Место

      Микеланджело хочется закрыть глаза и притвориться слепцом, желательно ещё и глухонемым — тогда и жизнь будет спокойнее и на душе станет в десяток раз легче. Почему вдруг должно полегчать — вопрос до того хороший, что Микеланджело сам себе на него отвечать не рискует. Потому что однажды уже попытался и пришёл к неутешительному выводу, что легче, в общем-то, и не станет — только труднее. Не столько из-за того, что для него будет огромной потерей внезапно ослепнуть и оглохнуть, сколько из-за того, что отец за это по голове не погладит. Скорее, снесет её на месте. После этого он задумываться над этой темой перестал — и даже не потому, что испугался или остался недоволен предыдущим выводом. А потому что вывод, собственно, так и не изменился. Ослепнуть, оглохнуть и потерять язык — ужасная трагедия для любого здравомыслящего человека. Но он не человек — а в придачу к этому ещё и недоразвитая тварь. Так сказал отец, и Микеланджело приходится воспринимать его слова на веру. Ладно, терять язык он не очень хочет — но оглох и ослеп бы с удовольствием, просто потому что лучше так, чем видеть и слышать то, что в его семье сейчас происходит. Нехорошее происходит. Но он не по-ни-ма-ет, что именно. Точнее, понимает, но не до конца, и уж тем более не может осмыслить, к чему это всё идёт. Потому что теперь Леонардо, и так проводивший в тренировках вдвое больше времени, чем его братья, из додзе почти не вылезает, а если и выходит, то потом не заходит туда сутками, скрываясь в своей комнате. Потому что теперь от отца на общих тренировках веет таким раздражением и напускным пренебрежением к окружающим, что Донателло с Рафаэлем украдкой переглядываются не то боязливо, не то опасливо, а сам Микеланджело откровенно боится лишний раз взгляд на отца поднять, чтобы ненароком трость — кнут — на себя не обрушить. Леонардо молчаливо сжимает челюсти. И смотрит на отца так, как не смотрел ни разу в жизни. Микеланджело на тренировках тайком на брата поглядывает, силясь понять, а что, собственно, в братском взгляде изменилось — но натыкается там на пустоту, какую-то серую и липкую, которая раньше была заполнена восхищением. А атмосфера в доме тем временем накаляется до той кипящей точки, что в сторону додзе смотреть становится попросту страшно, заходить — тем более, из-за взлетевшей к потолку вероятности ошпариться. Взгляд у отца с каждым днём все злее, всё ревностнее в своём гневливом огне становится — а вместе с глазами и сам он становится нетерпеливым, враждебным, резким, отдающим в ушах громким шепотом, таким, что за пределами додзе оказывается слышно. На прежнего отца он перестаёт быть похож совершенно — и, кажется, сам это осознавая, лепит себе новый образ, от которого дрожь расползается под кожей и нервная рвота сама собой к горлу подкатывает. Теперь он называет себя Мас-те-ром — и при малейшем отзвуке этого страшного имени Микеланджело хочется куда-нибудь провалиться или, что тоже приемлемо, просто оглохнуть. Потому что со словом «Мастер» у него только одна ассоциация — Леонардо в будущем. Его к этому уже приучили, он к этому уже привык. Отец — он отец. Но не Мастер — это слово для него слишком… хорошее. Теперь же, когда Леонардо находится в додзе, оттуда доносится такая яростная и жестокая односторонняя ругань, что Микеланджело, даже сидя далеко в своей комнате, опасливо вздрагивает и косится на выход — дверей у них нет, не положено — всё еще надеясь если не оглохнуть, то успеть сбежать из дома как можно дальше только для того, чтобы эти ужасающие детскую душу крики не слушать. Леонардо не бьют — но Микеланджело на его месте лучше бы пережил трёхчасовую порку и недельное стояние на коленях, чем сутками слушал разъярённого отца. Хочется спросить у брата напрямую, а что, собственно, происходит, и как сделать так, чтобы это прекратилось — Микеланджело честно готов пожертовать своим здоровьем, лишь бы перестать испытывать эту разъедающую его органы перманентную тревогу — но брат уже несколько месяцев обменивается с ним лишь короткими дежурными фразами. Навряд ли это из-за того, что Леонардо обиделся — хотя тот случай с ложью брат наверняка ещё помнит — скорее дело в том, что у брата нет времени: он то в додзе, то спит. Так много, на памяти Микеланджело, брат никогда ещё не спал — ему и спать-то никогда не нравилось — а сейчас он просыпается будто только ради того, чтобы пойти в додзе и сразу за этим снова лечь в постель. И