Doing Something Unholy : 8
27 марта 2025 г., 19:37
Instead of hello just a noise
The number's right, this voice is wrong
It's killing time, I have no choice
What will happen to me
Tell me which love's killing the mercy
A dead man's swimming over the sea
He won't to be (the one who will feel you)
And One — Killing The Mercy
***
— Откуда ты это взял? — Это не я, это зелёный, — Император поставил иглу проигрывателя на дорожку виниловой пластинки и прибавил звук; сквозь шипение донеслась знакомая мелодия, и Чу Ваньнин приподнял бровь, но не произнёс ни слова. — Сказал, это для создания атмосферы. Вот странный человек! Чу Ваньнин представил, как любители порки развлекаются под аргентинское танго. Ему стало смешно. — Знаешь, что это за музыка? — спросил он Императора. — Ну, что-то вроде… музыки твоей молодости? — Пьяццолла написал это в середине семидесятых, а я родился в семьдесят восьмом! Ну, наверное. — Почти угадал, — хихикнул Император. — Госпожа Чу Фэй, а не окажете мне честь? Я, правда, давно не практиковался. — Уже упомянутый мной Пьяццолла считал, что… — Мы будем танцевать или нет? Вот так впервые в жизни Чу Ваньнин танцевал с человеком, который… по-настоящему умел танцевать; вот так впервые за несколько месяцев добровольно и с удовольствием отказался биться за контроль. В юные годы он считался хорошим танцором — вечеринки, студенческая самодеятельность… Но этот повод для гордости был растоптан тяжёлыми ботинками Императора, который в них, несмотря на свой вес и плотную мускулатуру, двигался неожиданно легко и быстро, и в его сильных, уверенных руках Чу Ваньнин понял, что даже не пытается вести. Он был всего лишь тонкой травинкой в бурном потоке этого танца. Они немного поборолись за мужскую партию, запутались в ногах, и Чу Ваньнин уступил. В конце концов, нужно позволить и Чу Фэй потанцевать. Пришлось вспоминать события пятнадцатилетней давности, женскую партию… Кто был его партнёром по танцам? Впрочем, он никогда прежде не танцевал танго на каблуках. Уж лучше пусть Император служит опорой. — Где ты этому научился? — Папа оплатил уроки, когда я ещё учился в школе. Мама разрешила при условии, что я буду хорошо учиться, но мне быстро надоело. Я освоил основные шаги и попросил оплатить мне дополнительный английский. Тут уже разногласий не возникло… Оп! Дух Тыквы заглянул в зал, но они его не заметили; он вздохнул, ушёл в свою «приемную», вернулся с табличкой «не беспокоить» и повесил на дверь. У Чу Ваньнина кружилась голова от того, что Император в этом танце с ним делал. А делал он что-то… не танцевальное. Руки Императора скользнули вниз, сорвавшись с его талии, пальцы болезненно вжались в ягодицы. Чу Ваньнин не заметил сам, как танец превратился в жестокие, грубые ласки. Язык Императора пробился в его рот, напоминая об иных органах и иных отверстиях. Они так тесно прижимались телами, что бедро Императора смело толкнулось между бёдер архитектора, и оба они чувствовали возбуждение друг друга. Под кожаными штанами Императора ощущалось то, что уже пару раз побывало у Чу Ваньнина во рту, и с тех пор пугало его больше, чем влекло. Но он и сам был готов прямо сейчас… прямо здесь… Он опустился на колени и потянул Императора за собой…***
— Нет, — вдруг сказал Император. — Почему? — Не хочу здесь. Это… это не сессия, это что-то другое, понимаешь? Я скажу тебе адрес… — он задумчиво потёр переносицу. — Отец сейчас занимается нашим заводом в Шаньдуне… мама читает лекцию в какой-то бизнес-школе… так что… — Хочешь поразвлечься со мной, пока родителей нет дома?.. — хмыкнул архитектор. — Я что, твоя школьная подружка?.. — Пусть так, — Император взял себя в руки и поднялся, оставив его лежать. — Дело твоё — приезжать или нет.***
