Может быть иначе?

Апрель, 1996 год, Париж, Франция.

Что может быть лучше, чем просыпаться утром, в мягкой, теплой, чистой постели от запаха такой запрещенной выпечки с кухни? Девушка улыбнулась впервые за несколько дней и встала с кровати. Следом в комнату зашёл мужчина с подносом и улыбнулся своей любимой в ответ. Невероятно вкусный на вид круассан лежал на тарелке, посыпанный сахарной пудрой, а рядом с ним чашка с кофе. — доброе утро, любимая, долой твои идиотские диеты, — выругался мужчина, с искренней улыбкой на лице, параллельно ставя поднос на тумбочку возле кровати, — кофе без сахара, и молока, калории здесь только от круассана. — ох, Ротши, — вздохнула девушка от осознания того, что единственные выходные снова закончились, — который час? — пол седьмого. — блять, — сказала Маша на родном русском языке, бегло сбросив с себя тёплое одеяло, и полностью игнорируя поданный Ротшильдом завтрак. — а завтрак?, — подал голос Ротшильд, наблюдая за своей быстро собирающейся невестой, — Маш? — потом, Ротши, всё потом, — запыхавшись ответила Сурикова, совершенно не обращая на него внимания. — разве это дело, ты почти не ешь, — с более серьезной нотой в голосе начал Эйсмонд, ходя за девушкой из комнаты в комнату, — Маша? — что?, — с грубостью отозвалась та, наконец посмотрев на жениха, — что, Ротши? — я волнуюсь за тебя, — подал голос тот, с некой надеждой смотря на любимую, — посмотри на себя. Что с тобой? — я не просила за себя волноваться, — снова с грубостью ответила девушка, отворачиваюсь в сторону гардероба. Её задевали слова о внешнем виде, ведь она так старалась. Все эти диеты, голодовки ей самой не приносят никакого удовольствия, но что она может сделать? Чтобы оставаться лучшей среди лучших, иногда придется пожертвовать собой. Тяжело вздохнув, мужчина быстро схватил свой пиджак, висящий на спинке стула и поспешно вышел за дверь, не говоря ничего напоследок. Их отношения развивались с не мысленной скоростью, и это попросту не могло не пугать девушку, что почувствовала горький опыт от таких быстрых развитий на своей шкуре. В каких-то моментах семейная жизнь с Ротшильдом была просто невыносима, он часто говорил, что ей делать, пытался следить за её питанием, прогулками, и в принципе контролировал всю её жизнь. И это, конечно же, безумно раздражало Машу, она ненавидит контроль, а он только масло в огонь подливает. И порой, девушка даже в какой-то степени жалеет о скорой помолвки с человеком, которого толком не знала. Но жизнь с тётей была намного хуже, и поэтому Сурикова не задумываясь в тот день ответила — да, поспешно собрав вещи, и съехав от женщины с громкими криками, и истериками. Ротши с самого раннего детства воспитывался только мамой — Луизой Эйсмонд. Женщина очень начитанна, умна, и довольно молода для своих лет. Она сразу же радушно приняла невестку, и в каких-то моментах Маша чувствовала себя с ней, словно мама с дочкой, чего ей так не хватало.

