Темные воды былых дней

Гэвин очнулся в кромешной темноте. Голова пульсировала болью, что даже мелькнувшая мысль причиняла страдания. Нос отказывался дышать и превратился в один большой эпицентр боли, а во рту стоял кислый привкус рвоты и крови. В ушах звенело, казалось, его барабанные перепонки вот-вот лопнут, перед глазами плясали разноцветные круги. Он не знал где он, что с ним произошло, да и в целом кто он такой и как его звать даже не сразу вспомнил. Ему потребовалось время, чтобы собрать осколки собственных воспоминаний воедино, и то некоторые фрагменты оказались безвозвратно потеряны. Первой его осознанной мыслью была страшная догадка о том, что его похоронили заживо в грубо сколоченном гробу, в коих хоронят безродных бедняков, до которых никому не было дела. Он всем телом ощущал рассохшиеся доски, на которых лежал, темнота давила на него и сжимала, точно в тисках, не давая вдохнуть полной грудью. Воздуха было мало. Судорожно выдохнув, Гэвин в панике вскинул руки и начал шарить ими вокруг. Но, как ожидал, не наткнулся на крышку гроба над собой. Слева от него так же была лишь пустота, а вот справа он наткнулся на что-то грубое, плетеное и очень длинное. Пара мгновений, и в его голове яркой вспышкой боли возникло осознание. Канат. Это был швартовый канат, валяющийся в трюме с незапамятных времен, о который все постоянно запинались! Он вцепился в него, точно тот мог связать ускользающие мысли и воспоминания. Точно, он ведь находился на «Иерихоне» за много-много миль от суши, его никак не могли похоронить в земле. Подохни он на борту, его бы скорее похоронили по морским обычаям. То есть, завернули бы в парусину и вышвырнули за борт на корм рыбам. Но даже осознав это Гэвин не спешил радоваться. Голова все еще страшно болела, точно по ней ударили тяжелым молотом, с каждым ударом все сильнее раскалывая череп. Мысли все никак не желали собираться в кучу, разбегались, словно крысы при виде кота. Воспоминания прокручивались в мозгу, как диафильм, но некоторые кадры пленки будто вырезали. Кто-то кричал, паника, выстрелы и кровь. Очень много крови. Гэвин ясно помнил умерших ужасной смертью членов экипажа, в том числе самого капитана, но совершенно не помнил, что к этому привело. Помнил, что упал в трюм, но как это случилось затерялось где-то на задворках сознания. Точно большую часть кадров вырезали, а те, что остались, грубо сшили вместе. Глаза его немного попривыкли к темноте, и вокруг себя он начал что-то различать. Какие-то ящики, бочки, и много другого инвентаря, которым завален грузовой трюм. Гэвин не знал, сколько прошло времени. Несколько часов или же суток? Непонятно. Но за это время никто ему не помог. Да и было ли кому? Гэвин не слышал ничего, что могло бы указать, что он не один на корабле. Не было смысла лежать и ждать непонятно чего. Нужно было спасать себя самому. Иначе его сожрут крысы, коих на шхуне было полным-полно. Гэвину больших трудов стоило каждое движение. Согнув ноги в коленях, он, опираясь на локти, медленно и неловко сел. Движения отдавались болью в теле, но кости, на удивление, были целы. Похоже, он отделался малой кровью, если так можно было сказать. Позвоночник не сломан, что уже хорошо, в сравнении с этим остальные травмы казались ему не столь серьезными. В темноте Гэвин различил очертания лестницы, ведущей на верхнюю палубу. Она была буквально в паре футах от него, и это расстояние он преодолел ползком, и только потом с трудом встал на дрожащие ноги, руками держась за ступени. Подъем выдался тяжелым, голова кружилась и желала вновь погрузиться в блаженное забвение. Только вот сдаваться Гэвин не собирался, сжав зубы, он поднимался наверх. Каждая ступенька давалась ему огромным трудом, а высота казалось бесконечной, точно он поднимался на сами небеса. Но тут он наткнулся на преграду, которая поначалу показалась ему непреодолимой. Крышка люка все никак не желала поддаваться, едва ли приподнималась, как у Гэвина вновь кончались