Чу Ваньнин лежал на полу и смотрел в потолок. В ушах у него шумело, холодок полз по пальцам. От потолка недавно отвалился кусок штукатурки. Ужасное место. Принять предложение? В конце концов, Император… Император совершенен. Совершенен. Поразительно красив, как картина прекрасно вышколенного, хоть и лишённого подлинного дара художника; он умеет казаться опасным, умеет приводить в ужас и восторг. Но вот беда, в каждом движении, в каждом слове этот самопровозглашенный Император с усердием отыгрывает роль. Потом он раскладывает на тумбочке, на матрасе, на клеёнке влажные салфетки, заживляющий гель, мазь от натёртостей и прочую ерунду, которую Чу Ваньнин всегда гордо отвергал; задаёт штатные вопросы, как психотерапевт после сессии. Это чертовски портит впечатление. Только что ты «грязная сука, достойная вылизать его ботинки» («А хорошие берцы, интересно, что за бренд», — думал архитектор в процессе), потом тебя трахают дилдаком до предобморочного состояния на полу, а через десять минут — изволь доложить, не болит ли у тебя задница. Чу Ваньнин пришёл в «Тыкву-развратницу», чтобы истязать себя чужими телами, а не отвечать, как он себя чувствует. Скользить, не приходя в сознание, в океане боли, унижения и страданий было легко и приятно. И бе-зо-пас-но. Впрочем, в Императоре, молодом, красивом, сильном и исполнительном, имелся ещё один, однако столь же значительный недостаток. Это был не Мо Жань. Он не гладил Чу Ваньнина по волосам украдкой, думая, что тот спит, не рыдал, когда их игры кончались кровью и разрывами — «прости меня, прости меня, прости!», не целовал его в плечо или в щёку, быстро, торопливо, всегда боясь, что большей нежности ему не позволят. И сам не разрешал ничего вне договоренностей. Им невозможно было манипулировать. У него имелись, чёрт побери, ГРАНИЦЫ. «Нет» у Мо Жаня означало «нет, но если ты хочешь…». «Нет» у Императора означало «нет». Чу Ваньнин говорил себе, что так лучше. Что поступает правильно, выгнав Мо Жаня из «Алого лотоса», из обители тьмы, прорастающей чёрными цветами в их душах. Он говорил себе, что несколько лет просто издевался над человеком — и это нужно было прекратить. Мо Жаню не место в его жизни. По крайней мере, в его постели. Но он скучал. Он бросился бы в объятия к кому угодно, лишь бы не мечтать о Мо Жане. Со временем не становилось легче. Со временем утих гнев, стёрлась обида, осталась лишь тоска, лишь ядовитая мысль — что, если бы мы… Он устал. Он признал, что страдает, что в его сердце нет такого большого куска, что оно разбрызгивает кровь как придётся вместо того, чтобы дисциплинированно и с усилием гнать по венам. И ему как будто бы не хватало собственной крови. А водка не могла её собой заместить. Он отказался от очередного, теперь заграничного проекта. Формально — пожалев Сюэ Мэна. Тот несколько раз жаловался на боли в животе, потратил уйму денег на обследования, не нашёл никакой причины и получил рекомендацию больше отдыхать. Однако отказ бюро от этого проекта расстроил его ужасно — «Учитель, я подвёл вас», и Чу Ваньнину пришлось провести полночи в поисках какой-нибудь гадости о заказчике в интернете (гадость эту он отыскал и предъявил Сюэ Мэну, приврав для убедительности). Чу Ваньнин всегда говорил на публику, что у него высокие этические стандарты, пусть никогда и не верил своим словам. Но на деле сил не было у него, а не у Сюэ Мэна. И рекомендация отдыхать не помогла бы. Центр исполнительских искусств, смотровая площадка и китчевый (немного Босха, немного Сеносиана, немного де Сен-Фалль) парк в соседнем городе — маленькие, почти благотворительные проекты, не прогремевшие на весь мир архитектурной революцией, но дорогие его сердцу; они ему изумительно удались. Он был ими доволен. Технопарк тоже вышел неплохо, несмотря на все препоны и сложности, хоть на открытие он и не приехал, не испытывая по этому поводу никаких чувств. И теперь… Ему не исполнилось ещё и сорока, он был в возрасте, когда многие знаменитые архитекторы только начинали свой путь. Но он хотел всё закончить. Поэтому он возвращался к Императору. Всякий раз — даже если хамил ему, выговаривал, разглагольствовал о том, как недоволен и не удовлетворён, даже если его выворачивало, даже если он рыдал потом, даже если опаздывал на работу, потому что напивался после сессии. Он позволил бы Императору делать всё, что угодно. И если бы Император переломал ему пальцы — Чу Ваньнину снилось с недавних пор, как прекрасный тиран в чёрном ломает ему пальцы, ревнуя к струнам гуциня; быть может, наложились рассказы Хуайцзуя о хунвэйбинах, — если бы отрубил руку, если бы выбил глаз, перерезал горло, это не имело бы ни малейшего значения. Но что толку фантазировать? Император был нудным вчерашним школьником, сдавшим гаокао не