Eternal Lullaby : 20
4 октября 2025 г., 11:22
There is no use in dying
When still I seem to be undone
There is no use in trying to find again
The love of someone
Where have I gone and come so far
Well, I've been headed nowhere
I have been walking quite a while along
Feeling lonesome
Don't you worry,
They won't find my body
I want you to know
I found peace in another world
Don't keep digging,
I want you to leave back
Away from the place
Where my ashes are buried
Beborn Beton — Another World
***
Мо Жаню часто снились кошмары. Наверное, почти всю жизнь. В последнее время они почти сошли на нет, но сменились идиллическими картинами, в которых Чу Ваньнин целовал его в лоб и в нежных рассветных лучах, с розовыми отсветами зари на скулах, приносил в постель пригоревшую кашу и ужасный кофе. Словно кто-то написал о безумцах с «Алого лотоса» слащавый фанфик… Лучше б кошмары. Но этот — этот был не из тех, которыми Мо Жань предпочёл бы заменить романтические сценки. Этот заставил его вскочить с постели в холодном поту, с приступом тахикардии, и заметаться по дому в поисках одежды, телефона и денег на такси. О них Мотра сказала — сначала заработай. Об остальном — ты сошёл с ума окончательно. И ещё — можешь не возвращаться. Как будто он вообще собирался с ней жить. Но Мо Жань был уверен, что случилось что-то плохое. В чём он уверен не был, так это в самом Чу Ваньнине. Тот, конечно, мог хорохориться, утверждать, что у него всё под контролем, только вот не имел контроля даже над собственной башкой, чёрт бы его побрал. Неприступный гений, обладающий властью над юными душами? Творец, изменивший облик города? Да он просто псих и неспособен даже посуду помыть без травм. Так что Мо Жань, задыхаясь от страшного предчувствия, ехал по ночному городу, по мосту… То немигающим взором глядел на странную, рыжую, словно мандарин, луну, то орал на таксиста, чтоб тот гнал быстрее… Вот он, «Алый лотос», чудовищный червь, во чреве которого — вход в преисподнюю. Ни ворота, ни дверь не были запреты. Мо Жань зажмурился. Его колотила крупная дрожь — нет, вовсе не от сырого осеннего воздуха. Нет. Он уже знал, что увидит. Он не знал, как жить после этого. Он споткнулся о разбросанные ботинки, и это немного отсрочило момент, когда и его собственная жизнь оборвалась, потому что продолжаться ей было незачем, — даже если смерть не сразу додумалась, что хорошо бы забрать и второго, чтобы, в конце концов, рука об руку они вошли в свой вечный ад, неспособные, да и не пожелавшие следовать законам мироздания. Плевали они на законы. Запах, конечно, можно было списать на испорченное мясо, но мясо не могло испортиться, потому что никто его не купил. — Здравствуй, Учитель, — произнёс Мо Жань, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я пришёл. Он знал, что это закончится так. И, может быть, не имел возможности помешать судьбе. Чу Ваньнин слишком любил его; но ещё сильнее Чу Ваньнин ненавидел быть живым, и к этой ненависти, к этому саморазрушению, не понимая тогда, Мо Жань ревновал сильнее, чем к Сюэ Мэну, Ши Мэй, работе, бывшим, каким-то неудовлетворённым дурам из интернета и прочим… Он даже теперь был красив, человек, недвижно лежащий на спине в своей постели. Удивительно, как бледность мертвеца отличается от бледности живого. Впрочем, если постараться, этот оскал можно принять за улыбку… На нём была белая шёлковая пижама с багровыми цветами. Нет… Это пятна крови — кровью расписал он, как прежде журавлями и лотосами, последний свой наряд. Мо Жань, едва дыша, опустился на колени возле него. Нет смысла звонить в «скорую». Его прекрасную нежную шею уже тронул любовник, которому не откажешь. Его имя — Разложение. Больше ничто не имеет смысла. Но, коснувшись ледяной руки, этой чудесной, идеальной формы руки с овальными ногтями, тонкой, жестокой, ласковой… Небеса или Бог, или кто там есть ещё, даже вам неизвестно, как сильно Мо Жань любил его руки! — коснувшись этой руки, он понял, что не спит, что всё видит воочию, и он закричал так, как, наверное, обычно человеческие связки не позволяют. Сначала это был просто вопль, нечеловеческий, звериный вой, затем, когда этот вой разбил оковы немоты, Мо Жань смог прокричать слова: — Учитель, проснись! Проснись! Посмотри на меня! Глупые, детские слова.***