силы и нужно было время, чтобы восстановить сбившееся дыхание. В нормальном состоянии он одной рукой мог открыть люк, но сейчас ему пришлось приложить, казалось, небывалые усилия, чтобы его открыть. Но ему это удалось. Солнце уже клонилось к горизонту, окрасив небеса в багряные цвета. И будто из вредности своими последними лучами оно неприятно резануло Гэвина по глазам, заставив его зажмуриться. Но мельком он все же увидел тот кошмар, что творился на палубе, и кровавая картина встала у него перед глазами, да так четко, будто его глаза были открыты. Кругом стояла мертвая тишина, прерываемая только шелестом волн, бьющихся о борт «Иерихона». Как бы он не вслушивался, а повседневной суеты он больше не услышит никогда. Он один. И понял это Гэвин еще там, в темном трюме, пока беспомощный лежал на пыльном полу. Да, отношения с командой у него были прохладные, но уж не на столько скотские, чтобы его бросили внизу подыхать. Никто не пришел ему на помощь, потому что больше никого не осталось. Гэвин долго стоял на одном месте, зажмурив глаза, надеясь, что все изменится. Что все вернется в норму. Что сейчас его толкнут в плечо и хриплым от многолетнего курения голосом скажут проваливать с дороги. Или что он вновь услышит, как Хэнк ругается с капитаном Брауном и ставит под сомнение его командование, а тот орет в ответ и требует соблюдать субординацию. Гэвина на протяжении всего плавания интересовал вопрос, как он еще держался в команде. Может, капитан чем-то очень сильно ему задолжал?.. Долго отрицать реальность, как бы ему не хотелось, Гэвин не мог. Открыть глаза ему стоило больших трудов. И еще больших стоило удержать ускользающее сознание. Он покачнулся, рискуя вновь повалиться назад, но сумел устоять на ногах, что дрожали, точно тоненькие веточки на ветру. Картина, открывшаяся перед ним в свете алого заката, была ужасна. Это могло быть порождением больного разума, но никак не реальностью. Но как бы Гэвин того не желал, а истерзанные тела людей никак не исчезали. Они все так же лежали на палубе, а их уже высохшая кровь окрасила палубу в багровый. Они мертвы. Все до единого мертвы. И Гэвин остался один на корабле, полном мертвецов. Кишки скрутило в тугой узел. Его легкие сдавили ледяные руки ужаса и безнадеги, и вместо рвущегося крика из глотки вырывался только хрип. Сознание отключилось, остался только вопящий инстинкт самосохранения. Он должен был спастись, пусть для этого ему бы пришлось прыгнуть за борт и грести днями напролет без продыху, без еды и пресной воды, видя перед собой только бескрайние морские просторы. Только бы подальше от этого кошмара во плоти. И сам собой не владея, Гэвин заметался по палубе. Бросился к левому борту, где располагались шлюпбалки с закрепленными спасательными шлюпками, желая сесть в одну из них и грести, грести, пока руки не сотрутся в кровь, пока проклятый «Иерихон» не скроется за горизонтом. Но шлюпок по левому борту не было. Тогда Гэвин кинулся вправо, пробежал мимо тел, стараясь не смотреть, стараясь убедить себя, что увиденное периферийным зрением шевеление было лишь обманом охваченного ужасом сознания. Мертвецы не могут встать, не так ли? По правому борту его ждала та же картина. Последняя надежда оставалась только на запасную шлюпку, что находилась на носу корабля. Она была закрыта парусиной и служила дополнительным местом для хранения инвентаря. Но его надежда рассыпалась мелкими осколками, как только он к ней приблизился. Она была изрублена. В ней намеренно прорублены большие дыры, чтобы эта шлюпка уж точно не могла спуститься на воду. Это был его единственный выход, и только что эта дверь пред ним захлопнулась. Он был заперт на этом корабле вместе с мертвецами. Ноги подкосились и Гэвин тяжело рухнул на деревянный настил. Сердце колотилось так сильно, что казалось, что оно разорвется от ужаса. Гэвин дышал часто и неглубоко, и легким не хватало воздуха. Сознание вновь покидало его, да только в этот раз он не