это длится на протяжении уже двух месяцев — Микеланджело кажется, что от стресса у него собственное сердце скоро остановится и биться перестанет только из-за того, что мозгу захочется побыть наконец в тишине, даже если тишина будет означать безвозвратную смерть. Отец сегодня снова в гневе — Леонардо снова с ним в додзе, и этот круг из страха и грязи, кажется, размыкаться вот вообще не собирается. Микеланджело уже даже не затыкает уши — знает, что бесполезно. Ни шум, ни звуки не пропадут — станут лишь приглушённее, но оттого своей кошмарности не потеряют. Всё внезапно смолкает, и Микеланджело всё же наслаждается минутной тишиной спокойствия, прежде чем слышит спешащие, напряжённые и явно расстроенные шаги со стороны додзе. Отец — Мастер — так не ходит, значит, это Леонардо. Микеланджело свешивает с кровати ноги и слушает, как брат быстро поднимается по лестнице, заходит на площадку и, не глядя, проходит мимо его комнаты. Микеланджело провожает его фигуру открытым, нескрывающимся взглядом — нынешняя поза брата от его обыкновенной уж слишком сильно отличается. Она какая-то слишком несчастная, печальная, даже избитая — но не физически. Явно не физически. Леонардо скрывается за каменной стеной, отделяющей их комнаты друг от друга — Микеланджело продолжает сидеть на своем месте. Он уверен, что брат очень устаёт. Он не хочет ему навязываться. Он даже не знает, желает ли брат с ним разговаривать в принципе: на его месте он бы общался с умным, но чуть стеснительным Донателло или, пускай и нарушающим правила, но смелым и очень сильным Рафаэлем. Но он не на месте Леонардо — и никогда на нём не окажется. Ему этого и не надо — за все десять лет жизни последние два месяца были самыми худшими, даже несмотря на то, что прямым участником их он не был. Проходит около трёх минут, пока он наконец не встает с места и не выходит из комнаты. Но исключительно для того, чтобы заглянуть в соседнюю. Леонардо его не замечает — он, кажется, вообще мало что замечает или может сейчас заметить. Микеланджело с удивлением, медленно мешающимся с предчувствием чего-то нехорошего, глядит на совершенно несвойственную брату позу и, словно заворожённый, не может двинуться с места. Леонардо сидит на кровати, скрючившись до размера своей семилетней копии. Ноги подогнуты под себя, голова спрятана в колени и дополнительно закрыта руками — Микеланджело склоняет голову набок: он впервые видит, чтобы брат так сидел. По-хорошему, ему надо постучаться и поздороваться или уйти куда подальше, но Микеланджело тихо — без злого умысла, привычка такая — заходит в комнату и останавливается посередине. До атрофировавшегося после долгих отцовских криков слуха наконец долетает то, во что Микеланджело в первые несколько секунд не может поверить. Леонардо плачет. Точно плачет — потому что Микеланджело идеально соотносит собственные приглушённые всхлипы по ночам с нынешним дыханием брата. И Микеланджело не уверен, как ему поступить, что говорить и говорить ли вообще — но назад отступать он не собирается, поэтому негромко, но так, чтобы было слышно, окликает брата: — Леонардо? Имя почему-то режет язык. Не потому, что оно ему неприятно — оно просто слишком длинное для таких ситуаций. Брат, и до этого не особо двигавшийся, замирает сильнее и весь заметно напрягается, даже дыхание, видно, задерживает — но позу не изменяет. Микеланджело уже чувствует себя перед братом виноватым — наверное, надо было дать ему выплакаться, а потом уже говорить. Ну, в общем-то, он умом никогда и не выделялся, так что ему как будто простительно (нет). Брат не отзывается — поэтому он осторожно, искренне боясь ещё больше спугнуть, проходит вперёд и садится рядышком. Что делать он всё ещё не знает, поэтому предпринимает первое, что приходит ему в голову. Он тянется к брату и обнимает его. Наверное потому, что сам хотел бы, чтобы его когда-нибудь об-ня-ли. А может из-за того, что он больше ничего и не умеет — кто знает. Он сам задумываться над этим сейчас не хочет. Он чувствует, как брат от этого действия немного вздрагивает и лишь сильнее закрывает голову руками — не отталкивает. Но и не обнимает в ответ. Микеланджело не удивляется и тем более не обижается — Леонардо на его прикосновения никогда не отвечал. Что в семь лет, что в десять — ничего не поменялось. Ладно хоть не смеется и рожи не корчит — за это ему уже огромная благодарность. Леонардо продолжает сидеть также тихо — настолько, что