Место

      Микеланджело всё ещё пугает то, что происходит в их доме. Он все ещё слышит ругань из додзе — она уже намного тише, чем раньше (то ли это он всё-таки оглох, то ли отец действительно стал орать не так громко), но всё такая же пугающе жуткая в своём тоне, заставляющая сердце рефлекторно сжиматься и ждать чего-то до такой степени плохого, что колени начинают сами собой подкашиваться. Он всё ещё не знает, что происходит — брат так и не рассказал ему ни о причинах ссор с отцом, ни о том, что можно было бы сделать, чтобы их прекратить — но и без чужих подсказок прекрасно догадывается, в чём именно Леонардо провинился. В конце концов, отец всё ещё достаточно громогласен, а слух у Микеланджело ещё не достаточно притупился, чтобы он перестал разбирать не только отдельно взятые слова, но и предложения. Отец — Мастер — больше не желает ставить Леонардо во главу клана. Точнее, он говорит, что не желает — но продолжает день изо дня приглашать старшего сына в додзе, чтобы… Снова начать орать?.. Микеланджело всё ещё пугает то, что происходит в их доме. Но ещё больше его пугает то, как он сам начинает на это реагировать. Потому что постепенно сердце, до этого начинавшее тревожно трепещать от одного лишь отдалённого отзвука, мало-мальски похожего на крик, перестаёт реагировать на громкие звуки вовсе: оно больше не сжимается, не прыгает, не колотит по рёбрам, ломая их и заставляя задыхаться, оно больше не падает в пятки, не закапывается где-то внутри органов, чтобы его ненароком не нашли и также случайно не вытащили. Сердце будто укатилось в желудок — но вместо того, чтобы переждать опасность, а после спокойно вылезти, оно пропало в нём и растворилось в кислоте. И биться по-настоящему перестало, оставив вместо себя пластиковую замену, которая дрожать от ужаса не умела — и забиться быстрее могла лишь в случае, если отголоски не до конца переваренного в желудке сердца давали о себе знать, скручивая внутренности. Его пугает эта перемена — но сердце от этого испуга быстрее биться не начинает: лишь мозг от скуки и еще не до конца убитого любопытства начинает всерьёз задумываться над тем, а почему так, собственно, произошло и что с этим делать. Не исправлять — во-первых. Без кома в горле, встающего при любых резких звуках, оказывается жить попросту легче и приятнее. На этом, в общем-то, «что делать» и заканчивается — больше сюда добавить и нечего. «Как это произошло?» — вопрос хороший ровно до тех пор, пока причина сама собою не находится: а обнаруживается она быстрее, чем на самом деле хотелось бы. Однажды, во время одной из тренировок, Микеланджело внезапно понимает, что смотрит прямиком на отца — не мимо, как делал обычно — с таким выражением лица, которого никогда себе не позволял. Микеланджело уверен, что его лицо не выражало ничего необычного для обычной среды или непривычного для жизни, состоящей из привычек — ни раздражения, ни недовольства, ни хамства или неуважения, ни недоверия или нетерпения. Ничего из этого на его лице не было — ничего из этого не было и в его душе. Но кое-что всё-таки поменялось. Микеланджело отец больше не нравился. Совершенно. Он и до этого не то чтобы вызывал в нём тёплое море ласковых чувств — но вместе со страхом в нём, да и его братьях, всегда было что-то абсолютно безусловное, протягивающее израненные руки, чтобы в конечном итоге расцарапать их ещё сильнее. В них было что-то необъяснимо покорное, ждущее, безоговорочное, неподдающееся сомнению. Со-ба-чье. А тут оно «бац» — и пропало. Бесследно. Внезапно. Тогда он глаза всё-таки стыдливо отвёл — негоже на Мастера так пялиться — поймав на себе взгляд не только отца, но и Леонардо. Ладно, «бац» произошёл не так уж и внезапно — к нему были неявные предпосылки, которые, впрочем, скрылись также довольно быстро. Во-первых, Микеланджело был искренне возмущён — но старался это скрывать — тем фактом, что отец собирается Леонардо с поста будущего лидера убрать. Да, он был этим именно возмущён — потому что, во-первых, за эмоцию бóльшую его бы точно избили; во-вторых, никому, кроме Леонардо — и отца, естественно — он в этом доме подчиняться не собирался; в третьих, в глубине души он не просто верил — считал, что ошибается, и брат в любом случае Главой клана станет, надо просто эту неприятную ругань пережить; а в-четвёртых, решения Мастера сомнению и пререканиям не подлежат, поэтому права возмущаться по-настоящему Микеланджело не имел, не имеет и не будет иметь. Он честно старался это чувство в своей груди подавить и переварить вместе с сердцем, но довольно быстро понял, что это бесполезно, и пришёл к компромиссу: он всё ещё недоволен, но молча и только в своей голове. Вслух, а уж тем более при ком-либо — ни единого слова, которое может его потом заставить на коленях стоять не день и не два, а всю жизнь. И, честно, как чуть позже выяснилось, возмущение