Место

      Микеланджело смаргивает наваждение — довольно на сегодня ненужных воспоминаний. Они ведь сюда не за тем пришли, чтобы a trip down memory lane устраивать. Потому что приятных воспоминаний нет — будь Микеланджело более сентиментальным, то обязательно бы пустил слезу по этому поводу. Будь они все более сентиментальными, возможно, дружно бы сели в общей комнате и погрустили по этому поводу вместе. Вообще, будь они все менее чёрствыми, им бы и грустить не пришлось: повода — как и причины — просто бы не было. Даже жаль, что этого никогда не случится. Микеланджело чуть закатывает глаза, в который раз дивясь самому себе: переход мыслей о грязном, самом мерзком дне их жизни к несбыточной и милой в своей наивности утопии стал странной и несколько извращённой нормой, сопровождающей его с детства. Даже обидно, что все хорошие мысли приходится так дерзко и беззастенчиво глушить о стену собственного воспитания и плотно засевшего в нём чужого — а может, уже и своего — мнения. Они с Леонардо стоят в каком-то просторном, но, как и вся канализация, сыром, выстланным камнем помещении. И это то, куда брат всё это время его вёл? Микеланджело бросает вялый, абсолютно незаинтересованный взгляд в сторону брата. Леонардо достаёт катаны. Микеланджело не удивлён — он видел, как брат тянулся к ножнам. Тот, впрочем, это и не скрывал, но всё же. Вопрос: «А нахера ему катаны?» даже задавать не стоит — он его и не задаёт. Потому что здесь и так всё понятно. Потому что это нормально. Они ведь не камни — и у них, как ни странно, всё же есть чувства... — Я требую реванша, Микеланджело, — чужой голос звучит на удивление эмоционально. Микеланджело недоумённо изгибает бровь и смотрит так, будто бы впервые в своей жизни увидел мутанта напротив. …А ненависть — одно из сильнейших чувств. — Что? Он, признаться честно, ожидал услышать немного другое. Под «немного» подразумевается как минимум — пожелание смерти; как максимум — приговор к смертной казни на этом самом месте. Потому что не имеет смысла желать добра и счастья тому, кого искренне ненавидишь. Тем более, если он слабее, ниже тебя. Если сильнее — это ещё понятно, простительно и нормально, но наоборот… — Реванш, — Леонардо повторяет это слово как ни в чём не бывало, и Микеланджело начинает честно сомневаться в психической адекватности старшего брата. Вот почему опасно долго дышать парами из канализации. — В прошлый раз ты сражался не в полную силу, — его взгляд невольно падает на изуродованные губы. Микеланджело замечает это и непроизвольно их поджимает, — я даю тебе шанс реабилитироваться в глазах команды. Звучит как бред. Он, впрочем, таковым и является. — И что же ты, подаришь мне новый рот? — Микеланджело кривится. Слово «реабилитация» никогда не укладывалось в его душе как нечто родное — тем более, когда его пытались применять к нему. — Ты прекрасно знаешь, что существуют способы восстановить утраченное положение, — Леонардо раздражённо скалится — его, кажется, не на шутку злит то, что его протянутую с целью помощи руку не просто игнорируют, но и пытаются укусить. То есть Микеланджело наконец-то разрешат не таскаться за старшим братом, словно искалеченная псина на коротком поводке. Ха-ха. — С чего такая щедрость? — Микеланджело наклоняет голову и чуть улыбается издевательски наивно и неловко. Леонардо улавливает его настроение и, не сдерживая раздражение, кривится в лице. — Надоело таскать меня с собой? Леонардо не отвечает — этого достаточно, чтобы прочесть в его стальных глазах положительный ответ. — Я пытаюсь тебе помочь, — Леонардо практически рычит и делает несколько шагов по направлению к брату. Катана угрожающе темнеет в его руке. — Просто прими вызов и давай сразимся. Нормально. Микеланджело не двигается. Он не собирается двигаться. Он