собирался так легко его отпускать. Понял, что если позволит себе слабость, то ему только и останется, что действительно броситься за борт. Но морские глубины привлекали его не больше, чем остаться на корабле наедине с трупами. Он хотел жить, хотел выжить назло всему свету. А для этого он должен был взять себя в руки. Прижавшись спиной к порубленной шлюпке, Гэвин прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание. А когда это не помогло, он зажал кусок кожи на запястье левой руки между большим и указательным пальцами и резко выкрутил. Боль заставила его взвыть в голос, но помогла прогнать заволокший его сознание туман. И когда он вновь открыл глаза, в которых читался теперь уже ясный разум, солнце уже скрылось, оставив после себя меркнувшую яркую полоску горизонта, которая плавно перетекала в темные сумерки. Вот-вот окончательно стемнеет. Бродить по кораблю, полному мертвецов, ночью не самое приятное занятие, но ничего поделать с этим он не мог. Благо генератор работал исправно, и на корабле все еще было освещение. Теперь, взяв себя в руки, Гэвин смог твердо встать на ноги и взглянуть на изувеченные тела. Внутренности все еще холодели от увиденного, но паника больше не была властна над ним. Первым делом он намеревался осмотреть ют. В нем еще теплился слабый огонек надежды, что остался хоть кто-то из экипажа. Но что-то внутри так же было уверено в том, что он был единственным выжившим. Ступая осторожно, Гэвин обходил лужи уже засохшей крови, стараясь лишний раз не смотреть на обезображенные тела. По пути он схватил так удачно валяющуюся монтировку для самозащиты. Мало ли, что он встретит по пути. Он припомнил, что эту ржавую монтировку той страшной ночью он держал в руках, собираясь ей обороняться. Что случилось потом? Гэвин не помнил. Последним его воспоминанием был выстрел и сильный звон в ушах. А что было после этого и как он упал в трюм — все было как в непроглядном тумане. У входа в ют Гэвин снял со стены керосиновую лампу. Ему повезло, в ней еще был керосин и фитиль сгорел не полностью. Спички были на полочке рядом, Гэвин взял одну и зажег лампу. Да, корабль все еще был освещен, но с запасным источником света в одной руке, и тяжелой монтировкой в другой было куда спокойнее. Он не слишком доверял барахлящему оборудованию на корабле, большое чудо, что генератор все еще работал. В памяти вдруг всплыло широкое, все покрытое оспинами лицо капитана Брауна. Его кустистые брови были неодобрительно сведены к переносице. При жизни он был жуть как жаден, постоянно ворчал, что они его деньги зазря транжирили. Узнай он, что Гэвин зажег керосиновую лампу при включенном электрическом свете — на дерьмо бы изошел из-за такой мелочи. Но теперь он больше не будет роптать по поводу и без. С того света никто его не услышит. Удобнее перехватив лампу и зажав в руке монтировку, Гэвин шел по коридору. Некоторые лампочки мигали, угрожая вот-вот погаснуть. Его шаги звучали слишком громко, палуба скрипела и трещала, будто вот-вот провалится под его весом. Но то лишь ему казалось из-за натянутых, как струны на банджо, нервов. Малейший шорох, малейший вздох корабля был ему оглушающе громким. В обычное время он бы и внимания на это не обратил. Удручающая обстановка, но он продолжал упрямо идти вперед. Для начала Гэвин заглянул в каюту капитана. Лампа на его письменном столе все еще была зажжена и давала достаточно света, чтобы увидеть обстановку. Первое, что бросилось в глаза, это распахнутые дверцы платяного шкафа и кучей сваленные вещи, будто внутри что-то в спешке искали. Стул, что раньше стоял у письменного стола, был отброшен и лежал на боку. Но в целом не было похоже, что здесь произошла драка. Гэвин не стал заострять на этом внимание и пошел дальше. В каюте капитанского помощника Коллинза так же было не было ничего необычного, только постель разворошена, будто ее хозяина выдернули посреди сладкого сна. Дальше по коридору находилась радиорубка, которая ранее была