было даже не самой главной его проблемой. Во-вторых, Микеланджело — и это его не на шутку так волновало — не мог забыть того, как Леонардо плакал в его объятиях. Точнее, он не мог забыть, из-за чего брат плакал, а следовательно — из-за кого. По-хорошему, он должен был позабыть об этом инциденте сразу же, как вышел из чужой комнаты — стереть и не вспоминать. Но из памяти этот эпизод выкинуть не просто не получилось — он засел в ней до того прочно и ярко, что Микеланджело казалось, стоит ему закрыть глаза, и он снова увидит этот момент, снова переживёт его, как в первый раз. Он должен был забыть — но у него не получилось. Он запомнил, из-за кого брат плакал в тот день. На отца до этого с наивным и оттого тихим восхищением смотреть худо-бедно, но получалось — собачья природа отведённую ей роль играла прекрасно. Теперь же — нет. Восхищение пропало. У Леонардо тоже — у него, к общему сведению, даже чуть раньше. И Микеланджело понимал, что это, ну, слишком: что отец может перемену в их взглядах заметить, если уже не заметил, что в целом им нельзя на отца без восхищённого признания смотреть, что это всё в конечном итоге может привести к кнуту, после которого ре-а-би-ли-ти-ро-вать-ся — страшное слово, произнесённое отцом после того наказания — в глазах отца придётся несколько недель, своим примерным поведением доказывая ему и убеждая себя, что урок ты усвоил и впредь будешь вести себя достойно. Он это понимал — но поделать ни с собой, ни тем более с братом ничего не мог. Неправильное в своем противоречивом отношении к отцу настроение Леонардо передалось и ему. И он не смог ничего с этим поделать. И он не стал ничего с этим делать, потому что в душе всё ещё был искренне возмущён тем, что брата хотят снять с поста будущего Главы. Потому что не мог простить отцу братские слёзы, хотя на такие вещи как обида он не имел никакого права и мог быть спокойно и абсолютно справедливо за подобное своевольство избит на глазах у братьев. Он не стал — не смог ни простить, ни по-настоящему скрыть. И потому за это поплатился.

***

      Утренняя тренировка проходит как обычно напряжённо тихо — иногда Микеланджело не без основательно кажется, что отец на ней специально молчит, чтобы потом любой его шепот казался криком, обрушивающимся на Леонардо беспросветной стеной. Ему всё так же не без основательно кажется, что отец — Мастер; он всё ещё требует называть его именно так — пытается тем самым довести старшего сына: до слёз, а может, и сразу до гро-ба — новое слово, которое Микеланджело пускай и не понравилось, но себе на вооружение он его взял. Да, взял. Наверное потому, что чего-то неприятного в его лексиконе — помимо слов, синонимичных к «твари» — уже давно не хватало. Пришлось восполнять. Самому. Самому — потому что отец на них (на него, Рафаэля и Донателло) уже даже ругаться перестал: всё внимание Леонардо. Всё внимание Леонардо, чтобы если довести его не до гроба, то хотя бы до слёз. И Микеланджело честно не может предугадать свою реакцию ни на первый, ни на второй исход: хотя бы потому что чувствует, что второй вариант — слёзы — нервирует и пугает его сильнее, чем первый. Да, это странно и глупо, он признаёт это; но вместе с тем принимает это как данность — плачущий Леонардо пугает его сильнее, чем мертвый Леонардо, пускай последнего он никогда и не видел. И, он надеется, никогда не увидит. Утренняя тренировка проходит как обычно — Микеланджело кидает обеспокоенный взгляд на сидящего рядом Леонардо. Ещё пять минут — и брат обречён остаться в додзе до глубокой ночи. Это повторяется на протяжении уже больше четырех месяцев и, Микеланджело уверен, будет повторяться и дальше. Иногда ему хочется подойти к брату, крепко-крепко его обнять и сказать, чтобы он наконец перестал сопротивляться воле отца. Пусть наконец сделает всё, что тот от него просит — пусть наконец сделает вид, что исполняет всё, что тот от него просит, но на деле оставит в своей голове всё так, как оно и было. Пусть он наконец соврёт — отец не догадается. Он не поймёт. Он не узнает. Он не умеет читать мысли, он наконец отпустит старшего сына и перестанет над ним издеваться. Если Леонардо притворится — отец простит ему всё и уж точно не станет снимать с поста личного ученика. И тогда Леонардо в будущем обязательно станет лидером, Главой клана, Мастером. Он будет лучшим — Микеланджело не сомневается в этом ни секунды. Однако Леонардо ни отступать, ни притворяться не собирается. Лгать — тем более. Микеланджело хочется больно щёлкнуть его по лбу за такое упрямство. Бестолковое и ненужное. Вре-дя-ще-е. Да, именно вредящее. Потому что из-за упрямства и только (!) из-за него брат продолжает страдать под натиском отцовских криков, а Микеланджело тихонько убивается вместе с ним, потому что оставить брата оказывается не в состоянии. Не может себе позволить его