Чу Ваньнин приехал на «Алый лотос» уже к вечеру, хотя намеревался с утра. Хуайцзуй боялся его отпускать и выдал миллион поручений, так что домой архитектор не пришёл, а приполз. Какие, нахрен, саженцы осенью? Всё ж весной сажают, разве нет? Весна для этого! Чу Ваньнин, к тому же, открыл для себя существование рынка для садоводов, и это открытие его потрясло. А вот мерзкий запах в доме не особенно его удивил. В конце концов, на «Алом лотосе» вечно что-то тухло. Да, разумеется, и прежде эта вонь исходила не от призрака Четвёртого Князя. И мусор нужно почаще выбрасывать. Так что, совершенно спокойный, он толкнул дверь и… Толкнул дверь? Она не заперта? Погодите-ка… И ворота открыты? Впрочем, он же уезжал в спешке, так сказать, в состоянии аффекта… Но тревога сменилась ужасом, как только он услышал знакомый голос, повторяющий его имя. — Учитель, посмотри на меня! Проснись! Вставай!.. — А я не стою? — буркнул под нос Чу Ваньнин, но от неожиданности. Это Мо Жань, нет сомнений, но разговаривает он… с тем ублюдком в белом, который решил и ему голову заморочить… Это был Мо Жань. Мо Жань сидел на его постели и плакал навзрыд. На его постели, залитой кровью. И он прижимал к себе… Его труп… … Чу Ваньнина затошнило. Сначала он, потрясённый увиденным, просто стоял столбом и не мог пошевелиться. Затем пролепетал еле слышно: — Милый, но это… не я… Мо Жань продолжал рыдать и повторять его имя, обнимая самозванца. — Мо Жань, это не я! Я живой! У меня всё в порядке! — сначала сказал, а потом уже и закричал Чу Ваньнин, но Мо Жань его не слышал. Смотреть на Мо Жаня, убитого горем, было невыносимо, а сам Чу Ваньнин почему-то потерял способность шевелиться и лишь тогда, когда Мо Жань вынул из его — то есть другого его — пальцев осколок, смог сделать несколько шагов, очень медленно, словно воздух сгустился вокруг них. — Перестань! Это сон! Ты спишь, Мо Жань, проснись! — Как ты мог меня оставить, как ты мог?! — Мо Жань!!! Чу Ваньнин стиснул зубы. Нет, дело так не пойдёт! У него на глазах его мальчик, его бедный мальчик не сведёт счёты с жизнью из-за идиотского призрака! Хер тебе, скотина бледная, хер тебе, а не Мо Жань, пусть ты и плетёшь что-то о сказочном теремке на вершине горы и о том, что живой от мёртвого не отличается. Хер тебе во все дыры, мудила, этот мальчик тебе не достанется! Но, когда Чу Ваньнин дотянулся до руки Мо Жаня, пальцы его бессильно соскользнули, и он ничего не смог сделать. А по смуглому запястью потекла тёмная кровь. — Ваньнин, ты вечно мёрзнешь, — прошептал Мо Жань. — В аду, наверное, так холодно… Я пришёл к тебе, слышишь? Я пришёл, чтобы умереть вместе с тобой. — Да никто, блядь, не умрёт! — заорал Чу Ваньнин что есть мочи, но осколок только глубже погрузился в плоть. В эту совершенную плоть, в которой было столько жизни, столько красоты… Чу Ваньнин судорожно пытался сообразить, что делать. У него с собой были только ключи и подвеска-капля, вторая из пары. Такая же, как у Мо Жаня… Он сунул руку в карман, но ключей там не было. Ах ты ж ебаный ты нахуй, подумал он, холодея и цепенея не хуже мертвеца. Оставалась надежда на подвеску и её острый кончик. Он почти добрался, преодолевая обезумевшую гравитацию, до Мо Жаня, чья свежая кровь заливала теперь постель, покрытую бурыми пятнами, но кто-то схватил его самого за талию и резко дёрнул назад. — Это галлюцинации, Учитель, это всего лишь галлюцинации, — уверенно сказал Мо Жань ему на ухо. — Успокойся, успокойся, не кричи, я в порядке… — Ты… ты врёшь, — Чу