лучше всех в классе, но вполне достойно, и, как многие умные юноши, как сам Чу Ваньнин в двадцать лет, думал, что знает всё лучше этих взрослых. И может поучать каждую заблудшую душу с высот своего юношеского самолюбования. Тьфу. Но, может быть, сейчас и правда случилось… что-то другое? Может быть, и это бессердечное дитя способно хоть на какие-то искренние чувства? … — Что-то не так, Джинни? — А, — Чу Ваньнин глянул на Духа Тыквы, примостившегося рядом на корточках. — Голова закружилась. — Кофе? — Отлежусь, спасибо. Расскажи мне об этом мальчике, Императоре. Что ты о нём знаешь? — Не имею права разглашать. Но он пришёл по чужому пригласительному. А что, зацепил тебя парень? — Может быть. — Всё-таки кто-то тебя поймал, — ухмыльнулся Дух Тыквы, и морщины перерезали его лицо вдоль и поперёк. — Ой, сестрица Ла Туш, я примитивен до ужаса. Я люблю молодых красавчиков с сильными руками. И с кудряшками. — Этих-то все любят. А таким, как я, куда деваться? Чу Ваньнин саркастично промолчал. Ещё только это ничтожество не жаловалось ему на жизнь.***
Отвлечёмся на минуту и переведём взгляд — за тысячи километров от города на севере Китая, который, если верить Цзян Си, «известен только по криминальным сводкам» (и проектам «Бэйдоу», добавил бы Чу Ваньнин). Взглянем на ту столицу, что, по словам короля Генриха IV, «стоит мессы», ту, что столетиями притягивала влюблённых, поэтов и художников — и, стало быть, художественно одарённому юноше с разбитым сердцем было там самое место. Сосредоточимся, приглядимся повнимательнее. Вот же он, ранним утром сидит на скамье неподалёку от центра Жоржа Помпиду, где провёл весь предыдущий день в компании своей супруги, на ходу записывающей мысли об экспонировании объектов современного искусства — кажется, культурно-выставочный центр фонда «Хайтан» ждут большие перемены. Волосы у молодого человека растрёпаны, глаза — покраснели. Небо подёрнуто розовым золотом грядущего рассвета, на улице, ещё вчера многолюдной — лишь пара-тройка человек. Он поплотнее запахивает на себе джинсовую куртку и трёт лицо тыльной стороной ладони. Под футболкой холодит кожу алая подвеска. Стоило бы вернуться в отель. Но вернуться означает признать реальность. Реальность ему не по душе, и с особенной, разящей остротой он понял это только сейчас. Как многие романтично настроенные молодые люди, Мо Жань мечтал о Париже, но, вернее сказать, мечтал он о поездке туда с Чу Ваньнином. Поэтому, как бы ни старался, не мог отогнать призрак человека в белом, следовавший за ним по пятам. Экскурсоводы и сама Мотра рассказывали ему о достопримечательностях, о картинах и скульптурах в Лувре, подавляющем своим величием и навязанной необходимостью восхищаться, но Мо Жань сквозь этот шум слышал его голос, слышал, как слова Мотры меняются на ходу, произносятся совершенно другим голосом и с другими интонациями. «Видишь ли, Юй Мин Пэй считал себя последователем «Баухауса», но какой функционализм мы обнаруживаем в этой чёртовой пирамиде? В чем её функция, в скандальности? Мало сварить каркас, чтобы называть себя наследником Миса ван дер Роэ, как тебе кажется? А, ты вообще не понимаешь, о чём речь? Мо Жань, в самом деле!..». На третий день Мо Жань увидел в кофейне — возможно, не впервые, но раньше он не смотрел по-настоящему — двоих мужчин, белого, уже в годах, и молоденького азиата; Ши Мэй, возможно, прочитала бы целую лекцию о неравных отношениях, но для Мо Жаня ни раса, ни возраст не имели значения. Тот, что моложе, подвинув чашку тому, что старше, коснулся его руки, улыбнулся широкой, открытой улыбкой и потянулся поцеловать. Мо Жаню стало плохо. Жена что-то щебетала, о чём-то его спрашивала, но у него гудело в голове. Он хотел прикасаться губами к сухой, бледной коже — прилюдно, открыто, с гордостью… нет, пусть в каком-нибудь закоулке, в общественном туалете, утром, в номере, устало открыв глаза после душной, выматывающей ночи и обнаружив его руку у себя на груди, его голову у себя на плече, его… «Знаешь, я не вижу ничего значимого в «Джоконде». Пойдём, я покажу тебе кое-что по-настоящему интересное. Мо Жань, популярность не означает гениальности, и нередко картины, изменившие мировое искусство, оказываются каким-нибудь крошечным этюдом… Пойдём, пойдём!» — холодная