обычной кладовкой. Потом это тесное и унылое помещение переоборудовали, поставили туда новые радиоприемники и радиопередатчики. Туда же впихнули и койку для радиста, который безвылазно сидел там. Гэвин даже не сразу припомнил его лицо, так редко видел его. Затем он спустился в кубрик, который был и спальней для матросов, и столовой. Длинные столы были подвешены на цепи и спускались трижды в день для приема пищи. Сиденьями служили бочки, ящики и сундуки, в которых хранили вещи члены экипажа. Вечерами после ужина на крюки подвешивали гамаки. Когда произошла бойня, большая часть команды уже спала, в том числе и Гэвин. Только один стол был спущен. На его щербатой поверхности на самом краю лежала шашечница, но практически все шашки разлетелись по всей палубе. Видимо, партию прервали в самый ее разгар. Кубрик был самым оживленным местом на корабле. В нем ели, спали, да и просто отдыхали, коротая время за игрой в карты, кости и шашки. Раньше делались ставки, но капитану пришлось положить этому конец после примерно пяти сломанных носов. А некоторые и вовсе не знали меры, проигрывались не то, что в ноль, они еще и в минус уходили. Хайки, корабельный конопатчик, успел проиграть все то, что у него было, и к тому же поставил на кон два своих жалования за следующие рейсы, которые еще даже не были назначены. На памяти Гэвина, этот плюгавый мужичок ни разу не выиграл, даже в кости. Теперь кубрик, как и весь корабль, был погружен в непривычную, неправильную тишину. Не было гвалта, взрывов хохота, постоянного скрипа отодвигаемых сундуков, ругани тех, кто пытался уснуть и кому мешал шум. Еще вчера это все раздражало Гэвина, сейчас же он отдал бы все, чтобы только вновь это услышать. Но кругом была тишина. Почти осязаемая, которую даже Гэвин почему-то не хотел нарушать. Уже на лестнице его ждала очередная ужасающая находка. На ступенях лицом вниз лежал один из близнецов. Его рыжие волосы слиплись от крови, которая вытекала из разбитой головы и струилась по ступеням. Его ступня была неестественно выгнута. Должно быть, он бежал по лестнице, но нога провалилась в проем между двумя ступенями и он, потеряв опору, полетел вниз, неудачно ударившись головой. Гэвин надеялся, что мальчишка умер до того, как успел что-то осознать. Проглотив ком в горле, Гэвин отправился дальше. Между подвесными койками, лежали еще два тела. Одного из них Гэвин узнал, это Хайки, но второго он разглядывать не стал. Он никогда не был религиозным человеком, но весь свой путь по нутру корабля он, не прекращая, шептал на грани слышимости молитву. Путая слова и предложения, добавляя что-то свое, но даже так это приносило ему небольшое спокойствие. Гэвин мог на Библии поклясться посещать службу каждое воскресенье, если это каким-то чудом поможет ему пережить это плавание. Чтобы прогнать окружающий его полумрак Гэвин на протяжении всего своего пути включал дополнительный свет. По настоянию капитана они все передвигались в чуть ли не полутьме. Гэвин несколько первых дней ходил и запинался, но довольно быстро привык к обстановке и мог даже с закрытыми глазами передвигаться. Но больше он не намерен был оставлять ни единого темного уголка, где могла бы притаиться какая-нибудь погань. Он и сам не понимал какая конкретно, просто почему-то темнота вызывала у него страх. Пожалуй, в такой ситуации ему это было простительно. Камбуз так же не остался без внимания Гэвина. Внутри царила вечная духота и пахло едой. Не так, когда запах свежеприготовленной пищи щекотал обоняние и способствовал обильному слюноотделению, а так, что у человека пропадал весь аппетит и он предпочитал лечь спать без ужина. Гигантская плита впервые за все плавание была потушена. На ней еще стояла большая кастрюля, в которой кок собирался варить суп. На столе лежала разделочная доска, а на ней недорезанные овощи. Все было оставлено так, будто кок вот-вот вернется и продолжит готовить. Но к облегчению Гэвина, трупов в камбузе обнаружено не