оставить. Просто не может. Брат наверняка замечает его взгляд, но виду не подает — отец в это время что-то настойчиво исправляет (бьет палкой по конечностям до тех пор, пока не станет идеально) в неправильной стойке Рафаэля. Микеланджело не понимает, почему брат не желает отвлечься и повернуться к нему хотя бы на долю секунды — они нормально не разговаривали друг с другом уже довольно долго — отец ведь не смотрит за ними каждую милисекунду, он ничего не заметит, если они просто взглянут друг на друга. Но Леонардо упрямо в его сторону не смотрит, соблюдая предписанные правила — Микеланджело это почти искренне задевает: он к брату со всей душой, а тот его даже взглядом удостоить не хочет! Микеланджело едва заметно дует губы — ну уж нет, такого хамства он в свою сторону не потерпит! — и поэтому предпринимает новую попытку обратить на себя чужое внимание. Он неспеша поворачивает голову, несколько секунд сверлит брата осуждающим взглядом — надеясь воззвать того к совести — снова дуется и показывает брату язык. Тот замечает мгновенно и тут же кидает испуганный взгляд на отца — но тот даже не смотрит в их сторону, продолжая мучить Рафаэля — и наконец переводит взгляд на брата. В его глазах смесь от раздраженного: «Ты спятил?!» до обеспокоенного: «Прекрати сейчас же, тебя прибьют», и еще много чего другого, что описывало бы крайнюю степень ужаса и непонимания — Микеланджело наконец ловит его взгляд. И улыбается. Настолько ободряюще и ласково, насколько умеет — если с братом не получается поговорить, то пусть он хотя бы так получит свою заслуженную порцию любви. Леонардо отводит взгляд — но не из-за отвращения или презрения. Он всегда так делал, когда Микеланджело улыбался ему — и Микеланджело, честно, ничего против этого не имел: брат ведь не гримасничал, не фыркал раздражённо — просто переставал смотреть. Смотреть переставал, а взгляд всё равно менялся — не в плохую, но и не в хорошую сторону. Микеланджело эту его эмоцию даже за десять лет жизни понять так и не смог — а жаль. Хотелось бы. От брата приходится быстро отвернуться, когда Микеланджело замечает, что отец — всё-таки добившись от Рафаэля желаемого — начинает разворачивается к ним. Когда отец смотрит, он уже сидит абсолютно ровно, будто в такой позе всё это время и просидел — отец смеряет их взглядом: на душе становится гадко от осознания того, что пять минут тишины прошли. — Свободны. …И что Леонардо сейчас вновь наступит одной ногой в маленький гроб, заполненный невысохшими слезами. Леонардо пытается скрыть на своём лице отчаяние — брата искренне жаль, но никто из присутствующих ему ни помочь не в состоянии, ни тем более его спасти. Однако — Микеланджело, останься. И до самого Микеланджело, и до Леонардо очень долго доходит смысл сказанных слов. Ему приказали остаться — отец всё-таки заметил проделанную им шалость? — Микеланджело это пугает, но не так сильно, как раньше. Как будто бы больнее кнута уже ничего не будет — а его он пережил и даже более-менее сносно. Леонардо, кажется, пугается вместе с ним — Микеланджело его не понимает: брат должен радоваться тому, что отсрочил своё выслушивание ругани минут ещё так на десять. А если отец сейчас хорошенько выпустит пар на Микеланджело — тогда Леонардо вообще повезёт, потому что у отца сил столько не останется, чтобы с ним на повышенных тонах весь день разговаривать. Что ж, он готов побесить отца ещё немного, чтобы наказание растянулось с десяти минут до часа, а может и до двух — а там, гляди, отец Леонардо даже звать к себе не станет. Нет, чтоб точно не позвал двух часов мало. Надо на четыре — вместе с лекцией — а потом ещё и покаяние на коленях примерно настолько же. Осталось только придум- — Ты всё ещё здесь? — голос отца звучит с такой неприязнью, что Микеланджело едва заметно передёргивает. «Вы же сами приказали мне остаться», — хочется заявить ему, и он даже набирает в грудь воздух, чтобы сделать это. И даже поднимает на отца взгляд, полный скрытого, так и не подавленного возмущения. Но тут же понимает, что обращались не к нему. Леонардо выглядит растерянным — они случайно пересекаются непонимающими взглядами. Раз Леонардо выгоняют — значит, дело действительно серьёзное и Микеланджело, скорее всего, конец. Повезет, если с дальнейшим воскрешением. Брат наконец берёт себя в руки, встаёт, кланяется отцу и быстрым шагом выходит из додзе — Микеланджело никак не может отделаться от навязчиво счастливой мысли о том, что больно сегодня будет ему, а не Леонардо. Наверное, такому неправильно радоваться. Но только наверное. Микеланджело смотрит на отца — сёдзи в додзе закрывается, обрекая его на не лучшее времяпрепровождение — и честно старается делать это без какого-либо проявления эмоций в принципе. Так безопасней. По крайней мере — пока что. Отец на него не смотрит — но не потому, что зол. Микеланджело это