Ваньнин уже не понимал, что творится, тёплое, сильное тело, к которому он прижимался, было ему хорошо знакомо, запах этого тела, круживший ему голову, тоже трудно было перепутать, вот только… Вот только и Мо Жань, целовавший синие губы трупа, был ему прекрасно знаком. — Что ты видишь? — спросил его Чу Ваньнин, надеясь хотя бы так прояснить ситуацию. — Наших двойников, — всё так же уверенно заявил Мо Жань, прижав его к себе ещё крепче. — Не верь им! — Ах ты мразь, — Чу Ваньнин даже обрадовался, что этот урод так легко повёлся; они тут не детишки из Фатимы, чтобы видеть одно и то же. И, за невозможностью иного, всадил обманщику в руку острый кончик подвески. От злости сил у него прибавилось, вышло не то чтобы больно, но неожиданно, и ложный Мо Жань его отпустил, так что Чу Ваньнин рывком смог добраться до кровати и вцепиться в плечо Мо Жаню другому, который всё так же его игнорировал и повторял слабеющим голосом: — Учитель, Ваньнин, любовь моя… — Проснись же! — кричал Чу Ваньнин. — Почему? — юноша в чёрном ханьфу, выдававший себя за Мо Жаня, угрожающе навис сверху, и Чу Ваньнин увидел, что черты его лица то и дело чуть размываются, словно глаз не может сфокусироваться на них; верно, он же только воспоминание. — Я снился тебе много лет! Ты меня, меня хотел! Ты увидел того, кто на меня похож, и только потому в него влюбился! Не будь он моей копией, ты бы и не взглянул в его сторону, ничего бы не было!.. Ты пообещал остаться со мной и тут же сбежал, ты бросил меня, Учитель! — Учитель, не оставляй меня одного! — Как ты мог меня оставить? — Ты же обещал! — Я не могу без тебя жить, Ваньнин, не хочу и не буду! — Учитель! — Ваньнин! Лже-Мо Жань наклонился и впился в его шею поцелуем, но Чу Ваньнина этим было не остановить, так что он то отбивался от своего призрачного любовника, то пытался разбудить Мо Жаня в надежде, что тот не навредит себе ещё сильнее и удастся довезти его до больницы, под руку ещё попадал грёбаный труп, и все попытки были одинаково провальны. Мо Жань бледнел и слабел от потери крови прямо на глазах, тёмно-красная жидкость пропитывала постель, его двойник наваливался на Чу Ваньнина всем весом… Ещё и мерзкая лапа трупа царапнула архитектора по щеке, и он увидел прямо перед собой чёткий шрам на раскрытой ладони. Но ведь это… его шрам… Он поднёс к глазам ладонь той же руки. Шрама не было. На миг он испугался, но сдаваться был не намерен. — Ты меня не наебёшь, — прошипел он и укусил поддельного Мо Жаня за нос. Тот отпрянул, Чу Ваньнин, воспользовались ситуацией и не веря своему везению, ударил его коленом в пах, спихнул с кровати невероятно тяжёлый несвой труп и, наконец, обнял своего Мо Жаня. Тот бессильно уронил голову ему на плечо. Архитектор почувствовал слабый, но всё же ритмичный пульс на его шее, с облегчением вздохнул и принялся утешать то ли его, то ли себя: — Мо Жань, мальчик мой, потерпи немного… Я вызову врача. Только не спи, солнышко, ладно? Я так тебя люблю, я ни за что не дам этому случиться… Открой глазки, ну же, всё позади, это сон… Мо Жань, проснись! И обмер от ужаса. Мо Жань не справился. Жилка под его пальцами больше не трепетала. — Мо Жань, проснись! — пришла его очередь кричать в отчаянии. Проснись. Чу Ваньнин сам открыл глаза, встретив взором тьму, лишь слегка прореженную рыжими отсветами странной луны. Это и правда сон. Всего лишь сон… дрянь какая. Отец убеждает его лечь в клинику для зависимых. Нужно будет пожаловаться психиатру на ночные кошмары, это уж ни в какие ворота не лезет. Но едва он опустил веки, что-то тяжёлое придавило его к кровати, стиснуло рёбра, не позволило сделать вдох. Чу Ваньнин думал, что, открыв глаза, вновь не увидит никого — только тьма, непроглядная и тягучая, словно болотная жижа. И потому не открывал. Но это присутствие… да, наверное, было объяснимо… это же называется «сонный паралич»… и всё же так напоминает… Он