было. Осмотрев первую часть корабля, Гэвин вернулся на верхнюю палубу. С неожиданным наслаждением через рот втянул свежий морской воздух — в кубрике было душно и воняло кровью. Следующим местом, которое предстояло осмотреть, был грузовой трюм. Страшно не хотелось спускаться в удушающий мрак, из которого он с таким большим трудом выбрался, но Гэвин не дал себе и пары минут на размышления, иначе он мог бы прийти к решению закрыться в камбузе и положиться на волю судьбы. Припасов и пресной воды было достаточно, один он мог бы прожить на этом около месяца. Но тогда бы он, конечно, сошел бы с ума от страха и одиночества. А, быть может, это уже произошло, просто он пока этого не понял. Гэвин вновь спустился в трюм. Все внизу казалось враждебным, точно за каждым ящиком, в каждом неосвещенном уголке мог скрываться некто опасный. И зажженный свет вовсе не помогал. Скорее наоборот, в неверном свете электрических ламп тени оживали и плясали вокруг, дразня Гэвина, но не переходя черту света и тьмы. Ему с трудом удалось сбросить с себя это видение и заставить увидеть в жутких тенях лишь очертания многочисленных ящиков и неаккуратно сваленного прямо на палубу снаряжения и просто хлама. Но все же Гэвин позволил себе пару минут потоптаться на месте и дать участившемуся сердцебиению успокоиться. Неуютно ему было в трюме. Он очень редко в него спускался, большую часть своего времени проводя в машинном отделении среди громоздких, шумящих и постоянно ломающихся механизмов. У Гэвина давно сложилось ощущения, что дизельный двигатель, котел и все остальное оборудование капитан урвал где-то на свалке по большой скидке, ибо настолько хлипкое оборудования еще нужно было поискать. По мнению Гэвина, ему стоило сдать «Иерихон» в утиль и прикупить себе что-то более современное. Или еще лучше уйти на пенсию вместе с кораблем. Но, к сожалению, мнения Гэвина никто не спрашивал. Придя немного в себя, он двинулся дальше. Все четыре отсека в трюме были разделены переборками, и первые два Гэвин прошел спокойно. Вернее, не спокойно, но препятствия на его пути не встречались. В первом отсеке царил обычный бардак, во втором тоже все было в порядке. Крепко сколоченные ящики с грузом внутри стояли очень плотно друг к другу и были скреплены найтовами, чтобы при качке груз не повредился. И в третьем царила та же картина. Те же скрепленные между собой ящики, стоящие плотными рядами и скрывающие внутри себя неведомые ценности, которые Гэвина совершенно не интересовали. Хотя об этом не говорилось вслух, но все знали, что внутри них контрабанда. Всякие ценности, реликвии, артефакты, незаконно вывезенные из различных стран черными археологами. Кто-то даже рассказывал байку о древнеегипетской мумии и проклятиях, но это звучало настолько бредово, что Гэвин даже не хотел тратить свое время на подобные россказни. Он прошел уже половину третьего отсека, как резко остановился. Нога Гэвина, уже занесенная для следующего шага, так и не коснулась деревянного настила, зависнув в воздухе. Спина вдруг покрылась неприятным холодным потом, по рукам пробежал табун мурашек, а только успокоившееся сердце вновь зашлось тяжким и быстрым биением о грудную клетку. Странный звук, в полной тишине казавшийся оглушающе громким, был похож на утробное рычание дикого зверя. Наступила звенящая тишина. Гэвин некоторое время стоял на одной ноге, прислушиваясь и не решаясь сделать следующий шаг. И стоило ему только медленно опустить ногу, как звук тут же повторился. И точно гора с плеч свалилась, потому что Гэвин вдруг опознал того, кому принадлежит рычание, чуть не доведшее его до сердечного приступа. Оно раздавалось из-под шкафа, в котором хранились инструменты. Гэвин подошел к нему и опустился на колени, поставив лампу рядом на пол. Свет лампы отразился в золотых глазах их корабельного кота. Лаки выглядел одичавшим, глаза широко раскрыты и в них застыл страх, черная шерсть стояла дыбом. Он не отрывал взгляд от Гэвина и не переставал