откровенно удивляет и настораживает — что, а главное когда он успел такого совершить, что отец теперь его существование игнорирует? Вопрос на засыпку: можно ли ему говорить. С одной стороны, ему этого никто не запрещал, а значит, можно и даже нужно — с другой, разрешения говорить тоже не было, и хотя отсутствие запрета равняется косвенному разрешению, Микеланджело начать диалог — сто процентов обречённый — все же опасается. Потому что, во-первых, отца он всё еще побаивается и никуда от этого деться не сможет даже при переставшем испуганно колотиться сердце. А во-вторых, что-то здесь не так. Шестое чувство паникует — вместе с ним в тихую панику впадает и Микеланджело. Разрешения на разговор ему не давали — но и запрета все-таки не было. Микеланджело опускает голову в поклоне и говорит: — Что-то случилось, Мастер? «Мастер», потому что слово «отец» вдруг стало под запретом. «Что-то», потому что Микеланджело честно не может припомнить ничего сверхстрашного и ужасного в своём поведении. «Случилось», ну, потому что реально же случилось. Иначе бы отец не оставил и Леонардо из додзе не выгнал. Голову не поднимает — но только первые секунд десять. Разрешения нет — но и запрета тоже. Они встречаются с отцом глазами, и Микеланджело замирает от удивления — он не видит в чужом взгляде гнева, зато замечает что-то другое, даже более неприятное. Отец смотрит на него так, будто пытается увидеть сквозь кожу внутренности и их содержимое — Микеланджело от его взгляда хочется съежиться и слиться с ковром. Он не совсем понимает, зачем отец это делает и что он ожидает в нём найти, но точно знает, что чтобы это ни было — ничем хорошим для него это не кончится. Ни разу ещё хорошим не кончалось. Отец выдерживает до того длительное молчание, что будь Микеланджело чуть менее привыкшим, обязательно бы уже сломался и принялся во всех смертных грехах каяться — даже в тех, которые ни разу не совершал и в самых дерзких снах. Но Микеланджело — как и остальные, в целом — уже привык. Жить захочешь — приспособишься. За десять лет и сердце проглотишь, и дрожь уймёшь, и кости сам себе срастишь, и сопли со слезами вытрешь так, что никто и не заметит, и выдерживать длинные паузы привыкнешь, и мозг научишься отключать и включать по щелчку чужих пальцев, и различать по шагам настроение других, и много чего ещё, что, в общем-то, уметь полезно просто потому что они ниндзя и просто потому что они уже этому научились. Полезно — но больно. Как именно — Микеланджело описать не сможет даже если очень сильно захочет, потому что характер этой боли не понимает. И понимать, в общем-то… Пронизывающее разум молчание продолжается, и Микеланджело по привычке хочет отключить мозг — просто чтобы перестать бояться тишины — но останавливается, так и не дотронувшись до рубильника. Он останавливается, потому что перебирая в памяти все свои грехи, не может вспомнить ни одного, за которое его сейчас можно было бы оставить в додзе и наказать. А раз не может вспомнить, значит, и извинение подготовить заранее он не в состоянии. А раз не в состоянии — значит, мозг отключать нельзя будет даже в случае, если отец внезапно вскипит. Ладно, врет. В этом случае всё-таки можно. Видимо, в его больших, старающихся выглядеть послушными, а не дерзкими, глазах всё же мелькает что-то из его мыслей, потому что отец, всё так же не прерывая зрительного контакта, внезапно подходит совсем близко — так, что Микеланджело начинает ощущать сложенными на коленях руками тепло, исходящее от подола отцовского халата. Тепло превращается в жар, когда отец подходит ещё ближе — на лице Микеланджело, кажется, выступает холодная испарина, пытающаяся охладить внезапно пронзённое чужим жаром тело. Становится душно, но начать дышать быстрее он не может, потому что иначе его услышат — и ему ничего не остаётся, как давиться недостатком воздуха, унимая скукоживающиеся изнутри лёгкие. Микеланджело с ужасом понимает, что ему страшно — страшно несмотря на то, что сердце уже давно не колотится, а заработавший быстрее прежнего мозг вспомнил все свои прегрешения и уже придумал к ним по три различные вариации извинений и один исход этого дня, где он в любом случае оказывается побитым. Страшнее кнута уже ничего не будет — он в этом уверен даже сильнее, чем в том, что когда-нибудь умрёт за своего будущего Мастера. Ему страшно — потому что тело не привыкло ощущать перед собой что-то, кроме братских рук или пустого пространства. Оно привыкло к дистанции. Оно привыкло, что всякая реабилитация представляет из себя дистанцию, построенную из боли и унижений. Оно привыкло к боли и унижениям. Оно готово к боли и унижениям. Оно ждёт боли и унижений. Он ждёт боли и унижений. Он привык к дистанции, не нарушаемой даже во время тренировок — поэтому, когда отец подходит к нему так близко, что ткань его халата начинает щекотать колени