Место

      В его жизни есть три человека — мутанта — к которым он обязан прислушиваться и с чьим мнением ему необходимо считаться для того, чтобы не получить по башке. Первый, естественно, отец — пугающий своим неменяющимся, беспристрастным и отстранённым выражением лица; говорящий тоном, вдалбливающим под панцирь позорную, непростительную для ниндзя дрожь; смотрящий как-то странно, будто всегда мимо, всегда куда-то в сторону, всегда сквозь, но не на сыновей. И Микеланджело боится его: боится его лица, голоса, походки, рук и палки в них, что он зовёт «тростью», шугается взгляда и рад бы сбежать хотя бы куда-нибудь, потому что его до ужаса пугает такое странное, непонятное и неизвестное ребёнку, но тем не менее сочащееся жирным ядом слово «тварь». Микеланджело боится отца, но вместе с тем и любит его — потому что невозможно не любить того, кто за даром даёт тебе тепло и знания и возится с тобой, не взирая на бестолковость и полную необучаемость. Так, по крайней мере, сказал отец — и Микеланджело искренне согласился, так, правда, и не осмелившись высказать своё восхищение отцом вслух: горло тогда так некстати пересохло и до того сжалось, что ни один членораздельный звук из него так и не вышел. Вторым по важности приходится Донателло — всезнайка и лёгкий заика, когда дело касается хоть какого-либо разговора, а не тупого молчания или чтения книжек. В последнем, правда, брат был действительно хорош: он так быстро запоминал прочитанное и мог с такой лёгкостью воспроизвести пересказ, что остальные братья — Микеланджело уверен — просто не могли не завидовать ему. Однажды отец даже похвалил его, назвав «зубрилой» — ещё одно новое слово, значение которого все четверо не то чтобы понимали, но уже желали, чтобы их тоже этим словом выделили. После этого брат ещё долго ходил счастливый: конкретно — десять минут до первого же получения по затылку (а потому что не надо было так радостно улыбаться; конечно, отцу такая глупость не понравилась, сам виноват, глупый брат, бе-бе-бе). С Донателло приходится считаться только потому, что он умеет не только открывать, но и использовать аптечку по назначению, ничего лишнего — в отличии от самого Микеланджело — не проглатывая. Так бы, честно, Микеланджело на его бубнёж уже давно бы забил. Последним — третьим — в списке приходится Рафаэль и — что за несправедливость! — будь его воля, он бы вообще не слушал этого злого, гадкого и грубого брата, вечно хватающего его за шкирку при любой попытке хоть немного разбавить их унылую и скучную жизнь! Как вообще можно жить, будучи таким вечно недовольным? Даже Донателло в своей заумности более приятный, чем он! Ну вот к примеру: кто виноват, что его грозный братец до одури боится тараканов и визжит как девчонка — так сказал отец, Микеланджело склонен ему верить — всякий раз, как их видит? Микеланджело, вообще-то, хотел построить себе из картонных упаковок молока домик и пригласить в него жить тараканью семью, а в итоге не только ничего не построил, но и оглох от непривычно громкого — и непростительного для ниндзя — визга брата; а потом ещё нешуточно получил от отца за идиотскую идею так, что потом было больно шевелиться из-за синяков от палки. Рафаэлю, в целом, тоже досталось — хотя в конечном итоге Микеланджело получил ещё и от него. Хотя странно, боится Рафаэль, а виноват почему-то он — глу-пость же какая-то! Он требует, чтобы ему вернули домик! Он требует, чтобы ему назад собрали тараканов в баночке, которых отец брезгливо передавил ногой. И вообще, пусть ему наконец-то разрешат не считаться с мнением брата только лишь потому, что он старше. В его жизни есть три человека, к которым он обязан прислушиваться и ещё один, к которому он прислушивается сам. — Вот ты где, — Микеланджело открывает глаза и удивлённо таращится вниз, лёжа на широкой трубе: он немного не ожидал, что брат найдёт его, хотя и предпосылок к обратному явно не было. — Спускайся. Скоро начнётся тренировка. Единственный, к кому он прислушивается по доброй воле, так это к Леонардо. И это было нормально, им невозможно было не восхищаться: сильный, умный, смелый — от него исходила такая стойкая и удивительно твёрдая для ребёнка энергия, что Микеланджело был готов тянуться и ластиться к брату, словно котёнок, которого он однажды встретил в канализации. Он был готов, а главное — брат, в отличии от отца, не отталкивал его в ответ, шипя какие-то непонятные слова и ударяя палкой — тростью — по голове. Брат не обнимал в ответ, но и не толкал, не начинал вырываться, не напрягался, не пытался отойти, не строил некрасивые и обидные гримасы, не смеялся над ним. Он просто продолжал стоять — но в его позе никогда не было насмешки или пренебрежения, не было желания сбежать или ударить. В ней не было отторжения к и без того редким прикосновениям — ведь Микеланджело, на самом деле, не был особо тактилен — и этого было достаточно, чтобы стать для младшего брата настоящим авторитетом. Леонардо смотрит на него чуть беспокойно, стараясь незаметно выровнять сбившееся дыхание — он явно бежал, пытаясь найти брата, хотя и сейчас старательно делал вид, что всё в порядке. И правильно — отец говорит, что нельзя показывать врагу свои слабости. Микеланджело на мгновение стопорится в своих размышлениях — постойте, а он разве враг?.. — Ты меня слышишь? — голос снизу немного приводит в себя и Микеланджело снова высовывает голову из-за массивной трубы. — Иди сюда. — Отец