вообще нет, совсем, лишь воспоминания о нем и тяжкий груз вины, снять который невозможно… Мир, в котором Мо Жаня не будет, и не будет из-за него… Чу Ваньнин никогда не верил в то, что чувства этого мальчика к нему глубоки, считал их блажью, заблуждением, чем угодно. Желая контролировать всё на свете, будучи помешанным на власти, как верно заметил Император, он всё же безалаберно снимал с себя ответственность за чувства Мо Жаня к нему, ранил его снова и снова, больнее и больнее, лишь бы не признавать, лишь бы не допускать и мысли, что жестоко играет с такой чистой, самоотверженной любовью. Но в последние недели Мо Жань и правда вёл себя странно. Как аддикт, Чу Ваньнин сказал бы, что так стирается в человеке всё человеческое, и становится важна только боль, которую он тщетно стремится утолить — алкоголем, покупкой десятого белого пиджака, наркотиками, сексом, работой… Любовью. Но Чу Ваньнин словно не замечал этой аддикции в полной мере. Он занят был болью своей, он купался в отвращении к себе. Он не заметил, что случилось с Мо Жанем. И это было самое страшное открытие в его жизни. Страшнее, чем обнаружить на старом материнском фото, что общих с ней черт не так уж много, а значит, они есть кое с кем другим. Они, наверное, и правда были, эти общие черты. — Я не могу принять его обратно, так нельзя, — Чу Ваньнин растерянно озирался по сторонам, будто из тьмы мог прийти ответ. — Мы погубим друг друга. Я… я хочу, чтобы он жил. Долго. Счастливо. Я… — О чём ты хочешь меня попросить? — Не забирай его! — Я и не заберу. Он принадлежит тебе. Но я — это ты, только в другой истории. Живым он будет принадлежать тебе. Мёртвым — мне. Выхода у него нет, он проклят родной матерью. Разве это проклятие можно снять? Это сон, это сон, это галлюцинация. Что бы он ни сказал — это полная ерунда. Он — и он сам, и призрак. Безумие его причудливо, стоит признать, но — всего лишь безумие. Потерпеть пару часов, и приступ закончится, поутру он придет в себя под яблоней, может быть, его обнаружат какие-нибудь туристы, предложат воды, спросят, нужна ли помощь. А после… он подумает, как жить дальше. И Мо Жаня здесь никакого нет, он не вернулся вечером даже за вещами. Ну, в конце концов, Мотра купит ему новых рубашек. Но Чу Ваньнину никак не удавалось заболтать себя. Звуки и запахи, дуновение ветра, влажный вечерний воздух и стрёкот цикад были совершенно точно настоящими. Он опустился на колени рядом с призраком, поёжившись от гнилостной вони, и погладил Мо Жаня по тёплой смуглой щеке. — Я… ничего не знаю о проклятиях. А если мы оба будем мертвы, ты и я? Что тогда? Он будет свободен? — Ты сам-то понял, что спросил? — призрак усмехнулся точно так же, как умел сам Чу Ваньнин. — Он умрёт минутой позже тебя. — Но… нет, он… он сильный мальчик, у него есть семья, жена, он… сможет это пережить… но… Что мне делать? — Чу Ваньнин сдался. — Смирись и уходи. Прекрати его терзать. Ты ничего не исправишь, никому не принесёшь облегчения, но ты можешь закончить эту пытку сейчас. — Я… — Говори, говори. Где ещё ты осмелишься это сказать? — Я не могу распоряжаться чужой жизнью. И тут призрак расхохотался, как сумасшедший. Впрочем… почему бы и ему не быть сумасшедшим? — А чем ты занимался все эти годы?! Не ты ли всё решал за него? Вот теперь и решай — оставить его в том прекрасном мире, куда он стремился всем сердцем, в мире, где ты будешь вечно любить и ласкать его... в мире, где оба вы, забыв прежние обиды, будете баловать друг друга, где ты позволишь ему всё, о чём он мечтает... где вы уедете в своё королевство у моря и будете держаться за руки, глядя на закат, где никто не стареет и не умирает, где никому больше не больно... или… пусть видит этот сон каждую ночь, когда вы не вместе, и каждое утро вспоминает, что тебя нет рядом с ним. — Разбуди его. Призрак приподнял брови и напомнил: — Ты обрекаешь его на страдания. — Я снимаю с себя ответственность. — Разве? — Я решил, что он будет жить дальше. Не в прекрасной иллюзии. В этом мире. Грязном, жестоком, холодном мире, где ему придётся… страдать, потому что это и есть обыкновенная земная жизнь. Но он сам будет решать, что делать с этими страданиями и обыкновенной земной жизнью. Я решил, что решать будет он. — Что ты готов отдать мне за это? За твою любовь он пожелал расплатиться со мной своей жизнью, не зная, вот глупыш, что его жизнь и без того ему не принадлежит. Предложи цену выше за его страдания! — Чего ты хочешь? — О, — монах мягко сдвинул руку, и теперь она опасно лежала у Мо Жаня на шее, а острые синие ногти впивались рядом с голубой жилкой. — Об этом меня никто никогда не спрашивал. — Не думал, что первым я буду у шизанутого монаха танской эпохи. «Шизанутый монах» стряхнул с плеча опарыша и снова обнажил в улыбке жуткие зубы. Он молчал, размышляя, и архитектор ждал. Ждал он не ответа призрака, а рассвета, момента, когда спадёт морок, когда всё это кончится. Но Чу Ваньнин не знал одного — как и все, кому довелось заключить договор с призраком Яблоневой горы. Призрак, безусловно, не был лжецом, как и сам Чу Ваньнин. Но и сделки заключать с ним не следовало.