Микеланджело на несколько секунд пугается, а не заснул ли брат, отрубившись от усталости. Но мысль разбивается вдребезги, когда Микеланджело чувствует на своей руке влагу. Чужие слёзы горячие, обжигающие, будто приказывающие отпустить их хозяина — в первые же свои секунды они пытаются разъесть кожу, чтобы причинить боль, хоть отдалённо сравнивую с той, которую они в себе содержат и которой они были вызваны. Мокрыми дорожками ползут вниз по рукам, остывают стремительно, но незаметно, и падают вниз, разбиваясь о простыню и неприятно холодя кожу. Микеланджело брата жалко до сжимающийся в груди ребёр и перехватываемого грустью дыхания — Леонардо никогда раньше при нём не плакал. Он, кажется, вообще никогда не плакал. Не умел. Он ждёт, что слёзы сейчас вновь начнут капать на руку — и он готов к этому. Он готов хоть полностью от этой солоноватой влаги промокнуть, искупаться в ней, да хоть утонуть — что угодно сделать, лишь бы брату полегчало. Лишь бы он больше никогда не плакал. Потому что видеть своего будущего Мастера в слезах — страшно и грустно. Особенно, когда готов отдать за него жизнь. Но слёз, на удивление, больше не становится — наоборот, они перестают течь совсем. Микеланджело этого факта не на шутку пугается — неужели он своими объятиями брату лишь помешал, а не лучше сделал? Он не двигается, старается не дышать и продолжает обнимать, молясь мысленно, чтобы брат его за этот необдуманный поступок не прогнал — Леонардо не двигается, не обнимает в ответ, но дышит. Несколько рвано, судорожно, явно стараясь дыхание в прежнее, нормальное русло вернуть — но подступающих слёз в этом дыхании нет, и Микеланджело даже не знает, радоваться ему этому или начать себя корить за излишнюю сентиментальность. Леонардо наконец убирает руки и поднимает голову — Микеланджело резко поднимает на его лицо свой обеспокоенный взгляд. Брат на него не смотрит — Микеланджело, движимый неведомым чувством, похожим на тревогу, отклоняется вбок и пытается ему в глаза заглянуть, но брат поспешно отворачивается в противоположную сторону. Плакать — стыдно. Они оба это знают. Им обоим это говорили. Они — ниндзя, воины. Они не плачут. Ни при врагах, ни при друзьях. Микеланджело обнимает брата сильнее, закрывает глаза, отворачивается и прижимается виском к чужому плечу — он ослеп. Да, он ослеп и оглох. Он ничего не видел и не слышал — ничего и не было сейчас. Ни-че-го, что нарушило бы установленные отцом правила. Никто из них двоих не считает, сколько проходит времени, пока тишина нависает над ними и безуспешно тормошит за плечи. Микеланджело первый заговорить не посмеет — он будет молчать ровно до тех пор, пока не будет позорно выкинут из чужой комнаты или пока ему не разрешат начать говорить. Леонардо молчит и всё так же не смотрит — ему наверняка жутко стыдно за проявленную слабость, особенно при других. Микеланджело хочется его успокоить тем, что он тоже иногда тихонько плачет — но заговорить первым он не может, поэтому покорно ждёт хоть какого-либо действия со стороны брата. Микеланджело еле заметно пугается и вздрагивает от неожиданности, когда Леонардо внезапно начинает говорить: — Ты можешь пообещать мне кое-что?.. Голос его тихий и хриплый после слёз, но удивительно серьёзный. Микеланджело начинает энергично кивать, заметно ослабляя объятья, и выдаёт почти скороговоркой: — Не волнуйся, я никому, никогда и ни за что не расскажу. Я ведь тоже пла-… — Я не про это. Микеланджело подвисает — Леонардо наконец оборачивается к нему: глаза у него припухшие, своего хозяина тем самым сдающие, но уже не красные и совершенно высохшие. Он непонимающе смотрит на брата — у того во взгляде такая мольба, что Микеланджело невольно перестаёт дышать и просто замирает в ожидании. Ему будто приговор выносят, а не просьбу озвучивают. — Пообещай, что ты никогда не будешь мне лгать. Пожалуйста, — Леонардо щурится, будто пытается скрыть вновь подступающие слёзы. Микеланджело произносит быстрее, чем успевает осмыслить произнесённую братом фразу. — Я никогда тебе не совру, — ему кажется, будто брат не верит в искренность его слов, поэтому вновь с силой обнимает его и шепчет так, чтобы его наверняка услышали. — Клянусь. Леонардо вздыхает — не то облегчённо, не то тяжко. Микеланджело клянётся жизнью. Потому что брат — самое ценное, что у него есть. ____       Через несколько месяцев отец снимает Леонардо с поста своего преемника и ставит на его место Микеланджело.