невидимая рука стискивала его ладонь. Никто не видел. Всё верно, так он и хотел — чтобы никто не видел. Мотра таскала новоиспеченного мужа по каким-то крошечным кондитерским. Она прочитала тонну статей с рекомендациями. Ей всё было интересно. В одной из них, бело-бежевой, с люстрами из пластика, но в версальском духе, призрак в белом подошёл вплотную, ненавязчиво приобнял Мо Жаня за талию, положил голову ему на плечо и сказал: «Я рассказывал тебе о решётках Эктора Гимара?» Мо Жаню кусок в рот не лез. Он хотел быть здесь. Но с Чу Ваньнином. Он не хотел быть здесь. Без него. Именно это он и сказал своей жене, когда она в очередной раз пристала к нему с очень полезной экскурсией. Именно это. Слово за слово, и трудно вспомнить, в какой момент она сунула ему в лицо телефон с фотографиями экрана — не скриншотами — какого-то форума. — Мо Жань, посмотри на это. Прочитай, что они пишут! Он мельком глянул на иероглифы, рябящие и покрытые полосами. — Чего ты добиваешься? — подчеркнуто сухо сказал он, хоть сердце его забилось быстро и больно. — Я в курсе его прошлого. Откуда бы он знал все те вещи, которые мы делали? — Мо Жань, на протяжении нескольких лет этот человек издевался над своими БДСМ-партнерами в клубах по всех стране. — Это всего несколько эпизодов и… я умею читать, Цютун!.. — он вырвал телефон из её руки и принялся листать фотографии переписок. — Вот эта попросила его «не сдерживать себя» — она сама не выставила границы. Этот, наоборот, получил плёткой за нарушение границ… Насилие в БДСМ — явление относительное. Она забрала телефон обратно. — Насилие везде явление вполне определённое, Мо Жань. Это значит, что с людьми делали то, чего они не хотели. И они не могли об этом рассказать, потому что БДСМ-сообщества маргинальны и все за его пределами думают так, как ты. — Так ведь многие из них ХОТЕЛИ, чтобы с ними делали то, чего они не хотели! Где ты вообще это всё взяла? Специально собирала информацию о моём бывшем? Зачем? Это… как это называется, сталкинг? — Я… я пытаюсь показать тебе, что он опасен, что ты был жертвой… — Я?! Я был жертвой?! — взвился Мо Жань, уже и не сдерживаясь. — Что ты несёшь! Я был последним мудаком по отношению к нему, я… я… я даже говорить тебе не хочу, ДАЖЕ тебе!.. А он простил меня, он меня принял, он… терпел все мои промахи и ошибки, я, конечно, старался, но… у меня не получалось быть таким, как нужно! Но он был со мной даже с таким… психованным ублюдком. — Так если он святой, почему вы расстались? — Я слишком… бурно отреагировал. Он считал, что я изменил ему, и меня это… меня это так… Я так обидел его, если бы ты знала! — Мо Жань, ты понимаешь, что твоя реакция — это реакция жертвы, спровоцированной абьюзером? Это нормальная ситуация, когда человек в атмосфере насилия перестает контролировать свои действия. Мо Жаня тошнило от этих правильных, штампованных фраз. — Нельзя спровоцировать на предательство, на… на такое. Это выбор. Я выбрал это сделать, я мог… Причинять боль — это выбор. — Это он так тебе говорил, потому что где-то прочитал, — ответила Мотра; говорила она спокойно, но, кажется, изрядно нервничала. — А ты не где-то прочитала то, что сейчас говоришь? Ты хоть понимаешь, какие последствия для него будет иметь этот тред, если всё выйдет из-под контроля? Блин, я не понимаю, я же с тобой. Не с ним. Зачем… я не понимаю, зачем ты это делаешь! Сун Цютун выдохнула и заговорила уже спокойнее. — Я делаю это, чтобы открыть тебе глаза. — Чтобы я точно к нему не вернулся? А ты не подумала, что я буду испытывать отвращение К ТЕБЕ? К тебе, за эту мелкую, за эту мелочную, грязную… я даже слова подобрать не могу! — Чтобы ты понял, что с тобой происходило всё это время. И… чтобы ты сформулировал запрос в психотерапию. — Что со мной происходило?! — орал Мо Жань, и голова у него шла кругом, и с каждым словом, его или жены, его всё сильнее бил озноб. — Я был с человеком, которого люблю больше жизни. И как жить без него — я не знаю. Лучше б ты мне это рассказала, раз хочешь чему-то поучить. Какая еще психотерапия? Что я скажу? Что предал человека, который столько для меня сделал?! Ты… ты вообще знаешь, какой он?! Вы столько лет знакомы, как ты могла не понять? — Жань-эр… — Иди