Нефритовый лотос

      Когда Цзян Чэн нехотя шел со своим товарищем в сторону библиотеки после уже редкой длинной лекции — так как Лань Цижэнь в последнее время часто отлучался — он и помыслить не мог, что столкнется с близнецами Лань. И дело было не в госпоже Лань — по большему счету, он не ожидал тут увидеть Лань Ванцзи тоже. С момента окончания занятий не прошло даже полутора часов, а он тут как тут, и предположение Вей Усяня во время трапезы оказалось верным: второй нефрит и вправду пропустил прием пищи в угоду учебе даже в законно свободное время.       Но сразу после вчерашнего теперь и днем столкнуться с госпожой Лань было сверх его сил. Вчерашней ночью Ваньинь, не сомкнув глаз, долго размышлял на своем ложе о том, что допускает в себе желание видеть ее и днем — в привычной части собственной жизни. И это было так странно, ведь Цзян Чэн никогда бы не подумал, что в какой-то момент не назначенный, не дарованный под его ответственность человек может вызвать такое желание в нем.       И смутно даже побаивался того, что ему могут отказать, ведь даже он сам не понимает, что же подлинно означает «быть частью его привычной жизни». Но это же госпожа Лань, которая только с виду оказалась такой беспристрастной, а на деле была весьма приятным человеком; хотелось наблюдать за ней во время учебы, узнать то, как она ведет себя во время занятий, тренировок по боевым искусствам и заклинаниям — на каком же уровне ее золотое ядро?       Впрочем, нельзя сказать, что эти действия как-либо отличались от того, что он делал со своими товарищами по мечу, и дело было даже не в том, что она была девушкой — в его родном ордене он не раз тренировался с заклинательницами тоже, но что-то ведь отличало ее от них. Ваньинь сам не знал, что именно — ничего ведь необычного он от нее не желал. Наверное, впервые Цзян Чэн ощутил горечь от того, что в ордене Гусу Лань настолько строгое разграничение между юношами и девушками.       Однако это не мешало смотреть на девушку, которая была явно удивлена появлением незваных гостей в библиотеке. Интересно, что именно обсуждали брат и сестра?       Перебирая между полочками разного рода свитки, он украдкой ловил ее взгляд, удивленная она всегда выдавала собственные мысли, и было что-то в этом выражении лица — полном недоумении, имеющим свое особое очарование. Невольно он хмыкает, совсем уж много думает. Все же за своими ночными размышлениями он кое-что для себя уяснил: он просто хочет узнать. Это хоть и не мимолетное, но увлечение. Может быть сильное, но не более того — Цзян Чэн не осмелиться назвать свои чувства чем-то гораздо более громким. Ведь как он может? И что последует за этим? Все же именно поэтому нужно обозначить хотя бы для себя границы.       За этими размышлениями он чуть ли не взъерошивает свои волосы, благо вовремя останавливает поднимавшуюся руку, и еще раз глазами находит ее. Госпожа Лань медленно привстает, и что-то говорит своему брату еле слышно, что даже рядом стоявший Вей Ин понимает: как-то вмешаться в разговор своим подколом нельзя — личное.       Она хочет уйти? Снова?       Цзян Ваньинь ловко выскальзывает из библиотеки, надеясь, что его никто не заметил. Пусть думают, что он давно ушел, забрав нужные свитки.