шипеть и рычать на него. Совсем не похоже на этого обычно спокойного котяру. — Эй, Лаки, — позвал его Гэвин, — Не бойся, иди ко мне. Звук собственного голоса вызвал у Гэвина только отвращение. Хрипло-гнусавый из-за скорее всего сломанного носа. Он и забыл, что накануне пересчитал мордой ступеньки, как еще шею только не сломал. Пожалуй, его ангелу-хранителю следует выдать премию за то, что он его задницу столько раз спасал. А что до носа… да и черт с ним, он сейчас заботил Гэвина меньше всего. Опрометчиво он протянул руку к коту, намереваясь вытащить его из-под шкафа. Гэвин и сам не знал, на что надеялся. Наверно на то, что кот покорно пойдет ему в руки, а не завизжит и ударит его лапой с выпущенными когтями. Острые, как маленькие тонкие лезвия, они оставили на смуглой ладони три длинные, довольно глубокие царапины. Гэвин зашипел и отдернул руку, тут же выпрямляясь. — Ну и мудак же ты, — огрызнулся Гэвин, прижимая раненую руку к себе, — вот и сиди там. Гэвин решил оставить кота в покое. Пусть посидит там и успокоится. Чуть позже он принесет ему попить и пожрать, а там и сам выйдет. Но все же ему стало гораздо легче. Просто от осознания, что он не один на этом проклятом корабле, есть еще одна живая душа, пусть это и перепуганный кот. Этот дикий комок шерсти придал ему сил, и Гэвин, подхватив лампу, бодрым шагом направился в последний, четвертый неосмотренный отсек. Однако, стоило ему пройти разделяющую отсеки переборку, как только что приобретенная храбрость если не исчезла, то затаилась где-то глубоко. Четвертый отсек был похож на поле боя. Найтовы лопнули, и несколько ящиков с грузом повалились на пол, а кое-где и вовсе виднелись пулевые отверстия. И, конечно, всюду были бурые пятна крови, а где-то и целые уже высохшие лужи. Но тел, что удивительно, не было. — Какого… — у Гэвина не нашлось слов, чтобы выразить то, что он чувствовал, и неоконченная фраза растворилась в пыльном воздухе. Гэвин долго стоял на месте, прислушиваясь к тишине. Даже крысы, эти мерзкие твари, постоянно копошащиеся по углам, с которыми даже Лаки не мог управиться, вели себя тихо. А может, они тоже все передохли, вслед за экипажем? Впервые Гэвин порадовался бы и таким попутчикам. Только бы они были живыми. Гэвин сделал первый настороженный шаг. Затем второй, третий. Напряженный до предела, он ожидал, нападения каждую секунду, в приподнятой руке сжимая монтировку, готовый в любой момент нанести удар. Тишину нарушали только его тяжелое хриплое дыхание и шаги, шуршащие по палубе. Удивительно, но ни одна доска не разрезала тишину своим пронзительным скрипом. В трюме не было живых, кроме него и кота. Но мертвецов тоже видно не было. Один из поваленных ящиков отличался от остальных. Его крышка была намеренно выломана и лежала рядом. Кругом виднелись пятна крови, но их было не слишком много. Нутро ящика зияло чернотой, и Гэвину понадобилась пара секунд на то, чтобы понять, на что он смотрит. Гроб. В ящике находился самый обычный гроб, а на его крышке из дорогого лакированного дерева виднелись кровавые отпечатки ладоней. Чуть притихший инстинкт самосохранения вновь взвопил, чтобы Гэвин бежал так быстро и так далеко, насколько только возможно. Бежал и забыл этот кошмар, сделал вид, что это всего лишь затянувшийся сон. Но увы, это было реальность, в которой Гэвин обуздал свои инстинкты. Задержав дыхание, Гэвин поставил лампу на ближайший ящик, а также отложил свое единственное оружие, и двумя руками подцепил гладкую крышку гроба, стараясь не касаться уже засохших кровавых отпечатков, и приподнял ее. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы заглянуть внутрь. Его едва ли не сразил сильный застоявшийся запах крови, вызвавший у Гэвина тошноту, вставшую поперек горла. А взгляд его наткнулся на искаженное предсмертным ужасом лицо человека. Рот его был широко распахнут в немом крике, голова повернута на бок и широко распахнутые глаза, уже покрытые мутной пеленой, встретились со взглядом живых глаз. Гэвин отдернул руку от крышки. Она вернулась на место с грохотом, что в тишине был сравним с пушечным выстрелом. Гэвин не успел разглядеть лицо покойника, но кажется, это был плотник Томпсон. Предсмертная гримаса мешала точно опознать его. Да и это уже не столь важно. Важно только, что он пополнил список мертвецов «Иерихона». Причин оставаться в трюме не осталось. Гэвин выпрямился и подхватил лампу с пола, не сдержался и вновь осветил пространство вокруг, обводя взглядом зловещий груз. Интересно, сколько еще гробов перевозил этот проклятый корабль? Гэвин снова начал предаваться тревожным мыслям. Жуткий корабль с жутким грузом этому очень способствовал. Но он смог взять себя в руки и заставить противный голосок, подпиливающий его и без того шаткое душевное здоровье, замолчать. Такими темпами можно с ума сойти и, чем черт не шутит, по собственной воле за борт выброситься, лишь бы подальше от всего этого. А Гэвин хотел еще хоть пару лет побарахтаться в этой тухлой речке жизни, которая своим хаотичным течением раз за разом бросала его на скалы. Какое ему вообще дело до груза в этих ящиках? Гробы и гробы, должно быть, их везли в Бостон на продажу. Может, в Америке проблемы с гробами начались, что их пришлось с островов кораблями доставлять. Но как бы он себя не успокаивал, комфортнее обстановка не становилась. Никогда не страдающий клаустрофобией Гэвин сейчас вдруг понял всех тех, у кого был страх перед замкнутыми пространствами. Стены вокруг сжимались все сильнее, того и гляди, раздавят его, как таракана, попавшего под пресс. Кажется, даже воздух, и без того неприятный, не дающий легким насытиться, стал еще тяжелее. Ему просто необходимо было выбраться наружу. Увидеть бескрайнее небо, полной грудью вдохнуть морской воздух, пахнущий солью и свежестью. Дать теплому ветерку прочистить мысли и вновь прогнать первобытный страх, противным комом сидящий где-то внутри. С осмотром трюма покончено, пора было выбираться наружу. — Здесь кто-нибудь есть? Помогите, я не могу открыть дверь! Чужой приглушенный голос разорвал тишину и был Гэвину ударом под дых. Он застыл на месте, вслушиваясь в последующую рваную тишину. Только его собственное дыхание ее нарушало, и он уже было решил, что это галлюцинация, которую создал мозг, желающий добить Гэвина, находящегося на пределе своих сил. Вечность, казалось, прошла, прежде чем тот же голос вновь раздался. В этот раз Гэвин сразу определил, что шел он из чулана, дверь в который была завалена тяжелыми ящиками, потому Гэвин ее и не приметил сразу. — Эй, кто-нибудь?! Откройте дверь! — в этот раз человек в чулане начал дергать дверь, будто стараясь убедить невидимого ему собеседника в том, что она и правда не открывается. — Подожди, сейчас я тебя выпущу! — закричал очнувшийся от оцепенения Гэвин. Он тут же ощутил небывалый прилив сил и кинулся разбирать завалы. Первым делом он сдвинул верхний ящик, который с грохотом упал на пол. Затем вцепился в нижний и, приложив все свои силы, с громким скрипом отодвинул его от двери, оставив на досках глубокие борозды. В его мозолистые ладони впились занозы, но Гэвин и на это внимания не обратил. В ушах бурлила кровь, он не мог думать ни о чем другом, кроме как того, что на этом плавучем склепе был еще один живой человек! По голосу он не мог определить, кто был заперт в чулане. Он в равной степени был бы рад увидеть любого из экипажа «Иерихона», даже тупоголового громилу Джонса, с которым у Гэвина случались неприятные стычки, которые по чистой случайности не привели к драке. Когда ящики с грузом были сдвинуты, Гэвина и человека в чулане отделяла только дверь, закрытая на массивный засов. Гэвин подергал его, но его заклинило и поддаваться он не желал. Долго не думая, Гэвин подхватил монтировку и поддел его, навалился всем телом и с треском оторвал засов двери, а затем распахнул ее. В чулане под потолком тускло горела лампочка, легонько раскачиваясь из стороны в сторону, но