нахер, а? — Не могу, милый, — Мотра улыбнулась, хотя углы губ её дрожали. — Этот номер оплатила я. Так он и оказался среди ночи на улице. По улице он шёл и шёл, не понимая, куда ведут его ноги — далеко, впрочем, они его не увели, потому что словно бы не гнулись. Его уколола даже не попытка Мотры что-то ему втолковать, а этот список недовольных. Он отдал бы жизнь за каждую такую ссадину на своей спине. Но Чу Ваньнин делал это не с ним и… наверное, делает снова? С другими? Мо Жань не знал, есть ли теперь эти другие, но в ту ночь ненавидел их леденящей, мучительной, скручивающей кишки ненавистью. С рассветом он вернулся, разбудил жену. Она приподнялась на локте, сонная, тёплая, лямка шёлковой сорочки соскользнула с округлого плеча. Мо Жань подумал, уже успокоившись или, вернее сказать, смирившись, что эта женщина сейчас — единственный человек, который хочет ему добра и пытается что-то сделать. Просто она не знает, что ему невозможно помочь. Невозможно спасти. — Привет, — сказал он, устраиваясь прямо в одежде поверх одеяла. — Где ты был? — Ходил по городу. Потерялся. Нашёлся. — Я рада, что ты нашёлся. Будешь спать? — Полежу. — Мне уйти? Я могу спуститься позавтракать в кафе. — Нет, побудь со мной, — он коснулся её руки. — Я не буду с тобой сейчас ссориться. Я устал. Ответишь мне на один вопрос? Только на один. — Конечно. — Почему ты так ненавидишь Чу Ваньнина? Я никогда не поверю, что из-за меня. Ты… стараешься, но… ты меня не любишь. Не по-настоящему. Госпожа Сун помолчала, но он знал, что она ответит, и ответит обстоятельно, подобрав предельно точные слова. Она и ответила: — Потому что я считала, что мы с ним сражаемся на одной стороне, а он оказался таким же мудаком, как большинство мужчин. — За одного из мудаков ты вышла замуж. — Ты попросил меня побыть с тобой, чтобы я получше разглядела, что ты тоже мудак? — Нет, — он откинулся на подушку, покачивая ногой в наполовину снятом кроссовке. — Просто побудь. — Завтрак, Мо Жань, — напомнила она. — Заказать завтрак в номер? — Закажи. Выбери сама. Ты же платишь. — Хочешь, сегодня никуда не пойдём? Просто поедим, прогуляемся… — Мотра послала ему сочувственный взгляд. Мо Жаню хотелось скандала, криков, ревности, а получались только круассаны с карамелью. Что сказал бы Сюэ Мэн о простых углеводах на завтрак?***
Чу Ваньнин приехал к дому Императора. Это был один из районов частной застройки, огибавших город, возник он, как и другие, из-за слияния города с несколькими соседними населёнными пунктами. От того района, где притаился в зарослях, как змея, «Алый лотос», его отделяла только река и автомагистраль, так что, в сущности, Чу Ваньнин и Император могли бы считаться соседями. Архитектор одёрнул на себе чёрный жакет — если его можно было так назвать — в псевдокитайском стиле и вошёл в незапертые ворота. Белый домик-коробка с панорамными окнами в сад; ухоженные клумбы, маленький прудик (карпов в нём не наблюдалось, лотосов и призраков утопленниц тоже), густой и сладкий запах цветов… Он обошёл дом по часовой стрелке и обнаружил лестницу, ведущую к отдельному входу. Услышал знакомый голос, поднял голову и ахнул. Император вышел на балкон, как Джульетта, но вряд ли Джульетта была полностью обнажена. А он был. Его прекрасное смуглое тело сияло в закатных солнечных лучах, янтарных, медных. Он распустил волосы; теперь они почти касались плеч. Он усмехнулся, помахал Чу Ваньнину и провёл кончиками пальцев по своей груди, животу, дорожке волос, ведущей вниз от пупка (волос на его теле и правда было неожиданно много), а затем уверенно взялся за свой внушительный член. Даже в спокойном-то положении эта штука выглядела угрожающе; Чу Ваньнин вздрагивал, когда припоминал её в эрегированном состоянии. Император самозабвенно дрочил на балконе, прикрыв глаза и закусив нижнюю губу; архитектор стоял внизу, смотрел на это бесстыдство и никак не мог прийти в себя. Молодой человек чуть откинул голову назад, его мощная грудь тяжело вздымалась, но сильная рука двигалась медленнее, чем следовало бы, чтобы быстро достичь удовольствия — это было очередное шоу. Император, как всегда, себя контролировал. А Чу Ваньнин уже нет. Он не был возбуждён. Он был растерян, изумлён, напуган… — Иди сюда! — позвал Император. Архитектор