со следами ворса от ковра, Микеланджело теряется и пугается. Он боится подобной, физически опасной близости к отцу. Он едва заметно сжимает кулаки, чтобы потрясающиеся руки ненароком не выдали его страха. Мастер зрительного контакта не прерывает — Микеланджело сидит, задрав голову к его лицу, и продолжает смотреть в ответ, потому что чувствует, что отвести взгляд просто не имеет права. Иначе это будет засчитано как поражение. Он смотрит отцу в глаза — черные, отталкивающие своей кривизной — и краем периферического зрения замечает на его губах два шрама, скрытых от чужих глаз под всё ещё густой шерстью. Задуматься над своей находкой он не успевает — и, в общем-то, не желает — потому что мозг наконец выдаёт воспоминание, от которого внутренности Микеланджело сжимаются и мир переворачивается с ног на голову. Он не вспоминает ни одного серьезного своего греха, за который его могли бы не менее серьезно побить. Зато он вспоминает чужой грех, за который должны были покарать беспощадно и больно. В его глазах — он уверен; он не смог сдержать эмоций в этот момент — мелькает осознание и тут же падает на дно. Не потому, что Микеланджело умеет держать себя в руках — потому что ужас нахлынул в разум быстрее. Отец замечает это — и отец за это цепляется. — Пару месяцев назад, — отец предложение не тянет и говорит достаточно чётко, чтобы до нерадивого сына смысл последующих слов дошел достаточно быстро и беспроблемно. Микеланджело хочется провалиться под землю от его противного тона, — я проходил мимо комнаты Леонардо, когда, к своему неудовольствию, услышал чьё-то… проявление слабости. Микеланджело продолжает смотреть на отца и уже даже не пытается отрегулировать вспыхнувший на своем лице ужас. Леонардо конец. Отец убьет его, если узнает, что старший сын в тот день не сдержал эмоций и выпустил их подобным образом. Он лично положит Леонардо в гроб, если узнает, что тот позволил себе подобное проявление слабости. Он будет издеваться над ним до тех пор, пока от Леонардо не останется ничего, кроме имени. Он будет мучить его, пока брат не сдастся и не совершит с собой что-нибудь ужасное. Он не простит Леонардо слабость. Никогда и ни за что. Микеланджело знает. Он видит эту мысль в глазах отца. — После чего я заметил, как ты вышел из его комнаты и ушёл, даже не заметив меня, — Микеланджело чувствует, как у него начинает кружиться голова. Отец убьет Леонардо. Он точно убьет Леонардо. Он не оставит на нем живого места. Он изведёт и замучает. Он сделает так, что брат больше никогда не придет к нему. Он сделает так, что от Леонардо ничего не останется. — Ты знаешь, что бывает за подобное проявление слабости, — отец щурится, голос его перерастает в злой громкий шепот. Микеланджело взгляд не отводит, потому что это будет означать поражение. Не для него — для брата. — Ты знаешь также, что бывает с теми, кто лжет своему Мастеру. Потому я жду от тебя правды — кто из вас посмел реветь без причины? Он убьет Леонардо. Он не оставит сына в покое. Он изведёт его и доведет до гроба. Он сделает так, что Леонардо никогда не станет Мастером. Он пройдется по Леонардо кнутом. Впервые. А потом ещё раз. И еще. И еще. И еще. Он будет бить, он будет заставлять его стоять на коленях часами, он будет колотить его с такой силой, что от Леонардо ничего не останется. Микеланджело в этом уверен. Потому что от самого Микеланджело уже давно ничего не осталось. Он доведет Леонардо до слёз и за них же накажет. Убьет. — Я. Я позволил себе слабость, мой Мастер. Микеланджело смотрит отцу в глазах — и ему кажется, что он видит в них звериную злость. Вперемешку с чем-то ещё, что он понять не желает, потому что эмоция выглядит слишком грязной и довольной для того, кто уже, кажется, готов достать из-за пазухи кнут. Голос отца становится лишь чуть-чуть громче, но Микеланджело всё равно глохнет, как только слышит его. — Ты знаешь, что лгать Мастеру запрещено? — Я знаю. Именно поэтому я говорю правду и каюсь в своем проступке, — Микеланджело не успевает удивиться тому, насколько спокойно звучит его ложь — мозг наконец отключается, запуская программу полного подчинения и принятия. — Я приму любое назначенное Вами наказание, Мастер. Микеланджело опускает голову в знак покаяния — отец молчит и сверлит дырку в черепушке младшего сына. Минута, две — тростью в лицо так и не прилетает, что косвенно намекает на то, что отец поверил. Микеланджело хочется думать, что это действительно так. Микеланджело хочется верить, что отец не станет задавать этот же вопрос Леонардо. Микеланджело хочется, чтобы его поскорее избили и он наконец освободился — но он тут же обрывает свои хотелки: если он выйдет сейчас, то Леонардо всё еще могут пригласить в додзе. Нет уж, пусть лучше отец растянет экзекуцию на следующие несколько часов. Он потерпит, ему не в первой. Он вытерпит столько наказаний, сколько