***

— снова опаздываем, Сурикова, — начала Ковальчук, почти налетев на ту. — прошу прощение, сегодня правда случайно, — ответила девушка, снимая свое бежевое пальто, — я много пропустила? — ты пропустила все, Сурикова. Во-первых, как ты знаешь, грядет неделя моды в Париже, и за всё оставшейся время девушки должны привести себя к нормам Дома Моделей, — строго отчеканила Ковальчук, ходя вокруг туалетного столика, — это первое, а второе. Вот уж не знаю, обрадует тебя это, или нет, но Великая Россия пригласила наш — Французский Дом Моделей с показом, и по решению комиссии приглашение было одобрено. Едет несколько девушек-моделей, а именно — пять, несколько членов комиссии, и я, как художник-модельер. — в Россию?, — удивлено спросила Маша, направляя свой взор на заметно нервничавшую женщину. — да, Сурикова, но комиссия не будет брать первых попавшихся, как делали на показы в другие страны, здесь иная ситуация, и ты со своими вечными опозданиями только ухудшаешь свою репутацию, и тем самым отдаляешь себя от возможности поехать на родину. — Марина Николаевна..я просто.., — не успев сказать, Сурикова замолчала, увидев разъяренный взгляд женщины, направленный в её сторону. На самом то деле она прекрасно понимала, что её кандидатуру утвердят в первых рядах, а уж потом остальных девушек. Именно она пользовалась среди моделей большим авторитетом. Ковальчук часто угрожает ей увольнением, но и в те моменты Маша просто улыбалась, ведь конечно понимала, что её выгон — означает полный провал Дома Моделей, отречение заядлых зрителей, и ещё много проблем, которые им вряд ли нужны были в ближайшее время. А самая главная проблема — это директор Дома Моделей мадам Лоуренс, что готова была рвать и метать за Машу, ведь именно она произвела большой фурор, и оживила заскучавших зрителей. — давай вставай, и на примерку, — отчеканила женщина, снимая мерную ленту с шеи, — Сурикова, я кому сказала? За ширму. — сейча-ас, чего вы кричите?, — едва огрызнулась девушка, поправляя алую помаду на губах. Женщина решила просто проигнорировать сказанные ей вслед слова. Маше же, ничего не оставалось, как выдохнуть, и последовать за ней, чтобы ещё больше не накалять и без того напряженную обстановку. — вставай сюда, — модельер указала взглядом на возвышенное место, и отошла в другую комнату. Сурикова выдохнула, и обернулась назад, в сторону зеркала, пройдясь взглядом по своей фигуре. Из-за вечных диет у девушки стали ели заметно выпирать кости ребер, что даже пугало её, ведь она становилась похоже на тех ужасных анорексичек с очередных «шоу» по телевизору. Женщина подкралась сзади почти незаметно, и шлепнула девушку по бедру, обращай её взор на себя. — повернись нормально, — Ковальчук была явно не в духе, а опоздание, вечные оговорки Маши, приближающейся поездка за границу еще больше выводили её из себя, — одни кости, — пробурчала та себе под нос, замеряя осиную талию молодой девушки, — ешь нормально, из-за тебя все придется подшивать. — хорошо, — цыкнув языком ответила Сурикова, расфокусировав свой взгляд. — ты смотри, милая моя, вылетишь из норм, вылетишь и отсюда, я тебе это гарантирую. Руки подними, — излишняя грубость женщины выводила из себя и саму Сурикову, но ей ничего не оставалось, как послушно выполнить всё, что говорят сомкнув зубы, — ох, Сурикова, накосячишь мне на родине своей — у-во-лю. Девушка лишь усмехнулась на эту угрозу, ведь она была далеко не первая. И не последняя. — Марина Николаевна, а я вот, замуж выхожу, вы за меня рады?, — вдруг произнесла Маша, с улыбкой на лице смотря на вытянутую, правую руку с кольцом на безымянном пальце. — рада, рада, только смотри, детей не заделай, не время тебе ещё, — снова пробубнила Ковальчук в своей привычной манере общения, — только пошла нормально. Повернись.

***

— так, а я не понял, чего расселись граждане-бездельники?, — засмеялся внезапно вошедший Белов, ударив по затылку Филатова, — Фил, прости. — можно подумать, что ты у нас с утра перетрудился, — вмешался Пчёлкин, закидывай одну ногу на другую, — но среди вас всех, перетрудился больше всех только я, — усмехнулся тот, указывая большими пальцами на себя. — ой ой ой, куда не нахер, — передразнил того Космос, перелистывая очередной зарубежный журнал «Playboy». — я хотя бы не дрочу на голых тёлок с обложки, а делом занимаюсь, — посмеялся Витя, опрокидывая голову на спинку дивана. — успокойтесь, а, чё вы, как собаки, ей богу, — вмешался Саша, смеясь со «сверх интеллектуального» разговора друзей. — а я слышал к нам этот, скоро парижские тёлочки приезжают, — вдруг заявил Холмогоров, откидывая эротический журнал в сторону, — туснём, мужики. — это чё за тёлочки?, — заинтересовался Пчёлкин, подвигаяся ближе к другу. — тише тише, я не парижанка, — отшутился Космос, ерзая на кожаном диване, — ну модельки эти, манекенки. Ну вы бы видели, каки-ие там формы. — откуда там формы, Кос, ты где их развидел? Тощие, как хер знает кто, — вмешался Филатов, листая ежедневную газету. — а мне может нравятся тощие. — реально собака, — отшутился Валера, смотря на друга, вальяжно раскинувшегося на кожаном диване. — а ты откуда их видел, а, Кос?, — вдруг задался вопросом светловолосый, смотря на Холмогорова с неким недоумением. — ясен пень, журнальчик есть, хорошенькие девчонки, прям ого-го — извращенцы, — произнес Белов, откинувшись на спинку кожаного кресла, — Фил, ну чё там интересного? — да гляди, Сань. — чё? — об этих парижских манекенках все газеты трубят, на кой черт они здесь сдались? Капиталисты сраные. — Космос словечко в посольстве замолвил, — усмехнулся Пчёлкин, беря в руки кинутый другом журнал, — ну ниче так, это они приезжают? — не ну ты дибил? Это американский журнал, а приезжают парижанки, — сказал Холмогоров, вырывая журнал из рук Вити, — деревня. — можно подумать, что я в этом разбираюсь, у меня с этим все нормально. — ха-ха, — передразнил друга брюнет. — достали вы меня, — крикнул Белов, кидая небольшую подушку с кресла в друзей со смехом.