глубоко вздохнул и взбежал вверх по лестнице. Император схватил его за руку, притянул к себе и впился губами в губы. Чу Ваньнин оказался между стенкой — вернее сказать, постером с каким-то персонажем из вселенной Warhammer 40,000 — и обнажённым телом Императора. Это тело, горячее, пылающее, пышущее жаром казалось ему огромным, заполоняющим все поле зрения. Они целовались, будто бы продолжая начатое в клубе. Он вжал пальцы в бедро архитектора… — На колени, — хрипло приказал Император. — Или не согласна?.. Я ведь и другое развлечение для тебя придумать могу. — Зачем? — Чу Ваньнин повёл кинжальной бровью и опустился на колени, прекрасно зная, что, вероятно, мальчишке придётся отмывать от блевотины всю комнату. Не пришлось. Император до боли крепко держал Чу Ваньнина за волосы, вбиваясь членом ему в горло, а потом, дав прокашляться, снова долго и грубо целовал. Это было в третий раз, и в третий раз прошло гладко, почти привычно, и это Чу Ваньнина поразило тоже. — Хорошая девочка, — сказал Император, на миг оторвавшись от губ архитектора, — можешь просить, что хочешь. — Трахни меня теперь. Император замер. — Ты хочешь сказать… — Засунь член мне в другое отверстие, если тебе нужна инструкция, — прошептал Чу Ваньнин ему на ухо; сам он никогда не произнёс бы ничего подобного вслух, но теперь власть была у Чу Фэй. — Я передумал, ясно? Я хочу так. Хочу, чтобы ты трахал меня до полуобморочного состояния. Император придержал его за плечи. — Я… не готов. — К чему ты должен быть готов? Тебе-то к чему готовиться?! У тебя что, нет презерватива? — Я… — Боишься, что второй раз не встанет? — архитектор ухмыльнулся, зная, что провоцирует мальчишку. — Отыметь меня в рот ты мог и в клубе. Или это говорила Чу Фэй, драгоценная наложница, безумная, охваченная ненавистью, жаждой боли и смертельной похотью? — Встанет, — резковато ответил ему Император. — Смотри не пожалей об этом. — Вот такого я и хочу.***
— Тогда раздевайся полностью. Нет, я… я сам. Чу Ваньнин, удивляясь нахлынувшему бесчувствию, позволил ему осторожно снять с себя всю кружевную ерунду, которую напялил под костюм. Император был осторожен — потому что теперь он был не вполне Император — и мягко касался его кожи, поглаживая, надавливая, лаская. Чу Ваньнин сделал шаг вперед и отпихнул ногой кучу одежды. Теперь на нём были только кольца и серьга в ухе. Он не мог попросить Императора погасить свет. Солнце прощальными огнями било в окно сквозь открытые жалюзи и листву за стеклом. Архитектор чувствовал себя как на медицинском осмотре. Проходите, раздевайтесь, садитесь на кушетку. Ничего, скоро начнутся сумерки и погрузят их обоих в сизые облака. Он сел, затем лёг на кровать Императора и сказал: — Начинай. — Грубо? — Как можно более грубо.***
Император вдруг резко перевернул его на живот и, вцепившись в волосы, вдавил лицом в подушку. Потом, правда, ослабил хватку, рука его тяжело и властно легла Чу Ваньнину на спину, всё так же мешая повернуться. Второй рукой он уверенно… прокладывал себе путь. Пальцы его скользили — смазка, презерватив — но двигались легко, и Чу Ваньнину снова подумалось, что, чёрт возьми, с этим пацаном он стал куда податливее, чем с Мо Жанем. Шлюха. Император, кажется, шептал ему что-то подобное, а может, это были голоса в голове.***
— Нет, не так… — Император потянул его за плечо, но Чу Ваньнин вцепился в край кровати. — Я не собираюсь романтично смотреть в глаза, пока меня трахают, уж извини, — возразил он, меняя позу на коленно-локтевую и прекрасно представляя, как жутко выглядят в ней его торчащие лопатки и позвонки. — Давай… Император медленно прошёлся руками по его спине, ягодицам, пальцами снова скользнул внутрь, второй рукой потянулся к его члену. — Нет, — резко прервал его архитектор. — Не трогай. — Так будет приятнее… — Не хочу. Мальчишка, тыкавший в него иглами и приковывавший цепями, подвешивавший к крюкам в потолке, совавший в него шашлычок из фруктов (в неподходящее для еды отверстие), теперь был аккуратен до неловкости, и Чу Ваньнин подумал, что это худшая из пыток — знать, что мог бы получить и удовольствие, и боль, принять ярость и страсть этого великолепного тела, но к телу этому была прикручена голова, полная ерунды. И, может быть, больнее было ещё оттого, что Император двигался медленно; только после пары просьб он понял, как двигаться. Но это было просто больно. Только больно. И Чу Ваньнин, конечно, не сказал ему.***