придется, лишь бы его ложь не оказалась раскрыта. Лишь бы Леонардо не оказался на линии досягаемости кнута. Лишь бы… — Свободен. Микеланджело чуть приподнимает голову и ошарашенно смотрит на отца, уже успевшего развернуться к сыну спиной. Права разговаривать ему не давали — но и запрета всё же не было. Поэтому Микеланджело, зарабатывая себе дополнительные очки к наказанию, все же переспрашивает сухими от пережитого стресса губами: — Вы что-то сказали, Мастер? — Ты оглох? — отец чуть поворачивает голову в его сторону, и Микеланджело рефлекторно опускает голову. — Я сказал свободен. Микеланджело кажется, что он — сам Микеланджело или отец? — сошел с ума. Он напряжённо вслушивается, не смея вновь поднять голову, полностью уверенный в том, что обязательно получит по шее, если осмелится это сделать. Его отпускают. Без наказания. Ему послышалось? У него галлюцинации? Он слышит то, чего нет? Отец не мог его отпустить ни при каких обстоятельствах. Это невозможно. Этого просто не могло произойти. Это проверка на верность? Отец собьет его с ног, как только он встанет? Ударит в панцирь, как только он повернется спиной? Будет метать в него сюрикены? Изобьет сильнее, если он сейчас посмеет уйти? Мозг упрямо не может включиться в работу: когда думаешь, боль переносить тяжелее. Он это знает, все это знают. Но боль не наступает даже несмотря на то, что мозг её ждет. Микеланджело всё же решается поднять растерянный взгляд на спину отца — нет, его ведь не могут так просто отпустить; просто не могут. Отец не двигается с места, не смотрит, ничего не говорит — его ведь должны наказать по всей строгости; он не может быть прощён так просто. Для прощения нужна кровь — Микеланджело знает это. Но кнут, отчего-то, в чужих руках не появляется. Микеланджело продолжает сидеть на месте. Его не могут отпустить так просто. Не в этой жизни. Легкое прощение доступно лишь любимчикам, и Микеланджело к ним не относится. Не относился. И не будет относиться. Да, это проверка. Сейчас он встанет и отец изобьет его. Нет, нет. Вот сейчас он выйдет из додзе и отец позовет Леонардо, от которого узнает всю правду. А этого Микеланджело допустить не может. Отец наконец двигается с места, и Микеланджело выжидающе оживает — он готов принять наказание. Если его накажут, то Леонардо не тронут. Не сегодня и не по этому делу. Отец поворачивается — Микеланджело ждет, когда засвистит кнут — делает несколько шагов, уходит за ширму. …И больше оттуда не выходит. Микеланджело впадает в ступор — проходит час, два: отец остается у себя и, кажется, даже и не собирается выходить. Микеланджело это не радует — он всё еще ждет боли, но, кажется, зря. За ширмой тихо. Это проверка? Его проверяют? Это наказание? Его уже наказывают? Что происходит? Почему он не выходит? Почему он не кричит? Почему он не бьет? Так проходит ещё два часа — Микеланджело не двигается с места. Он все еще уверен, что это проверка. Он все еще ожидает свою порцию боли. Он все еще боится, что накажут Леонардо. Поэтому Микеланджело наказывает себя сам и остается сидеть в додзе до глубокой ночи. ____       Микеланджело понимает, что облажался, только на следующее утро, когда на негнущихся, больных ногах встает с постели после бессонной ночи и наконец понимает, что ему конец. Это была проверка. И он её не прошел. Нет, не потому, что ушёл. И даже не потому, что не додумался умолять отца о наказании. А потому что солгал. Если бы отец действительно не знал, кто из сыновей в ту ночь позволил себе плакать, то наказал бы обоих — не спрашивал, а просто наказал. Чтоб неповадно было всем, включая тех, кто в курсе событий даже не был. Если бы он не знал — то не спрашивал. А тут спросил. Значит, знал. И проверял. И Микеланджело его проверку не прошел. На мгновение в голове мелькает мысль о том, что неплохо было бы сбежать из дома дней так на десять — чтобы перекрыть один проступок другим — но быстро гаснет, даже не сформировавшись окончательно. Даже если он сбежит — это не отменит экзекуцию Леонардо и, возможно, сделает даже хуже. Микеланджело успокаивает себя тем, что уж лучше они сейчас окажутся под ударом вдвоем, чем в разное время порознь. Легче, от этого, правда, не становится. Наверное потому, что о физическом наказании для Леонардо он всерьез задумываться не в состоянии. Его брат слишком хороший, чтобы его бить. Он в этом уверен. Он это знает. И он не знает, как поступит, если отец действительно решит поднять на Леонардо руку. Он пересекается с Леонардо уже в додзе, когда в очередной раз заходит на ковёр последним: он слишком глуп, чтобы правильно определять по часам время и приходить вовремя. Микеланджело уверен, что выглядит плохо — даже хуже тех случаев, когда он возвращался в комнату избитым. Его уверенность подтверждает взгляд брата — обеспокоенный, непонимающий, подозревающий что-то нехорошее, но