видел во сне, как умирает его мальчик, его счастье, его беда, но это чувство, это болезненное объятие, дыхание, достигшее кожи раньше, чем слуха, этот едва уловимый запах, настоящий, не как во сне… — Я люблю тебя, — прошептал он вновь неизвестно кому и почувствовал, как слёзы текут по вискам в уши. Даже забавно. Отец называл его плаксой. Может быть, это возрастное. Все с годами становятся сентиментальнее. — Я люблю тебя, — повторил он еле слышно. — И я не сплю. И я готов смотреть на тебя всю жизнь. Но… я не хочу, не хочу губить тебя, живи! Я столько причинил тебе боли. Я пытался, знаешь, рассказать нашу историю иначе. Я пытался рассказать так, как рассказал бы нормальный человек. Я сказал отцу, что это нельзя называть любовью, но я… мне стыдно, что я так боялся любви, что ранил тебя. Этот учитель ошибся, Мо Жань. Этот учитель любит тебя больше всего на свете. Просто я… ты был прав ещё тогда, в нашу первую… вторую нашу ночь. Я испугался. Прости, прости, прости меня, прости… Я твой. Не ты — отшельнику в белом, а я принадлежу тебе. Безусловно и абсолютно. Но... Он всё же поднял ресницы и увидел, что над ним возвышается огромная собака, ничуть не похожая на ту, что потрясла его своим появлением во время порочных игр с Императором. Было не страшно. Он улыбнулся ей, запустил пальцы в густую серую шерсть. Собака склонилась над ним, своим холодным влажным носом задела кончик его носа, он ощутил её жаркое дыхание… — Я люблю тебя, — повторил он. — Но, пожалуйста… теперь уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Меньше всего он хотел, чтобы лапы эти покинули его грудь. Но кто бы ни был с ним сейчас — когти цокнули по полу, а потом настала тишина, и Чу Ваньнин рассеянно коснулся алой подвески, висевшей у него на шее. Защитит ли от проклятия хотя бы она, разделённая надвое меж ними, тоже разделёнными теперь? Больше ничего забирать из дома он не собирался, он вернулся за ней, однако не мог вспомнить, где и как нашёл. Но едва Чу Ваньнин погрузился в дремоту, случилось ещё кое-что, перепугавшее его сильнее, чем два ночных кошмара подряд. В дверь барабанили так, будто пожар случился. Чу Ваньнин вскочил, распахнул дверь и с изумлением увидел на пороге названую сестру, которая вместо двери теперь колотила его. — Так ты жив, сволочь! — радостно воскликнула она, встрёпанная, злая и в плюшевом спортивном костюме, делавшем её похожей на мультипликационного персонажа. — Ты такая миленькая, как… Мотра, если это ты… ударь меня посильнее. — О, я знала, знала, что тебе понравилось! — обрадовалась Мотра и отвесила ему звонкую пощёчину. — Ох, спасибо, я теперь точно проснулся, но… откуда ты взялась? — Мо Жаню приснился плохой сон, а он же верит во всё подряд, в знаки, в сны, в призраков… Он рвался к тебе. А ему к тебе нельзя! Ты его приласкаешь, ах, бедное дитя, потом прогонишь, он снова будет сходить с ума, а мне сейчас совершенно не до того… Я сначала его отругала, а потом… ну, знаешь… — она вдруг смутилась, что с ней случалось крайне редко. — От тебя всего можно ожидать. Мало ли, что ты нам обещал! И я подумала… — Ты не подумала мне позвонить?! Мотра замолчала, поразмыслила и сделала единственно верный вывод: — Я с вами, дебилами, уже и сама перестала соображать. — И ты, беременная, среди ночи рванула сюда через мост, чтобы убедиться, что я лежу без признаков жизни?! — Но ты, подлец, лишил меня такого счастья! — Я был близок. — Что?.. — охнула она, и он понял, что сболтнул лишнего, поймал её в объятия и прижал к себе, чтобы она немного передохнула перед следующей дракой. Как же он скучал. Он даже не понимал, как сильно её не хватало. — Мотра, Мотра, я пошутил, не принимай всерьёз… Близкие… даже когда они совсем не близкие… доставляют столько беспокойства. Я сам недавно так ворвался к отцу, потому что он не брал трубку. Чуть до инфаркта его не довёл. Послушай, позвони Мо Жаню, передай, что