***

      — Мне пора.       Обращаясь к Лань Ванцзи, Лань Сюин едва слышным движением плавно привстает со своего места. Сегодня она узнала достаточно и неожиданно для себя открыла нечто новое в отношениях со своим братом, посему глаза искрятся лишь теплом, когда они встречаются с янтарными радужками, чей хозяин тоже привстал в ожидании ее сопроводить.       — Оставайся, я сама дойду, — чуть помахивает руками она, — да и тебе нужно дочитать свой философский трактат.       Ну как же: никогда нельзя упускать возможность подколоть Лань Ванцзи, пусть это будет уроком ее не томить больше — злопамятная ведь. Но в голове Венлинг мелькает картина того, как он мягко ее приобнимал и гладил по спине тонкими пальцами, как будто боясь раздавить; насколько он одним этим простым жестом безмолвно доказывал то, что он как никто другой ее понимает и даёт ей пространство снова и снова переживать свои волнения, не боясь осуждения — только принятие. Поэтому Венлинг быстро поправляет себя и выдает:       — Спасибо тебе. За все.       Хорошее она тоже помнит.       Лань Чжань застывает на месте и упрямо смотрит на нее, не зная, как отреагировать. Ей это кажется забавным: самый добрый человек в ее жизни эту самую доброту принимать от других умеет с натяжкой.       Краем глаза Лань Сюин замечает, как господин Вей делает вид, что его в этой библиотеке вообще не существует — очень тактично с его стороны, что удивляет Венлинг, ведь она от первого впечатления до сих пор не отошла — и еще дальше всматриваясь не находит другого человека. Наверное, ушел. Оно и к лучшему.       — Лань Сюи…       Не успевает Лань Ванцзи закончить свой ответ, как она в два шага оказывается перед ним, обнимая его за широкие плечи.       — Не перетруждайся, — строго шепчет Лань Венлинг, как будто в назидание, но в голосе лишь нежность.       — Мгм.       Руки его сами тянутся, чтобы ее приобнять. Крепко и с благодарностью. Однако это длится всего лишь несколько мгновений, и они сами отходят друг от друга. Лань Сюин, перед тем как развернуться, последний раз оглядывается на него, на что тот просто кивает и провожает ее формальным жестом — поклоном для старших. Вот ведь.       Выйдя из библиотеки с хорошим настроением Лань Венлинг не сразу заметила, как в углу разворота стоял человек. Не успела она сразу опознать его, как этот незнакомец сам выходит из своего «укрытия» — и оказывается не совсем незнакомцем.       — Вы специально поджидали меня или как это понять? — нарочито строго спрашивает Венлинг, но в глазах лишь лукавость.       — Простите ли вы мне подобную дерзость, госпожа Лань? — не отставая в игре, Цзян Чэн лишь хмыкает.       — Зависит от ваших объяснений.       На самом деле, когда она не заметила его перед уходом из библиотеки, в груди у нее что-то кольнуло — они ведь нечасто встречаются вне ночного времени, если вообще не встречаются, и Лань Сюин, подобно истинно заинтересованному ученому мужу, который полон рвения изучить необъяснимые вещи, хотела насытиться этим видом: прямой, уверенный стан, несколько высокомерный, но ясный взгляд, который в дневном свету ощущался более отчетливо; собранные в тугую прическу волосы с косичками по бокам — почему-то она их ранее не замечала, либо ночью он собирался на скорую руку, что более вероятно. В общем, весь из себя такой неприступный вид определенно притягивал ее внимание — особенно по сравнению с тем, к которому она уже успела привыкнуть.       — Причины как таковой нет, — исподлобья смотря, отвечает он, — Я лишь хотел… впрочем, даже не знаю чего хотел.       Он не отрывает глаз с ее лица, и это побуждает в Лань Сюин хорошо знакомое ей дух любопытства, что она считает своим личным долгом тоже не опускать свой взгляд. Совсем неподобающе молодой госпоже. Смотрит, и смотрит — на его радужки.       «Вот уж не ожидала, что возможность рассмотреть их вблизи и изучить их цвет, представиться так скоро», — вспоминая их вторую встречу, она еле заметно улыбается. И глаза будто светятся совсем как те свечи, которые опускаются на пруд во время праздника: плавно уходящих от взгляда, но содержащие в себе неизвестное заклинание, из-за чего оторваться просто невозможно. Хочется смотреть и смотреть.       Заворожённая она не сразу понимает, как невольно поднявшаяся рука касается его щеки. Сначала указательным пальцем — еле ощутимо, что Цзян Чэну скорее щекотно, нежели жарко. Затем она перемещает руку к краю его щек под глазами.       — Красивые… — выдыхает Лань Сюин.       