не знающий причины проблемы. «Что он делал?», — спрашивают его глаза и действительно ждут ответа, но Микеланджело в ответ лишь молчит, потому что не знает, как описать одним взглядом всю ту бурю эмоций, которую ему вчера довелось испытать и от которой он до сих пор не избавился. Отец выходит как обычно бесшумно — весь урок Микеланджело едва стоит на ногах и лишь остатками воли заставляет себя выполнять всё то, что велит им делать Мастер. Он ждёт окончания утренней тренировки, но не потому, что после неё наступит такой нужный ему отдых — он знает, что сразу же после неё всем станет известно и об его лжи, и о слабости брата. Леонардо улавливает его настроение и по несчастной тишине в чужих глазах, кажется, наконец догадывается в чём дело. Но сдерживается — вида не подает даже тогда, когда Микеланджело наконец удаётся глазами объяснить суть вчерашнего дня. Главный аспект — ложь — однако, объяснить всё же не получается. У них остается пять минут. Пять минут до момента, когда они оба окажутся на покаянии за то, что не умеют в десять лет сдерживать эмоции и чувства. Микеланджело не уверен, как поведет себя, когда отец попытается ударить Леонардо. Он не уверен, как поведет себя сейчас. Но зато полностью уверен в том, что в будущем за это ударит отца в три раза сильнее. Обязательно. В качестве мести. Если отец доведет Леонардо — в будущем Микеланджело доведет его самого. Даже если это неправильно. Даже если ему это не позволено. Он все еще обижен на отца за то, что тот собирается снять Леонардо с поста будущего Мастера. Он всё еще помнит из-за кого плакал тогда Леонардо. И забыть уже явно не сможет. Занятие заканчивается — Микеланджело ждет приговора. Ждет — и мысленно настраивает себя не только на смирение с болью, но и на причинение её в будущем. Брат тоже ждет. Занятие заканчивается — оба следят за тем, как неумолимо открывается рот отца, как показываются его передние, уже желтеющие зубы. Мастер говорит: — Останься… Микеланджело. И Микеланджело вместе с Леонардо вновь впадает в ступор так же, как и сутки назад. Отец не станет наказывать брата? Почему? Он поверил в ложь или просто не желает применять к нему обычный метод наказания? Он собирается его отчитать? Отец собирается пощадить Леонардо? Мысль, что отец разгадал ложь не дает Микеланджело покоя — всё не может быть так просто. Не с тем, кто стоит перед ним, ожидая, пока остальные покинут комнату. И тем не менее Микеланджело испытывает облегчение — брата не тронут. Не сегодня. Не за это — по крайней мере, он на это надеется. Посмотреть друг на друга под пристальным взглядом отца ни Микеланджело, ни Леонардо так и не решаются — последний, кланяясь, выходит из додзе, плотно закрывая за собой сёдзи. Что ж, Микеланджело уже второй день подряд спасает брата. Ему это, в общем-то, нравится. — Что-то случилось, Мастер? Отец молчит — но Микеланджело этот факт, отчего-то, мало трогает. И он не без удивления замечает, что молчание перестаёт пугать его так же сильно, как раньше. Видимо, он слишком привык к тому, что его игнорируют — мысль, внезапно пришедшая в голову, бьет не больно, но метко. (Привык, но, откровенно говоря, ещё не совсем смирился) Пусть отец молчит столько, сколько посчитает — пожелает — нужным. Леонардо здесь нет, наказывать его не станут, а значит, Микеланджело может — готов — просидеть в додзе до глубокой ночи и даже дольше и исполнить всё, что ему прикажут. Всё, лишь бы Леонардо не тронули. Абсолютно всё. — Скажи мне, — отец начинает говорить внезапно, но Микеланджело не пугается. Страшнее кнута ничего не будет, он уверен в этом. — Что нужно сделать, чтобы твою ложь не раскрыли? Микеланджело впадает в ступор. Серьезный ступор. Что? О чем он? К чему это? Для чего? Микеланджело выдаёт первое, что приходит ему на ум: — Нужно следить за лицом, — он не знает, не помнит откуда эта мысль взялась в его голове, ведь уверен, что никогда не размышлял о подобных вещах. Отцу, однако, его ответ нравится — он едва заметно кивает головой, почёсывает бородку (почему-то именно сейчас этот жест не внушает Микеланджело ничего, кроме недоверия) и сверлит сына своими черными, медленно слепнущими глазками. Нет, Микеланджело не боится — он слишком привык, чтобы испытывать перед отцом тот детский, сравнимый с животным страх. Он проглотил и переварил сердце ради того, чтобы перестать его испытывать. Нет, он не боится — однако конечности начинает беспокойно покалывать, когда Микеланджело смотрит в глаза отца дольше обычного. Намного дольше обычного. — А что бы ты сделал, если б узнал, что кто-то из твоих братьев соврал тебе? — Микеланджело всё еще не понимает, к чему и для чего эти вопросы задаются. А так же как отвечать на них правильно. Ведь здесь, в этом месте, есть чётко прописанный, правильный ответ. Середины нет. Средней линии нет. Серой морали нет. Есть только