я сволочь, ой, то есть, что я жив. И… нет, просто скажи, что всё в порядке и что я тебя не отпущу одну ночью… прости, здесь не очень-то уютно, но я уступлю тебе кровать. — Я замужняя женщина, я не могу ночевать у другого мужчины! — Твой муж же ночевал, было дело. — Скотина ты, — весомо сказала Мотра и стукнула его ещё раз, но соизволила войти в дом и осмотреть обстановку, которой, разумеется, осталась не удовлетворена. — Твою ж мать, Деревяшка, ты так обнищал, что у тебя нет денег на клининг? — Да мне перед клинингом две недели убираться надо! — растерянно сказал он.***
Всё хорошо. Мо Жань выдохнул и опустил голову на подушку. В доме звенела такая тишина, что он и сам боялся издать хоть один звук. Вот же идиот! Опять доставил всем одни волнения, теперь Ваньнин его точно проклянет. И что ж он за муж такой… Но ни остановить, ни переубедить Мотру он не смог, очередной кошмарный сон слишком крепко вцепился в него и отпустил, пожалуй, по-настоящему только после её звонка. Мо Жань не помнил, когда в последний раз оставался надолго в одиночестве тёмной ночью. Он сказал Мотре, что уже не уснёт, поэтому будет готовиться к занятиям, но вместо этого лежал, не попытавшись встать и включить свет. Он ждал, когда накатит привычная паника, новая волна ледяной жути, но, сам того не ожидая, немного задремал, и во мраке что-то легко вспрыгнуло к нему на постель, потопталось рядом и устроилось на груди тёплым комком. Мо Жань балансировал между явью и сном, но сон теперь был единственным, чего он желал, потому что острое, мучительное чувство пронзало его сердце, а он… он только это чувство и мог благодарить за то, что ещё жив. Он думал, что никогда не заслуживал того счастья, которое на краткий миг довелось узнать ему с Ваньнином, но навсегда отныне ему принадлежало другое счастье — знать, что этот человек есть на свете и прекращать быть пока не собирается. Чу Ваньнин не с ним. Но Чу Ваньнин не оставит его. Он уже спал, а потому во сне смотрел глазами, полными слёз, на свою белую кошку, которая — до Ваньнина, конечно — была единственным существом, с которым он узнал, что значит любить и быть любимым в абсолютной степени. И теперь ему казалось, что это Ваньнин в одном из своих воплощений приходил к нему тогда, в Америке, чтобы научить любви, упорству, отчаянию, вере и боли; всему, что Мо Жань познал с ним стократ сильнее.***
— Я ненавижу тебя так же сильно, как любила раньше, а потому не вижу никакой разницы, — сказала Мотра, устроившись в его постели и пнув пару раз специально по ноге. — Я скучал по тебе. Хотя ты вправе заковать меня в цепи и бросить в колодец. — Ты задолбал меня своими мазохистскими фантазиями. Деревяшка, ты… боишься быть один? Чу Ваньнин помедлил и осторожно отвёл её волосы в сторону, чтобы не придавить локтем. — Да, — признался он. — Я… попросил тебя задержаться, честно говоря, не ради твоей безопасности. Мне не следовало здесь оставаться, слишком много воспоминаний. Завтра вернусь к отцу… Прости меня, я трус и слабак. Мне тоже постоянно снятся кошмары. — Сделай ремонт. Повесь хорошенькие розовые шторки в цветочек. И обязательно подушечки повсюду. — Это у тебя режим гнездования. Ты сможешь уснуть? Мотра уже сладко зевала, утомлённая переживаниями, дорогой и трудным днём накануне. — Я беременна, и меня удерживает известный во всём городе сумасшедший маньяк. Это так мило. Не уходи. Ты помнишь, что я храплю? — Мо Жань без тебя справится? — Ты считаешь его неспособным провести полночи без няньки? — Нет, просто… — Ты его ужасно испортил таким отношением.***