уже ищет меня? — он игнорирует все заданные вопросы, потому что это — первое, что в принципе его беспокоит. Он правда не хочет, чтобы отец за него волновался. — Я в порядке. — Я вижу, — Леонардо хмурится, как это делает отец, явно пытаясь подражать единственной взрослой фигуре. — И нет, он пока не заметил, что ты ушёл. Микеланджело выдыхает — это хорошо, что его ещё не хватились, иначе бы дома снова ждало наказание. Он вновь смотрит на брата — наказание, к слову, ждало бы только его одного: брат, помимо прочих потрясающих качеств, ещё и любимчик отца. Это, кстати, плюс к укреплению авторитета. И Микеланджело честно не знает, какое чувство в нём — зависть или гордость — пылает больше: с одной стороны, обидно, что отец обращается со старшим сыном как-то по-другому, пускай и утверждает на общих тренировках обратное; с другой — когда он думает, что брат станет его лидером, он не может испытывать ничего, кроме глупой, перехватывающей дух радости: за брата — потому что тот добьётся главной цели в своей уже семь лет длящейся жизни; за себя — потому что брату не страшно доверить жизнь. Смерть тоже, потому что умереть за Мастера — нормально. Так отец сказал. А Микеланджело всё-таки склонен ему верить. — Слезай, — Леонардо уже почти — «почти» в силу возраста, потому что делает это нестрашно — приказывает, и Микеланджело честно начинает слезать с нагретой им ржавой трубы, как вдруг слышит непонятно зачем брошенные слова. — Или я расскажу отцу. Микеланджело застывает — на мгновение перехватывает дыхание, и он не совсем понимает, почему — и наконец недовольно дует губы: как же он ненавидит, когда Леонардо говорит такое! Его брат умён и прекрасен во всех искусствах — идеал одним словом, с одной, однако, чертой, которую Микеланджело ему честно простить не может. Леонардо — ябеда. И Микеланджело точно знает, что это слово — обидное. Нет, ладно — совесть начинает мучить — он, может, не совсем прям ябеда, ведь делает всё, наверняка, лишь из лучших побуждений. И о проступках братьев — и своих тоже, чего уж скрывать — рассказывает лишь потому, что ему не хочется, чтобы эти самые проступки повторялись. Он просто слишком… честный, а Микеланджело, который из всего окружения ни разу не солгал лишь отцу, искренне не понимает и не принимает такое поведение. Уход из дома в одиночку, кстати — ошибка. Ужасная. Такая, которую одним ударом палки точно не простят. — Нет, не надо! — Микеланджело испуганно вскрикивает, но, тут же вспомнив наставления отца о своём явно неправильном тоне голоса, снижается до негромкой, слышной просьбы. — Пожалуйста. Он видит, как Леонардо хмурится — он пытается сверлить его взглядом, старается заставить согласиться и пообещать. Брат недовольно опускает взгляд и, игнорируя чужую мольбу в глазах, неспешно начинает идти вперёд — под трубу — и вскоре совсем пропадает из поля зрения Микеланджело. — Леонардо? В ответ ему никто не отзывается. Он не на шутку пугается — брат всегда уходит или перестаёт отвечать, когда злится или обижается на него. А Микеланджело не хочет, чтобы брат злился — потому что тогда он точно расскажет отцу. — Я слезаю, ты только не рассказывай никому! — перепуганно уговаривает он трубу, надеясь, что брат всё-таки слышит его. — Я уже почти слез, честно, ты только не рассказывай! Он торопливо, громыхая старым железом под собой, ползёт по трубе к стене, мысленно молясь, чтобы за это время брат не решил уйти от него совсем, хватается похолодевшими то ли от страха, то ли от окружающего воздуха пальцами за соседние, более мелкие трубы и, одними ногтями цепляясь за каменные стены, проскальзывает вниз, неловко плюхаясь на зад от резкого и слишком быстрого спуска. И первым же делом, игнорируя боль в покрасневших от царапин цальцах, ищет взглядом брата. Тот стоит под трубой — всё так же не смотрит, наконец разворачивается ко входу в тоннель и начинает уходить. Микеланджело быстро поднимается с холодного пола и молнией подскакивает к брату. — Я слез, видишь? — спрашивает он, стараясь заглянуть брату в глаза и увидеть в них хоть что-то. — Видишь? Видишь? — продолжает спрашивать, но звучит это отчанно и жалко. Отцу бы не понравилось. — Ты же не расскажешь отцу, правда? Я ведь слез, как ты и просил! Слез, слез! Леонардо не смотрит и не отвечает — Микеланджело хочется разреветься. Потому что точно так же делает отец — и брат знает, что молчание работает. И брат знает, что игнорирование работает. Микеланджело хочется верить, что его брат просто не понимает, насколько это больно и страшно, когда в ответ на твой вопрос молчат. Насколько это унизительно и жестоко. Микеланджело хочется расплакаться — но он знает, что если однажды позволит себе эту слабость, то уже не сдержится и обязательно разревётся перед отцом в додзе. И тогда ему точно конец. Поэтому он принимает наскоро взятое, но единственное правильное решение. Микеланджело кидается брату на шею и обнимает. Леонардо останавливается — не обнимает в ответ, но и не отталкивает. Не морщится неприязненно. Не фыркает. Микеланджело всё ещё сверлит его взглядом чёрных глаз — ему нужно знать, что он прощён. Ему нужно, чтобы на него посмотрели в ответ. И Леонардо смотрит. — Я слез, — тупо заявляет Микеланджело, боясь даже моргнуть, лишь бы не потерять наконец установленный зрительный контакт. — Я вижу, — спокойно отвечает Леонардо и, осторожно хватая брата за запястье, тянет его к выходу. И Микеланджело чувствует себя прощённым.