чёрное и белое — несмешивающееся. (Но так удобно подменяемое на другие понятия) — Я… — Микеланджело медлит; он надеется, что его ответ попадет в разряд «правильных». — Я бы отругал его за это. «И рассказал бы Вам», — не произносит. Потому что знает, что это ложь. Хотя, в общем-то, и первое предложение было ложью — во-первых, потому, что никто из братьев серьёзно врать бы ему не стал; а во-вторых… — А если честно? Что? Микеланджело говорит быстрее, чем мозг успевает обработать сказанные отцом слова. — Это честные слова, Мастер. Отец щурится — Микеланджело, наконец осознавшему суть произнесённой отцом фразы, кажется, будто он вот-вот сгорит со стыда от собственной глупости. «Это честные слова», — тьфу ты, и кто его за язык тянул? Ни разу ведь не честные, ни разу! С другой стороны, он без понятия, что вообще на этот вопрос можно было ответить, так что здесь — без вариантов. Он видит в глазах отца своё отражение — немного испуганное после бездумно брошенной лжи, нервное из-за невозможности полностью взять свои глупые чувства в руки и усталое после длинной, бессонной ночи. Плохо. Очень плохо. Недостойно для ниндзя и отвратительно для любого уважающего себя воина. Он готов понести за свой внешний вид наказание — двадцать ударов тростью хватит? нет? — и честно ждет, когда отец наконец вспомнит про то, что его младший сын — тварь, понимающая лишь язык физического насилия. (Нет, Микеланджело уже давно перестал отцу на слово верить, но с конкретно этим утверждением продолжает быть согласным) Но отец, кажется, об этом не вспоминает — и это удивляет Микеланджело даже больше всего остального. Он просто смотрит на сына — смотрит так долго, что ещё десять минут, и в Микеланджело точно останется дыра размером с чёрный отцовский зрачок. Микеланджело не нравится, что на него так пристально смотрят — хотя бы потому, что ему приходится смотреть в ответ, а значит, наблюдать за своим унылым, помятым, жалким отражением в чужих глазах. Это выглядит унизительно — Микеланджело очень хочется скривить лицо или хотя бы отвести взгляд, но он не делает этого, чтобы не закапывать себя и свою несчастную душу в еще более глубокую пучину безысходности. Иногда ему не без основательно кажется, что отец упивается их плохо скрываемыми эмоциями во время своего молчания. Иначе Микеланджело не знает, зачем вообще нужны такие длинные паузы между предложениями. — Правильно делаешь, что отвечаешь сразу же, — отец взгляд не отводит и, кажется, даже не собирается. «И Вам стоило бы отвечать чуточку быстрее, Мастер», — злая мысль, видимо, всё-таки успевает промелькнуть во взгляде, потому что отец сразу же добавляет, плохо скрывая злорадство. — Но лицо тебя всё ещё сдает. Микеланджело чувствует в груди внезапно поднявшееся, горячее недовольство: конечно сдаёт, он ведь за ним не следил! Вот если бы он сразу начал его контролировать, то всё нормально бы было! И вообще… И вообще — Сдай нунчаки. Внутри Микеланджело что-то стекленеет и лопается, когда сквозь пелену ушедших в себя мыслей он слышит далёкий отцовский голос. Отец, отвернувшись всем телом, больше не смотрит на него — и Микеланджело чувствует нелепую радость. Нет, не потому, что зрительный контакт прерван. Он просто не хотел бы сейчас увидеть своё отражение в чужих зрачках. Потому что отражение выглядело бы до стыдного жалко. Он в этом уверен. На его лице — в этом он тоже уверен — смесь из непонимания, недоверия и ужаса. Ему что приказывают сделать? Ха-ха, кажется, он сходит с ума. — Кажется, я неправильно Вас услышал, Мастер, — главное сохранить тон голоса ровным, главное сохранить тон голоса ровным. — Сдать… что? Отец не оборачивается и не смотрит — от этого впервые в жизни легче не становится. — Свое оружие. Нунчаки. Микеланджело не может распознать эмоцию в голосе отца. Он зол? Недоволен? В ярости? Он шутит над ним? Насмехается? Издевается? Это его наказание? Ему вернут оружие? Когда ему вернут его? Вернут ли вообще? Он настолько сильно провинился? Ему теперь нельзя заниматься вместе со всеми? Как он будет сражаться на общих тренировках? Его отстраняют? Временно? Навсегда? У Леонардо тоже отнимут оружие? Брат ведь этого не переживёт. Точно не переживёт. Да и он сам, в общем-то, тоже. Микеланджело покорно снимает с пояса нунчаки и складывает их перед собой — ощущение отвратительной пустоты настигает его сразу же, как только он вновь опускает ладони на колени. Ему впервые за долгое время хочется расплакаться, но он делает всё, чтобы не допустить этого. Не могут же у него навсегда отнять оружие. Это было бы глупо. Он еще возмет в руки нунчаки. Точно возьмет. Обязательно. — Свободен, — отец говорит коротко, но четко. На этот раз Микеланджело уверен, что в его голосе не было злости. Лишь что-то, что понять у него не было сил. ____ На следующей утренней тренировке отец вручает ему катаны. При братьях.