***

Родная Россия, родная Москва. Воздух здесь другой, трава будто зеленее, а люди добрее. Может каждый так думает про свою родину по возвращению из долгого пребывания в другой стране. Сейчас мысли девушки были заняты лишь встречей с любимой бабулей, с которой они не виделись вот уже два года. Ох, как она жалеет, что так рано переехала от неё, да и в принципе мало проводила времени с ней, ругалась по пустякам. Всё это лишь мелочи. — так, девушки, внимание, — крикнула Ковальчук, хлопая в ладоши нарочно громко, чтобы привлечь внимание болтающих без умолку моделей, — Российское правительство приготовила для нас целую программу прогулок по Москве, потому, после заселения в номера, вечером мы едем на небольшую экскурсию. Первый показ состоится через несколько дней, а именно — послезавтра. — Марина Николаевна, я так устала, можно в номере остаться?, — крикнула одна из девушек на весь салон лимузина. — я тоже, Марина Николаевна, совсем себя плохо чувствую после самолета, можно останусь? — я не поняла, вы чего устроили? Ну давайте все сядем, и будем сидеть. Программа подготовлена, значит идут все. Маша обернулась снова к окну, задумавшись о своей жизни в целом. Казалось, что она начинает попросту существовать. Жизни не было. Выходных толком не давали, начальство давило, вечные диеты. Выматывало всё безумно сильно. Ещё и коллектив по сей день не принимал девушку до конца. Постоянные перешептывания, обсуждения, лицемерие. Ей не хватало своих друзей. Не хватало родных. Сурикова вдруг встала, и направилась к сиденью Ковальчук, что смиренно сидела, и просматривала журнал. — Марина Николаевна? — чего тебе, Сурикова?, — отозвалась женщина, не поворачивая своей головы. — можно я не пойду на программу, я хотела к бабушке своей поехать, навестить её. — я что только что сказала? — ну что мне здесь смотреть? Я Москву от и до знаю, Марина Николаевна, ну пожалуйста. — нет, Сурикова, по правилам безопасности девушки вообще не имеют право выходить за пределы отеля. — пожалуйста, пожалуйста, — умоляюще просила девушка, непрерывно смотря на женщину, что даже не поворачивалась в её сторону. — что я девушкам скажу? Тут вон, одна за другой филонить хотят. — меня никто не заметит, ну пожалуйста, я больше никогда не опоздаю. — ладно, Сурикова, иди, но до двенадцати должна вернуться. — знали бы вы, как я люблю вас, Марина Николаевна. — ой всё иди, — Ковальчук махнула рукой в сторону сидящей девушки, и продолжила просматривать местные журналы. Иного исхода и быть не могло, ей всегда позволяли больше, чем остальным. Она выделялась среди остальных.