Спал он мало и тревожно, но хотя бы спал — чужое присутствие, пусть даже и «замужней женщины», его успокаивало. Он вспоминал, словно чужую жизнь, их прежний общий быт. Её претензии, её блинчики, её смешные истории о незадачливых поклонниках, её слезы по очередному парню, который назавтра будет забыт. Вернуть это было нельзя. Нельзя было вернуть ни его прежнего, ни её, ни их невозможную жизнь, в которую никто бы не поверил. Ему захотелось увидеть её шрам, но разбудить было бы преступлением. Однако из всего необратимого больнее всего было думать о других временах, временах, которые он пытался забыть, завесить заляпанной кровью фатой, лишь бы не допускать и на мгновение, что был счастлив, влюблён и любим. Как нормальный человек. Как будто такое могло случиться в его жизни. Мысли упорно уносили его к тем солнечным дням, и он грубо выдёргивал себя оттуда, из этого океана света и любви, обратно в постель на «Алом лотосе», где рядышком тихонько похрапывала женщина, которая его ненавидела. Почему Мо Жаню снятся кошмары? Разве призрак не проклял его неистребимыми снами о счастье? Или… и призрак, как он сам, легко нарушает данные обещания?.. Наутро, пока Мотра в сером утреннем свете сонно бродила по дому туда-сюда, проклиная бардак и мужиков, Чу Ваньнин, не выспавшийся, но обрётший связь с реальностью, пил первую чашку кофе. Сюэ Мэн открыл дверь своим ключом. Проходной двор. — Инженер Сюэ, я ожидал увидеть тебя в офисе, — съязвил Чу Ваньнин, но беззлобно. Сюэ Мэн потупился. — Да, но… родители передали вам пирог… и я решил отвезти, пока он тёплый… — А ты не боишься снова застать меня с кем-то в постели? Кстати, там была госпожа Сун. — А… в каком смысле… в вашей постели?! — Оп, инженер Сюэ, птенчик, тебе ещё не оттяпали нос, который ты суёшь в чужие дела? — Мотра появилась на кухне как раз вовремя. — Мой нос на месте, госпожа Сун, чем я, возможно, злоупотребляю, — Сюэ Мэн на всякий случай сделал пару шагов в сторону, подальше от неё. — Прекрасно выглядите. Чу Ваньнин поймал её руку и на миг прижал к губам. Лицо Сюэ Мэна приобрело лавкрафтиански неописуемое выражение. Нет, он уже всего навидался, будучи под началом Чу Ваньнина, но тот всегда так резко и внезапно переходил от одного состояния к другому, что всех вокруг укачивало. — Съешь этого наглеца на завтрак, — порекомендовал архитектор названой сестре. — А мне достанется пирог. — Я поеду. Съем мужа. Не будет мне нервы трепать. — Мужа не ешь. Покусай слегка. Он тебе ещё пригодится.***
— Я вас двоих иной раз не понимаю. Я думал, вы друг друга ненавидите. А теперь… — Сюэ Мэн всем своим видом изобразил отвращение. — Поцелуи эти! Чу Ваньнин рассматривал пирог. Пирог был с толстым слоем абрикосового желе сверху. Безупречного янтарного желе. Из такого желе стоило бы сделать коллекцию украшений и носить на светские приёмы. Хорошо, что эта женщина не пекла пироги своим любовникам — он был уверен, что не пекла, иначе бы они просто ползали за ней, как безумные слизни. Пирог — это сильный жест. Они заключают мирный договор. — Мотра все ещё жена человека, которого я люблю, — с удивительной лёгкостью сказал он. — Мне в некоторых вопросах больше не на кого полагаться. Это правда пирог Ван Чуцин? — Да, мы с ними… много говорили и… Чу Ваньнин приподнял бровь. — Они прощают меня? — Вас не за что прощать. — Если б они знали… Спасибо, Сюэ Мэн. Позавтракай со мной, раз приехал. Я помыл чашки, клянусь. Сюэ Мэн с сомнением посмотрел на чашку и очень вежливо отказался. — Учитель, я хочу с вами поговорить. Через некоторое время… — Нашёл другое место работы? Я тебя отпускаю. — Хотите, чтобы я… Вы больше не хотите со мной работать? Потому что я тогда вам не ответил? Учитель, я… Ну, началось. Этот ребёнок что, обижается на свои трудовые права? — О, перестань, я прекрасно проводил время, но это не значит, что я готов добровольно отказаться от хорошего инженера. Я не работодатель, я рабовладелец, тебе ли не знать. Но если тебе будет лучше… Но Сюэ Мэн уже завёлся. — Учитель, это просто короткая стажировка! — уверял он. — А ещё я иногда буду ездить в Чэнду для работы над проектами… и… я там кое с кем… Но я вас никогда не оставлю! — Ты мне не угрожай, — строго сказал Чу Ваньнин. — Как его зовут? — Их, — поправил, не задумавшись, Сюэ Мэн и, поняв, как это звучит, покраснел до корней волос. Чу Ваньнин от удивления цокнул языком. — А ты хорош! — Учитель, вы меня не так поняли! Учитель, не смейтесь надо мной! Ой, я так рад, что вы смеётесь, Учитель!..Год спустя