— Что ты делаешь? — Император спрашивал его не удивлённо, а будто бы с грустью. Архитектор мягко погладил его по щеке, коснулся припухшей верхней губы; распалённый поцелуями, этот рот напоминал цветущую розу. Император? Какая чушь. Острая тень ресниц, капельки пота на висках, щёки с персиковым пушком, темнее — над этой изогнутой, как у ренессансного купидона, верхней губой… Он был похож на Мо Жаня, прежнего, двадцатилетнего. Это был не Мо Жань. Но Чу Ваньнин потянулся к нему и поцеловал — к этому взывала бездна, разверзнутая в груди. Нет, жажда его была неутолима, и поцелуями насытиться он не мог. Что толку глотать чай, если хочешь рисовой водки? Он целовал этого мальчика и не знал, хочет он воскресить в памяти вкус поцелуев Мо Жаня или изгнать его образ навсегда. Поцелуи его превратились в укусы, потому что… потому что, по правде говоря, он был огорчён и рассержен. Обладать такими богатствами и не уметь ими распорядиться! Император в своей красоте и силе был обещанием — но не дарил утешения. — Если будешь меня так целовать, мне захочется ещё раз… — предупредительно сказал Император. — Да! — Но… как ты хочешь?.. Ты ведь не кончил, так что… — Так же. Не болтай, сделай это ещё раз, и ещё, если захочешь, и если даже я буду умолять тебя прекратить… Не смотри так, пускай это будет грязно, больно и совершенно… отвратительно, пусть, я пришёл за этим. — Так значит, я для тебя только тот, кто делает с тобой что-то грязное и отвратительное? — спросил Император так спокойно, что было не разобрать, обида это, праздный интерес или ирония. — Ты тот, кому я это позволяю. А ты не пользуешься, неблагодарный ребёнок. Император глубоко вздохнул. — Три раза подряд у меня ещё не было. — О, — Чу Ваньнин издевательски цокнул языком. — Я у тебя первый. — Во многих отношениях — да.***
— Что, не рад меня видеть? — С чего ты взял? — он подтянул колени к груди, кутаясь в белый халат; звякнула цепь, тянувшаяся к его лодыжке после недавнего случая, который его господин в припадке ревности счел попыткой побега. — Ты одет, — юноша в чёрном подцепил его подбородок рукоятью меча. — Я же говорил, что вечером ты должен встречать меня обнажённым. — Ещё чего! Ты потерял всякий стыд! — Я? — хищная ухмылка исказила прекрасное лицо. — Разве я не женат на тебе? Разве мое слово для тебя не закон? Что ты так смотришь? Он вынул меч из ножен; на клинке ещё багрилась засохшая кровь. Острием, не заботясь о том, чтобы остались неповреждёнными шёлк и нежная кожа, с возрастом истончившаяся так, что вены на груди были видны пугающе ясно, он раздвинул полы халата. Царапина явила его взгляду каплю крови. — Есть ли приворотное зелье надёжнее? Не поил ли ты меня в детстве микстурами со своей кровью? — спросил он и собрался слизнуть кровь, но Учитель оттолкнул его, вооружённого мечом, своими слабыми руками. — Хватит, Мо Жань! Реши уже, жена я тебе, преступник на цепи, ведьма или ещё кто! — Ты и жена, и преступник, и все, и всё, что у меня есть, — острый взгляд смягчился, и юноша опустился на кровать; от него пахло металлом, дымом, кожей, лошадьми и кровью. — И я хочу взять всё, что есть у тебя…***
— Как ты? — Ничего, — Чу Ваньнин, устроив голову у Императора на потном тёплом плече, с удивлением чувствовал, что тот перебирает его волосы. — Я могу сходить здесь в душ? — Он точно лучше, чем в «Тыкве-развратнице», — сообщил Император. Соприкасаться обнажёнными телами было жарко и не очень-то приятно, но Чу Ваньнин слишком устал, чтобы встать. Он потратил много сил на фантазии, даже не заметив, что спутал всех своих жестоких красавцев. Теперь он всё-таки кончил, но это не принесло ему облегчения. В голове у него было пусто, в сердце тоже. В этой уютной чистой комнатке грязный однополый секс выглядел явлением глубоко противоестественным. Искорки нежности между ними вспыхнули, погасли и оставили едкий дымок разочарования. — Детка, ты дома? У нас гости? Император переменился в лице, и Чу Ваньнин прежде, чем запаниковать самому, насладился ужасом в его широко распахнутых глазах. Потом мальчишка