***

До родного дома шел лишь один автобус, который как назло не ехал, но спустя длительное время ожидания он всё же прибыл, битком набитый людьми. Давно Маша не ездила на общественном транспорте. В Париже он не пользуется спросом, да и у Ротши есть своя машина, которую он часто любезно предоставляет девушке. Неприятный запах в салоне автобуса давал свою атмосферу детства, когда Маша, идя со школы, покупала немного сладостей, съедая их прямо в автобусе, и сразу же избавляясь от улик, ведь бабуля бы вряд ли одобрила это. Маша, предавшись теплым воспоминаниям слегка улыбнулась, не замечая косых взглядов вокруг, направленные на её излишне вычурный наряд для такой местности. Наконец её остановка. Идти до бабули ещё минут десять. Но как же будут приятны эти десять минут тишины. Свобода от вечного гула улиц, быстрого темпа, работы, и других мало приятных вещей. Спереди виднелся силуэт женщины, но Маше она была не знакома. — Маруська, — крикнула женщина, завидев молодую девушку вдалеке, — ты шоли? — не узнала вас, прошу прощение, здравствуйте, теть Зин. — ой, какая элегантная, туфли, платьице какое, пальтишко, небось дорогущее, ты ж теперь эта.., — запнулась старушка, опираясь левой рукой себе на бок, и томно вздыхая, — ну как там, парижанка, вот. Лизка мне, все уши оттарабанила. Как там эти, капиталисты? — всё хорошо, — натянув фальшивую улыбку произнесла Маша, явно показывая, что разговор ей уже успел наскучить. — ты в следующий раз, когда соберешься приезжать нам с внучатами что-то привези, а то ж, нам этой жизни заморской не видать никогда, — снова начала женщина, не отпуская девушку, — ой ладно, пойду я, по магазинам собралась, дай бог свидимся, Маруся. — да, теть Зин, до свидания. И с этими словами Маша на высоких каблуках буквально побежала в сторону дома бабули, а некогда её дома. В окнах свет не горел, но забор открыт, значит, бабуля точно дома. Попытавшись не скрипеть дверцей, Сурикова вошла, и также тихо прикрыла её. В небольшом саду любимой бабушки уже расцветали ранние цветы, несмотря на не совсем теплую погоду в городе. Приятные воспоминания накрыли девушку, и та еле сдержав накатившие слёзы, прошла чуть вглубь родного дворика в сторону входной двери дома. Маша потянула ручку двери, но та не поддалась. Закрыта. Она проделала те же самые движения в надежде, что она просто заела, но нет. Девушка вздохнула, и слегка поступала по дереву. И ещё раз. Никаких звуков. Видимо, бабуля куда-то ушла. Сурикова едва вздрогнула от холода подувшего ветра, и направилась на рядом стоящую лавочку. В кармане легкого пальто нашлась забытая пачка сигарет. Достав одну, Маша зажала табак между губами, поднесла огонь к сигарете, и подожгла её. На улице было пасмурно, и уже начинало темнеть. Встав с лавки, девушка снова направилась ко входу, но на этот раз поступала более настойчивей, желая все же достучаться до бабули. И вдруг, чудо, за дверью послышались шаги, и вскоре дверь распахнула с характерный скрипом. — вот же зять тебе достался, даже дверь починить не может, — начала Маша, широко улыбнувшись, наконец увидев впервые за долгое время самого родного человека, — привет, бабуль, что на ужин? — Маша?, — произнесла женщина, не совсем понимая всего, что происходит, но вскоре осознание накрыло её и старушка заплакала, — Машенька. Маша обняла бабушку, пытаясь успокоить её, ели сдерживая себя саму. В объятиях родного человека было настолько тепло, насколько не было бы в тысячи мягких одеял. — проходи, девочка моя, проходи, холодно на улице, — закрыв дверь за девушкой, начала Елизавета Андреевна, помогая той снять пальто, — Машенька, не верю своим глазам совсем. — нормально всё, бабуль, успокойся, — взяв женщину за плечи, Маша снова обняла её, — я скучала по тебе, сильно сильно. — я тоже, девочка моя, совсем ты исхудала, — едва слышно всхлипнув произнесла женщина, сильнее прижимая к себе такую изменившуюся, но по-прежнему родную внучку. Маша улыбнулась сквозь бесконечный поток слез, что вероятно уже растер весь макияж, но до этого совершенно не было дела. Единственное, что сейчас хотелось ей, и до чего действительно было дело — это покушать еду любимой бабушки, и лечь спать в своей родной кровати, наплевав на указание Ковальчук. — ну что это я, — женщина вытерла свое лицо от слез, и широко улыбнулась рядом стоящей внучке, — совсем уже, пойдём кушать, голодная наверно? — я только и ждала, когда ты предложишь мне покушать, — улыбнувшись в ответ сказала Маша, пройдясь салфеткой под глазами. — зачем ждешь, Машенька, проходи, как не родная совсем. На кухне был все тот же