Лист сорвался с ветки яблони и упал ему прямо в ладонь, пересечённую старым шрамом. Чу Ваньнин осторожно положил его на стол. Сюэ Чжэнъюн усмехнулся и подвинул ему поближе тарелку с кокосовыми конфетами. Пить чай тёплой осенью, то и дело стряхивая на землю облетевшие листья, было уютно и странно. Чу Ваньнин и не помнил, когда ему было так спокойно на душе. Может, он и правда умер тогда на «Алом лотосе», а теперь всё это ему снится? Ван Чуцин уехала на очень, очень, важную деловую встречу. Хитрая лисица. Лишила их возможности прятаться за восхвалениями её красоты и талантов. — Выглядишь как человек, вернувшийся из клиники для зависимых. — Я не настолько плохо выгляжу, Сюэ. Хотя, конечно, годы берут своё, и я… — Ты свеж, юн и даже слегка… — Сюэ Чжэнъюн протянул руку и ущипнул его за щёку. — Ой, Сюэ, всё!.. — Тебе перестали посылать томные взгляды шестнадцатилетние девочки? — хохотнул Сюэ. — Может, рановато ты перешёл на футболки с рынка? Чу Ваньнин изобразил, что оскорблён до глубины души. — Сам ты с рынка! Это коллаборация Adidas с тем русским дизайнером, я не могу выговорить его фамилию. Я завёл другой фанклуб. Теперь мне дают скидку на лапшу с говядиной все женщины, которые выходят на смену в местной лапшичной, ты же замечаешь результат! Я стригусь по самой низкой цене, потому что похож на первого мужа парикмахерши! А как только прошёл слух, что я бросил пить, мне начали сватать всех свободных женщин за тридцать в округе, но я не готов привести отцу невестку с несовершенным носом. Я не был так популярен в свои двадцать пять! Вот уж точно, не было бы счастья, да помог ремонт. — Ты, друг, будто и рад убраться с «Алого лотоса». Они оба вдруг неловко замолчали. На «Алом лотосе» вечером того же дня, когда Чу Ваньнин побывал там в компании Сун Цютун и Сюэ Мэна (а ещё неизвестного количества призраков), прорвало трубу. Архитектор до поздней ночи был в офисе, приводил в порядок дела, а вернулся к полному разгрому. И при виде утонувших брендовых пиджаков и ботинок испытал такое облегчение, будто перед ним рухнуло здание тюрьмы, где ему надлежало отбывать пожизненный срок. Ремонт, правда, близился к завершению — Чу Ваньнин, пользуясь ситуацией, действительно решил изменить интерьер и разобраться с некоторыми проблемами постройки, но, казалось, возвращаться туда не собирался. Однако дело было не в доме. Сюэ Чжэнъюн постучал ногтем по кружке с надписью «Сюэ прекрасен» (подарок супруги на очередную годовщину свадьбы). — Юйхэн, спрашивай. Ты ведь хочешь спросить. — Как… как он? — спросил Чу Ваньнин, но в горле вдруг пересохло, и краски осени вокруг чуть потускнели. — Кажется, неплохо. Работает, преподаёт. Правда, платят мало. Но ему незачем гнаться за деньгами. Да, с Мотрой заезжают в гости… Внучка такая славная. Так странно, что я уже дедушка… А Чуцин — бабушка! Разве можно в это поверить? Девчушка — копия Цютун, от Мо Жаня ничего не досталось. Впрочем, дети ведь меняются быстро… Он прекрасный отец. Я даже удивлён, ведь примера у него перед глазами не было. Да он и говорил, что старается потому, что примера перед глазами не было. — А он… — Он не спрашивал о тебе, — резко перебил его директор Сюэ. — Но когда я снова с ним увижусь, я скажу, что… — Нет, если не спросит, не говори ему… Не нужно, это будет странно. — Юйхэн… — Не говори ему обо мне. Но… — Да? — Нет… ничего. Я рад, что всё хорошо. Чу Ваньнин перевел дыхание. Накатившая паника ему не понравилась. Ему мучительно хотелось увидеть Мо Жаня таким, молодым отцом, счастливым мужем, убедиться воочию, что у него всё сложилось лучшим образом. Но он не посмел бы приблизиться ни на шаг. Ещё ему хотелось подняться на второй этаж — этот дом был очень похож на тот, где жил он сам — и снова взглянуть на комнату, где Мо Жань провёл детство и дни отрочества, где отгремела та драма, что связала их вместе на долгие годы. Однако он задумчиво гладил чашку с горячим чаем, смотрел, как осыпаются листья на грунтовую дорожку, и не двигался с места. Быть может, пришло время оставаться неподвижным, как Будда, чтобы однажды испытать просветление.***