сорвался с места, с безумной скоростью, как пожарный, натянул спортивные шорты и майку, с грохотом сбежал вниз по той лестнице, что вела в «общую» прихожую. — Мама! Ты приехала! Я та-а-а-а-ак соскучился! — Да, золотце, я так и думала! Поэтому и поменяла билет! Чу Ваньнин медленно, намеренно медленно оделся, взглянул на себя в зеркало, чтобы убедиться, что не производит впечатления человека, который трахался с отпрыском сельскохозяйственного бизнес-клана на протяжении пары часов. Ну, он производил. Женщины бдительны и тревожны; главное, чтобы в глаза не бросались следы поцелуев и прочего… непотребства. Неспешно, с каждым шагом всё больше каменея лицом, он спустился вниз, чтобы вместо роли Чу Фэй сыграть теперь роль благородного господина в бе… в чёрном. Она была очень высокой, выше многих мужчин, и отчётливо немолодой — Император оказался поздним ребёнком. На ней был строгий, безупречно скроенный брючный костюм, волосы зачёсаны назад; в чертах лица, хоть не в разрезе глаз и не в форме губ, читалось сходство с Императором. И она не то чтобы была некрасива — скорее из тех женщин, которые попирают ногами обязанность быть красивыми, и потому от них невозможно оторвать взгляд. Как разыгрывать спектакль перед такой матерью-императрицей?! Чу Ваньнин растерялся, но моментально собрался с мыслями. — Доброе утро, — он слегка кивнул. — Простите за вторжение. Я встретил вашего сына в городе, мы разговорились… я недавно проводил в академии небольшой семинар о том, как архитектура черпает вдохновение в природе… Оказалось, у него есть некоторые свежие мысли… но вашему сыну стало немного нехорошо, я подвёз его до дома… и зашёл, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и не требуется медицинская помощь. — Золотце, что случилось? Может, тебе нужно было в больницу? Ты и правда весь горишь! Ещё бы, подумалось архитектору, после трёх-то соитий. — Мам, со мной уже всё нормально! — Знаете, сейчас у молодежи столько беспокойств и переживаний… — Чу Ваньнин изо всех сил изображал Настоящего Взрослого; женщина, слушая его, кивала, и он вдруг понял, что у неё необычайно серые, словно стальные, холодные глаза. — Я в его возрасте только кое-как учился и тусовался, клянусь вам. А с такими нагрузками растущему организму сложно справиться. Вашему сыну стоило бы себя поберечь. — Я же говорила, что ты совсем не отдыхаешь! Я даже не против вечеринок, но ты учёбой и спортом себя слишком нагружаешь! — Но я люблю учёбу и спорт! Мам, вот почему ты приехала без предупреждения? Я бы прибрался получше, приготовил тебе ужин… — Детка, этого не нужно, главное, чтобы ты был здоров! Я сама всё приготовлю! — Тогда давай вместе! — Я вас оставлю, — Чу Ваньнин уже не в силах был слушать эти лживые медовые речи. — Простите ещё раз. — Я вас провожу, — живо откликнулся Император, только уже и не Император, а хороший мальчик из хорошей семьи. — Золотце! Детка! — передразнил Чу Ваньнин, когда они оказались за дверью. — Что такого? — обиделся мальчишка. — У тебя что, нет матери? — Нет. Император споткнулся. — А… прости, я… — Мне пора. Чу Ваньнин подумал, что, если бдительная мамаша обнаружит в комнате отпрыска женские чулки, она спросит, из какой семьи девочка и каким бизнесом владеют её родители. Ха! Наследница павшего фармацевтического клана, отец насильник, мать самоубийца, дед сраный ублюдок. Кажется, был ещё дядя, но и он мёртв. Зато есть собственный дом и кое-какие деньжата на счетах. Соглашайся, сынок. Ничего, что престарелая алкоголичка. Стерпится… Сев за руль, он чуть скривился; впервые за время иллюзорных отношений с Императором на вопрос о боли в заднице Чу Ваньнин ответил бы утвердительно. Но даже боль была не та. Не та.***
Он искал нычку кое-чего-бодрящего — где же ещё брать утешение, которого не дают ни алкоголь, ни секс, ни пустая трата денег? — и думал, что стоит написать на самого себя заявление в полицию, они приедут с собакой, и она всё отыщет. Ну, они же умеют такое?.. А нашёл он, пошарив под диваном, коробочку с красной капелькой-подвеской. Как она там оказалась? Подвеска лежала у него на ладони, ладонь казалась кровоточащей. А разве, когда он в последний раз видел Мо Жаня… эта подвеска не болталась у того на шее, алея в тон разбитой губе?..