запах свежей выпечки, жареных пирожков, и сваренного борща. Казалось, что и не было этих двух лет разлуки, переезда. Будто она снова там, в восемьдесят девятом, приходит домой после школьного дня, кушает любимые пирожки с картошкой, следом бежит делать надоедливые школьные уроки, а после до поздней ночи слушать музыку в плеере. Это было семь лет назад. Воспоминания по прошедшему детству заставили Машу слегка прослезиться, ведь этого больше не вернуть. Она совершенно другой человек, работает, и живет в другой стране, за тысячи километров отсюда, родного дома. Бабушка, как и всегда налила Суриковой младшей полную тарелку недавно приготовленного борща, а в другую тарелку несколько пирожков. — выглядит очень вкусно, бабуль, — улыбнувшись произнесла Маша, взяв самый большой пирожок. — кушай, девочка моя, я сейчас пойду таблетку быстро выпью, и вернусь. — всё хорошо, ба? — да, да, кушай. Маша вслед ещё раз улыбнулась бабушке, и быстро подорвалась со своего места вместе с тарелкой борща, подойдя к плите с кастрюлей. Слив все содержимое обратно, Маша взяла тарелку с пирожками, и убрала их обратно в холодильник, оставив для вида один, будто бы наелась, и больше не хочет. — ты что, Машенька, уже всё?, — подойдя со спины сказала вернувшаяся бабушка. — да, бабуль, было вкусно, как и всегда. — давай я тебе ещё налью борщичка? — не не не, я уже наелась. Давай с тобой хоть поговорим, что у вас тут без меня произошло? — ох, сейчас, внученька, — едва видно поникнув, произнесла старушка, и снова вышла из кухни, оставив внучку в непонимание, но почти сразу вернулась с конвертом в руках, — держи. Маша медленно протянула руку, и взяла письмо из рук бабули, замечая небольшую грусть на её лице, но повернув письмо, сразу стало все понятно. « Уважаемая Сурикова Мария Евгеньевна. Администрация Университета уведомляет вас о том, что согласно Уставу Университета и Правил Внутреннего Распорядка вы подлежите отчислению из состава студентов Университета за академическую неуспеваемость и пропуски занятий без уважительных причин…» Этого и следовало ей ожидать, на что она надеялась вообще? Заочное обучение не освобождает её от посещения университета, но видимо переезд, работа, да и тётя сильно замылили ей мозги. Опустившись на рядом стоящий стул, Маша глубоко вздохнула. Она ведь могла получить высшее образование, стать успешным дизайнером, после выйти замуж, нарожать кучу детей, и полностью забить на карьеру, углубившись в ведение хозяйства, и воспитание малышей. Но вышло, как вышло. Она успешная, знаменитая модель, покорившая не одну страну своей необычной красотой, и происхождением. Натянув фальшивую улыбку, Маша подняла взгляд, и посмотрела на едва державшуюся старушку. Она никогда не видела любимую бабулю в таком состояние. Взяв её теплые ладони в свои, Сурикова младшая ещё раз широко улыбнулась бабушке. — плевать, — прервала молчание Маша, держа руки женщины в своих, — не переживай, бабуль, пожалуйста. — да как тут, Машенька, образование та нужно. — нужно, и я получу его, честное слово. — да поздно ведь, все твои ребята с дипломами, а ты как…ой всё. — неужели они вот так без предупреждения взяли и отчислили, разве так можно? — да как ведь без предупреждения, присылали письмо, и я звонила ведь вам, да только кто меня слушать стал? — куда звонила?, — Сурикова резко подорвалась со своего места, и подошла ближе к сидящей женщине. — вам, в Париж, звонила я. — Наташа мне даже не…, — и резкое осознание всей ситуации ударило девушке в голову. Наташа всегда делала так, как хотела, и все плясали под её чертову дудку, да только как бы банально это не было — Маша шла наперекор. Как женщина услышала на свой вопрос долгожданный ответ — да, то вмиг осветилась, ведь снова все пошло по её. Но вот проблема с Университетом оставалась нерешенной. Сурикова не хотела отчисляться. И от части из принципа, хоть и понимала, что европейские образование будет в разы лучше. И «любимая» тётушка только сделала вид, что согласна с ней, но делала все из подтяжка, и смогла. Резкая злость окутала девушку, ведь та нагло соврала ей. — я уже поняла, что она тебе ничего не сказала, — прервала вновь молчание старушка, покачав головой. — ладно, бабуль, самое главное не переживать, хорошо? Я отучусь, и будет у меня диплом, красный. — ох, — посмеялась женщина, слегка откидываясь на спинку стула. — а чего ты, правду говорю. — верю, Машенька, верю, у тебя ещё вся жизнь впереди, — Елизавета Андреевна вдруг встала, и прижала молодую девушку к себе, мягко поглаживая по макушке, — кровать тебе постелить? — давай, бабуль.