— Спрашивай. — О чём? — Я прекрасно понимаю, о чём ты хочешь спросить. — Мне кажется, надо было тогда отрезать тебе язык. План Сюэ Мэна помириться, кажется, трещал по швам. Они сидели на фудкорте торгового центра «Оазис-космо», и Мо Жань, кусая бургер и роняя крошки на джинсы, не ощущал ни вкуса, ни удовлетворения оттого, что ест «запрещёнку» перед Павлином. Они и вправду выросли. Окончательно. Было уже не смешно. Павлин, чучело, не зашлифовал шрам, а ещё и снялся в какой-то социальной рекламе про принятие внешности, сочинив слезливую историю о несчастном случае, изменившем его мировоззрение. Внешность больше не важна? Да рубашка-то на нём Fendi. — Ой, я понял, тебе плевать. — У него всё в порядке? — сдался Мо Жань. — Заказов мало, я теперь работаю ещё и над проектами с ребятами из Чэнду. Да и «Бэйдоу» тоже на мне, считай… Учитель недавно лечился от алкоголизма. В клинике, — Сюэ Мэн усмехнулся и сделал глоток матча-латте на миндальном молоке. — Мне кажется, его оттуда опять выгнали. «Алый лотос» сейчас на ремонте, прорвало трубу в его отсутствие. Не представляю, каково Учителю было вернуться и обнаружить это. Но вид у него… бодрый. Сразу видно, что избавился от главного, от одной там шелудивой псины. — Не надо, — просто сказал Мо Жань, но что-то он вдруг почувствовал. Полоснуло, как ножом. — Прости. Мне тоже было дерьмово из-за вас. — Слушай, Павлин, я… я не знаю, почему ты так упорно… я бы самого себя видеть не желал. Тебе стоило бы меня презирать. Ненавидеть. Но ты… — Мы же не подростки, чтобы рассориться и разбежаться по углам. Я не хочу разрывать связи, делать вид, что мы не знакомы, подгадывать время, когда одного из нас точно нет в гостях у родителей, избегать упоминаний… Мо Жань, ты мой брат. У меня теперь есть племянница. Всё… всё хорошо. Мо Жань кивнул, похлопал его по плечу и повторил эхом, будто не понимая смысла сказанного: — Всё хорошо.***
Студенты, устроившиеся на подработку в парк у Яблоневой горы, отлынивали от дел и в шутку поколачивали друг друга мётлами у входа в пагоду. Одного из них насторожил вдруг сладкий запах, тянущийся изнутри. — Смотри-ка, кто-то оставил здесь благовония. — Наверное, просили удачи в любви у монаха в белых одеждах. Говорят, его видят здесь иногда. — Серьёзно? В это верят только старики! — юноша сгрёб руками листья с пола и кинул в товарища. — У-у, злой призрак! Тот в долгу не остался и снова стукнул его метлой. Так они баловались, обмениваясь фразочками о призраке, и каждая новая шутка была глупее и чернее предыдущей. И тут возле дерева мелькнуло что-то белое… — Блядь!.. Это… Он! Монах!!! — Меня называли и монахом, и блядью, ничего нового, — Чу Ваньнин сделал шаг в сторону, выйдя из тени священной яблони; пристрастие к белому цвету он ещё сохранил, а просторная одежда в полумраке только придавала ему сходства с призраком, и лишь подвеска алела каплей крови на фоне свитера. — Вам зарплату платят за болтовню? Эта яблоня и всё, что её окружает — бренд, мать вашу, нашего города! Сюда в «золотую неделю» приезжают туристы, которые не хотят задыхаться в пекинских толпах! И в каком состоянии пагода? Кто здесь должен прибираться?! — Дядя, а вы кто? — робко спросил один из рабочих. — Я её построил. — Так ведь её сто лет назад построили… — А я бессмертный. Бери метлу и работать! — скомандовал Чу Ваньнин. И мальчишка, насмерть перепуганный, бросился исполнять приказ.