ее света хватало, чтобы Гэвин мог рассмотреть человека перед собой. Высокий парень, по возрасту немногим старше близнецов Джерри и Джима, одетый в грязную явно чужую одежду на несколько размеров больше, что она висела на нем, как на вешалке. Но не это самое главное. Главное, что Гэвин не знал этого человека. — Ты кто, мать твою, такой?! — спросил опешивший Гэвин. — Ричард, — ответил парень. Так просто, будто Гэвина должен был удовлетворить его ответ. Незнакомец находился в не меньшем шоке. И если бы Гэвин увидел себя со стороны, он бы понял причину. Он сам выглядел так, будто попал под паровоз. Взъерошенные волосы, окровавленное лицо, разбитый нос, порванная в некоторых местах одежда. Но особенно пугали дикое выражение лица и зажатая в руке монтировка, которую он не задумываясь пустит в ход, стоит только незнакомцу сделать что-то подозрительное. — Вот как… и какого хера ты делаешь здесь, Ричард? — уже более агрессивно спросил Гэвин и демонстративно перехватил монтировку удобнее. Удобнее для нанесения удара. — Я расскажу. Но ты должен опустить эту штуку и перестать угрожать мне, —произнес Ричард проникновенным тоном, да заглянул в его глаза так, будто хотел добраться до самой души. Даже шагнул в сторону Гэвина, что последнему очень не понравилось. — Ты тут еще и условия ставить собрался?! На вопрос отвечай! — рявкнул Гэвин и уже открыто поднял руку с увесистым инструментом. — Эй, полегче! — Ричард оказался достаточно благоразумным человеком, чтобы поднять руки в примирительном жесте ладонями вперед и отступить назад к противоположной стене, — Я просто не хочу, чтобы кто-то из нас пострадал. Давай хотя бы выйдем отсюда, я в этой каморке сутки просидел, думал, что с ума сойду. Недолго поразмыслив над весьма заманчивым предложением покинуть, наконец, это невыносимое помещение, Гэвин все же согласился. Он отступил назад, подхватил лампу и кивнул, давая понять, что Ричард должен идти впереди. И Ричард не стал спорить, видимо, понимая невыгодность своего положения. Вскоре они оказались на верхней палубе. Гэвин с огромным наслаждением вдохнул вожделенный свежий воздух. Всего на минуту, но он успел забыть о своем кошмарном положении. До тех пор, пока взгляд его не наткнулся на обезглавленное тело капитана «Иерихона». Тут же закатное солнце будто затмили черные тучи, а ветер вдруг стал пронизывающим, добирающийся до самого сердца. Парень перед ним и вовсе застыл, как приклеенный. — Эй, — Гэвин окликнул Ричарда, — пойдем в другое место. Гэвин понимал шок незнакомца. Не каждый день доводилось увидеть парочку обезображенных тел и потоптаться на палубе, залитой кровью. Это зрелище способно выбить любого, даже самого крепкого нервами человека из колеи. Но к чести Ричарда, он довольно быстро взял себя в руки и отвернулся от мертвецов. Вдвоем они направились в сторону кормовой части, где Гэвин уселся на канатный ящик, а Ричард, недолго помявшись на месте, занял бочку напротив Гэвина. Теперь Гэвин мог хорошо рассмотреть парня перед собой. У Ричарда оказалось очень красивое бледное лицо с тонкими чертами, Гэвин бы даже сказал, аристократичными. Высокий лоб, аккуратный нос, тонкие губы. Но сильнее всего на его лице выделялись глаза — серые, пронизывающие, как прикосновение пакового льда. Свои короткие темно-каштановые волосы Ричард постоянно приглаживал ладонями, Гэвин посчитал, что это из-за тревоги. Осанка у него прямая, точно ему жердь в задницу вбили, движения плавные и осторожные. И даже одетый в грязную одежду, больше похожую на джутовый мешок, он бы при всем желании не смог сойти за простого рабочего. Молчание между двумя мужчинами висело довольно долго. Пока Гэвин разглядывал Ричарда, Ричард в свою очередь разглядывал Гэвина. И выражение лица у него было такое сложное. Будто он раздумывал над тем, а не сам ли Гэвин учинил расправу над экипажем, и не постигнет ли его самого та же участь. — Чтож, давай, рассказывай. Я весь внимание, — первый прервал тишину Гэвин.