понимает, почему брат делает это. Он бы повёл себя точно также на его месте. На его месте он ненавидел бы одно только своё имя. Каково быть любимчиком, а потом спуститься в глазах воспитателя — отца — до уровня чего-то мелкого, жалкого, не заслуживающего даже толики внимания? Каково угождать тому, кто не желает видеть тебя во главе клана? Каково каждый день из кожи вон лезть, доказывать иссохшему глупцу, старому, выжившему из ума идиоту, что ты не хуже — лучше — остальных? Каково терпеть презрительные, ничем не обоснованные, кроме личной неприязни, взгляды премерзкой крысы? Каково работать не покладая рук, не получая взамен никакого признания? Каково видеть, что твоё место — место лидера — пытаются отдать другому: твоему младшему, глу-по-му брату, невеже и невежде, который оказался в милости у отца по не менее бестолковому, чем он сам, стечению обстоятельств? Каково выбирать путь чести и справедливости, верности и надежды, а потом разбиваться о собственную непринуждённую наивность, о собственную веру в такое же, как твоё, чистосердечие младшего брата? Каково позже побеждать его, зная, что вся битва — фарс? Каково потом уродовать его губы мечом? Микеланджело не может осуждать брата — однако, он считает донельзя глупым и оттого невероятно смешным тот факт, что сам Леонардо, честный и прямолинейный Леонардо, не может признаться себе в одной раздражающей гланды мелоче. Он ненавидит Микеланджело. Микеланджело в этом уверен — потому что его невозможно не ненавидеть. Он сделал всё, чтобы вызвать эту ненависть. Он сделал всё, и даже больше — он стал похож на отца. Схожесть с отцом в их клане непростительна — негласное кредо, установленное новым Мастером сразу же после смерти крысы, разбившей им в кровь колени и выбившей дух похуже десятка клиентов у проститутки за смену в борделе. Микеланджело смотрит на брата — Леонардо ждёт, пока он достанет мечи. Микеланджело поднимает глаза к потолку — наивный старший брат никак не может принять тот факт, что семью можно ненавидеть. Ненавидеть до головной боли. Ненавидеть до дрожи в мускулах. Ненавидеть до умопомрачения. Ненавидеть до братоубийства. Он вновь смотрит на Леонардо — и вынимает свою катану. Несчастный старший брат никогда не сможет убить члена своей семьи — только по этой причине крыса прожила так долго. Микеланджело всматривается в чужое лицо. Крыса, как назло, умерла своей, довольно безболезненной и быстрой смертью — как жаль! Все четверо сыновей в той или иной степени мечтали хоть раз взглянуть на то, как их мучитель будет истекать кровью. Это принесло бы некоторое облегчение — возможно даже, что одна из утопичных мечт о счастливой семье воплотилась бы в реальности во время такого бессовестного и кровожадного пиршества. Он издаёт разочарованный вздох. И всё-таки он и старая крыса оказались очень похожи. Настолько, что даже плакать хочется. Ему — в первую очередь. Он улыбается изуродованными губами. Ему хочется, чтобы старший брат почувствовал облегчение. Облегчение, которого он никогда не добьётся самостоятельно из-за своих же собственных принципов. Он поднимает меч. (А если он что-то хочет — он сделает всё, чтобы это случилось.) И протыкает себе горло ____ Леонардо неспешно подходит ближе. Склоняется над ещё горячим телом. Не трогает — впервые в жизни боится трогать. Смотрит молча и как-то забито — непозволительно потерянно для лидера и уж тем более для Мастера. Звёзд в глазах нет — и никогда больше не будет. Чужое тело не трогает — потому что руки оказываются не способны подчинить себе эту мелкую, бьющую под рёбрами дрожь. — Неужели твоё место действительно было с ним, а не с нами? Ответа не получает. Молчит — ждет чуда, хотя знает, что его не произойдет. Ответа не получает. Ответа не получает. Он наконец выпрямляется. Но не уходит