Ваньиню хочется, чтобы ее пальцы были ощутимее, чтобы мягкая кожа касалась его так, что у него не осталось бы сомнений о происходящем. Хочется самому коснуться: не отрывая глаз от этой черной бездны в ее взгляде, который так и манит, обещая вознесения, а не холодного дна. Хочется сказать: тоже красивые, но он не знает как.       Время словно останавливается и скапливает всю свою силу в этих тонких пальцах на его щеках, как будто только им подвластны движения, а он сам замирает — точно статуя, ожидая, что же последует за ними.       Лань Сюин не останавливается, даже когда в голове колоколом бьется тревога из-за того, что же она делает сейчас. Не останавливается — во многом потому, что человек перед ней не препятствует ей. Его кожа мягкая, ресницы густые, и глаза, доселе смотревшие на нее неустанно, закрываются, как только она касается их края. Затем она медленно проводит большим пальцем по его веке. Он ведь реален.       Эта мысль до сих пор с трудом укладывается в ее голове, вытесняя давний образ, очертания которых до встречи с ним — взрослым — были такими размытыми, как отражение в ряби. Хочется ощутить его правдивость. Венлинг, не думая дальше, обхватывает руками его лицо и тянет к себе. Слышно его дыхание, она свое слышит тоже. Цзян Чэн сначала смотрит удивленно, затем медленно опускает взгляд на ее губы. И снова смотрит прямо в глаза.       Лань Сюин не знает, как описать этот взгляд. В нем только бескрайние тучи, за которыми не видно ничего. Она знает, что ее взгляд немногим содержательнее его. Не хочется объясняться и размышлять о том, что правильно, а что нет.       Тем временем до этого смирно стоявший Цзян Чэн шумно выдыхает и тянет руки к ней. Сначала первый оказывается у ее затылка, запутанных в черных волосах, затем второй покоится на спине; он не прижимает ее к себе — лишь касается, выдавливая на позвонки через плотную ткань белых одежд. Безумие. Это безумие, думается ему, но эти глаза заставляют его чувствовать, что не только он желает этого. Только несколько часов назад Ваньинь думал, что «просто наблюдать» достаточно, но как только он взглянул на нее без страха быть пойманным и отвергнутым, как эта девушка будто бы стала ближе. Нет, она и вправду сейчас непозволительно близко.       Эти густые волосы, будто тонкие шелковые нити меж его пальцев, и эта прямая спина, тщательно спрятанная под дорогие ткани — как только он думает о них, Ваньиня охватывает неизвестный жар изнутри, и сколько бы не пытался, он не может найти ни одной причины — из множества, чтобы сказать себе одно простое: «прекрати!». Что же это такое?       Словно все мысли бесследно исчезли и осталась лишь она: эти глаза, так уверенно и с желанием смотрящие на него, что он начинает сомневаться в самом себе тоже, эта улыбка, так манящая к себе, будто утверждая то, чтобы он ни сделал они примут его; и непонятно откуда-то взявшаяся мысль, что он не хочет «просто наблюдать».       Небеса! Эти мысли теперь кажутся ему такими наивными, но если не наблюдать — чего же он хочет?..       Цзян Чэн ведь хотел лишь лично с ней обменяться парой слов, которые бы на весь оставшийся день подняли бы его настроение, лишь хотел убедиться, что она и в действительности находится здесь, совсем рядом, а не неизвестно где-то — и только ночью; хотел лишь убедиться, что не только его посещают странные мысли.       И он убедился. Во всем.       Губы тянутся друг к другу, но реальность очерчивает собственные границы в этом волшебном измерении, где все сужалось до них, как только сзади Лань Сюин замечает макушку слуги. Слуга старейшин! И один только этот вид возвращает ее в реальность, будто окуная в холодную воду после сладкого сна. Она резко убирает свою руку и отходит назад. Цзян Ваньинь сразу трезвеет и смотрит на нее смущенно.       — Госпожа Лань?..       Венлинг сглатывает ком в горле. Нет, нет и нет, она не хочет быть пойманной так — стыд обжигает щеки. Что она вообще творила? Поддавшись искушению, она и забыла, кем же является, и где находится. За этими стенами находится ее брат — брат, который ей доверяет, ведь считает, что она никогда не делает того, что принесет беды. А она сама… ведь они столько раз находились наедине и это чертово наваждение никогда ее не охватывало, а тут средь бела дня она хотела…       Она отходит ещё на шаг, затем на два. Хочется сбежать.       Но он перехватывает ее запястье, сжимая — тоже нервничает ведь.       — Госпожа Лань… Я…       — Отпустите!.. — Венлинг чуть ли не вскрикивает, но успевает заглушить свой истеричный голос. — Ошибка… Это ошибка…       Словно в сонном бреду повторяет Венлинг. Нельзя. Нельзя ведь всегда делать то, что хочется. Нужно отвечать за свои поступки. Перед орденом, перед семьей, перед ним.       — Молодой господин Цзян, просто отпустите…       Но Лань Сюин умеет хорошо убегать и плохо отвечать за свои поступки. Страх за себя всегда заслоняет ее разум пеленой, как тогда — за свою жизнь, а не за ушедшую жизнь матери.       Он не говорит ни слова. Отпускает. Опущенным взглядом вниз Венлинг отчетливо видит, как тот сжимает кулак до побеления костяшек. В страхе она еле заметно оглядывается еще раз — никого не видит. Ей показалось?       — … Там был кто-то? — тоже оглядевшись, хрипло спросил Цзян Чэн.       Но там никого не было. Лань Сюин не знала, что хуже: чтобы их и вправду увидели, или вспомнить о себе эту неприятную черту — всегда переживать о себе.       «Он для меня… важен».       «Я хочу узнать его настоящего».       «Я хочу понять его».       Все эти мысли, которыми она так гордилась, ведь была честной с собою, и когда считала, что ей хватит смелости сделать это, просто превратились в пепел рядом с ее гордыней и трусостью. Она всегда переживала за себя — всегда была честна собой, когда ей было это удобно, на остальное же предпочитала закрывать глаза и не задумываться о правильности, ответственности и последствиях — и при этом без сомнений верила, что заслуживает доверия.       Но стоило только реальности один раз напомнить ей о собственном положении, как она тут же подзабыла об этих чувствах.       И предпочла сбежать.       Не объяснившись, просто рванула назад. Он не останавливал ее.       А ведь с того дня ничего не поменялось.       Труп. Труп матери, любимой и дорогой мамы.       «Я не хочу умирать», — первое, что пришло в голову.       Не «мама умерла!», не «мама приди в себя!».       Всегда «я не хочу умирать». Всегда «Я».       Не это ли причина, по которой она не может любить? Любить по-настоящему?       Лань Сюин чувствует, как сжимаются легкие. Увидят ведь бег — это запрещено, но ей все равно. Пока не увидят — все равно! Затем она примется трусливо оправдываться, ведь ее чертова гордость никогда не может позволить, чтобы она была не безупречной в глазах других. Всегда нужно выстраивать этот жалкий и лживый фасад идеальности, чтобы потешить себя — это ведь настоящая причина, а не хваленая смелость. И насмешка над мертвенно-белым орденом и его людьми тоже, чтобы потешить себя — она ведь от них никак не отличается. Тоже скрупулёзно делает вид, что совершеннее ее никого нет, но полна самых низких чувств.       Может, правду говорят, что кровь — не вода. Может, она такой уродилась. И ничего не исправить.       Последнее, что она видит перед собой, перед тем как понимает, что воздуха не хватает — это две юные ученицы, которые обеспокоенно звали ее.

***

      Проснувшись с легкой головной болью, Лань Венлинг в первую очередь ищет воды. Хоть глоточек сделать бы. Приподнимаясь на локтях, она замечает, что находится в своих покоях. Как она тут оказалась? Последнее, что она помнила это…       Ах да, она сбегала. Воспоминания буйным потоком обрушиваются на голову Лань Сюин, и она хватается за нее, будто это поможет ей. И усмехается.       — Черт возьми, ненавижу…       Вот только кого и зачем она не знала. Ей просто хотелось вылить весь этот скопившийся яд на душе на кого-то. Венлинг заметила стакан воды, одиноко стоявшийся на низеньком столе, и резко направилась туда. Сосредоточенно удовлетворяя свою жажду, она даже не заметила, как к ней вошли. Хотела возмутиться, но увидев, кто к ней пожаловал, она лишь вежливо поприветствовала:       — Приветствую, наставница.       Наставница не приняла приветствия. Из-за чего — Лань Сюин не хотела знать даже. В нынешнем ее состоянии ей просто хотелось остаться одной.       — Лань Венлинг, — тяжёлым, точно сталь, голосом окликнула ее Хэ Сянь, отчего ученица сразу стала внимательнее слушать, не отвлекаясь на посторонние мысли, — Тебя ждут в комнате наказаний.       Лань Сюин сначала посмотрела на нее: разочарование. Ещё бы. Оставалось лишь безвыходно кивнуть.       Ненавижу себя.       В последнее время множество ее желаний осуществлялись и даже те, что казались неподобающими, что она успела подзабыть — за все приходится отвечать.       Ненавижу себя.       Как там она говорила: «Плевать на последствия»? Что же, ей бы пора привыкнуть, что реальность не такая радужная и всегда разбивает твои грезы вдребезги.       Ненавижу себя.       «Так значит мне тогда не показалось. Там и вправду был слуга», — была ее последняя мысль, прежде чем покорно последовать за наставницей в комнату наказаний.       Но теперь это жалкое оправдание перед ним никогда не прозвучит. Никогда.       Потому что Лань Сюин уже тогда смутно догадывалась, что это был последний раз, как она видела его.