Резонность деструкции (Турбулентность)

В тот же день Римарк проснулся довольно тяжко, тем не менее, чувствуя себя наполовину выспавшимся. Тихие копошения в стороне клетки заставили хозяина дома разлепить глаза и подняться с кровати. В комнате было тепло и ужасно светло, но вместе с тем пусто. Создавалось такое ощущение, будто дом просто существует, и в него лишь изредка заезжают, чтобы переночевать. Как охотничий домик, разве что с виду косивший на пентхаус. Даже летом в привычку не входил завтрак, так что Уильям, надев чёрную майку, вчерашние, относительно рваные джинсы, короткие носочки, а также первые попавшиеся кроссовки — отправился выполнять свои утренние "ритуалы нормального человека". Минут 40 требуется на то, чтобы умыться и доехать до Фёдора — его нового знакомого. Есть вероятность того, что сегодня красноглазый не будет настолько же раскрепощённым, как ночью, тем более сейчас на улице уже все +29°, а солнце буквально шпарит и уничтожает всё живое, дышащее. Римарку приходится открыть все окна в хонде, чтобы не сдохнуть от жары, и, конечно, не забыть о существовании кондиционера. *** У Уильяма хороший слух, так называемый — музыкальный. Юноша сразу услышит какие-то шорохи за дверью, в пространстве, отделяющиеся куском древесины. С нескрываемым подозрением тёмновласый щурит глаза, слыша эти самые копошения, тем не менее — в дверь стучит. Настойчиво, кратко. Ладонь по иронии судьбы опирается на дверную ручку и, на удивление, дверь поддаётся. Красноглазый входит в квартиру, не чувствуя за это ни капли стыда, а после видит охуительную картину в виде разбросанных вещей на полу и пыли на них же. Вчера даже намёка на такой бардак не было. — Фёдор? — присвистнув, зовёт Уильям гонщика, а в ответ лишь новые какие-то шорохи, которые заставляют насторожиться ещё больше, посему, даже не сняв обувь, гость проходит вглубь жилища, ныне больше похожее на собачью конуру или лисью, хотя даже те будут чище и опрятнее со своими ходами, нычками и спальными местами. Неожиданно вспоминается прорванная зимой труба с водой, которая заледенила весь подъезд. — Елена мать, Фёдор! — Римарк смотрит на распластавшегося по полу блондина у кровати, тут же подбегая к нему, начиная тормошить. — Чел, ты чего? Что с тобой блять? Знал ведь, что ты с приколами, — впервые Римарк показывает искреннее беспокойство за этого блондина, а голос в панике прерывается. Руки Ларры придерживают Окси за шею, пока вторая довольно сильно бьёт по щеке. Красные глаза быстро бегают по комнате, пытаясь найти что-то, что сможет помочь блондину. Уильям смотрит в глаза Окси, замечая ужасно суженные зрачки и теперь ужасно становится самому возможному "спасителю". — Идиотина ты блять, — что делать в таких ситуациях? Тёмновласый вообще без понятия. Как оказывать первую помощь — не знает. Ему, конечно, показывали когда-то, как это всё делается, но он забыл. Настолько это было ему не нужно, что он просто выбросил из головы информацию. Плюс, есть же скорая помощь, которой позвонишь, и уже на душе отляжет камень... Однако Римарк был бы очень напуган и чуть меньше зол, если бы вокруг него находились люди, не знающие что такое первая помощь или просто проходили бы мимо, своим видом обозначая границы. И ситуация здесь совсем не отличается, так как скорую помощь нужно исключить из-за того, что у Окси как раз-таки передозировка — и не абы чем, а наркотиком. Сам "виновник торжества" хрипит, сипит, что-то мямлит, коленки сгибает, руку тянет в сторону, будто последние остатки его разума всё ещё с ним и пытаются что-то сказать или даже показать, хотя-бы намекнуть! Уильям не дурак: на палец не смотрит — смотрит в "небо", то бишь на тумбочку, замечая забавный для ситуации бутылёк с прозрачной жидкостью. — Налоксон? — Фёдор в ответ на прочтение названия немного трясётся, пытается выдавить внятный звук, хотя по-прежнему выглядит как натуральный овощ. Кажется, остаются последние секунды, и вот-вот на руках Ларры умрёт человек: в муках, судорогах и хрипоте, оттого вовсе неспокойно гостю. Была не была — на волнениях подлетает к тёмно-рыжей тумбочке, хватая Налоксон и первый попавшийся запакованный шприц. Откручивая крышечку, видит, что в плотной серебряной наклейке уже есть две маленькие дырочки. Значит не прогадал со шприцом. — Я быстро, ты только не дёргайся, пожалуйста, — в попыхах просит Уильям, глядя на полумёртвого и такого бледного Фролова. Игла входит в наклейку, создавая в ней ещё одну дырочку. В шприц набирается до отметки "148" на линии градуировки. Юноша переживает. Ещё никогда он ничего никому не вкалывал, однако медлить нельзя, поэтому, приговаривая:《Всё хорошо, ты только не дёргайся, держись, Феденька》, иглу вводит в полосу под кожей, похожую на вену. Искренне надеется, что не промахнулся. Когда всё средство выходит из-под поршня, более не находясь в шприце — пытается успокоиться и не совсем понимает: жив ли Окси вообще. Ничего не остаётся кроме того, как положить наркомана на кровать и опуститься рядом, судорожно осознавая то, что он сделал. А ведь руку то даже заклеить нечем — продолжает понемногу кровоточить. Нормально ли так оставлять всё? — За машиной кто поедет, Федь? Тебе теперь лежать и ничего не делать, как аутисту, — даже как-то обречённо цыкает Римарк, в полной мере ощущая всё послевкусие этого дерьма. Квартира изломанной так и останется, Уильям не будет к этому прикладывать руку. Он, как ветер: постоянно меняет своё направление. Один день так, другой совсем иначе. Через краткое время стакан воды приносит, на заваленную тумбочку ставит. Признаться, Фролов при передозе выглядел, словно животное с бешенством. Наверняка извивался, изгибался и, возможно, даже кричал, когда хоть чуть-чуть, но понимал, что догнался. Гость дополнительно окна открывает нараспашку, успокаивая себя мыслью о том, что сделал всё правильно: блондин же не дурак, раз так на налоксон пальцем тыкал. Вот вроде у человека опыт есть, а ведёт себя так, будто бы первый раз узнал о том, что можно догнаться. Но ведь каждый способен на ошибку, только какой ценой может обойтись эта ошибка? Большой. Жизнью. *** Окси не то чтобы скрывал свои "приколы", просто не хотел быть в который раз отвергнутым. Никому не нужно то, что у него на душе, никому это не важно. А наше общество — по-своему аморально. Никакой толерантности, лишь терпёж:《Наркоманы — животные, их нужно запереть в клетке и не выпускать, а потом пристрелить》. Это касается не только зависимых, ведь вспомним "у лесбиянки просто мужика нормального не было". Разве это можно считать за умолк? Совсем нет. Всем всё равно, что у тебя внутри и как это пришло к тебе, яркая обложка всегда будет привлекательнее, чем пустой текст без картинок внутри, повествующий биографию. Кому вообще нравятся биографии?! Фролов потерял сознание быстрее, чем его "гость" нашел чистый шприц. Будь он в сознании — протестовал бы, а потом смотрел, как дрожащая игла вонзается в вену, где теперь красовалась гематома с вытекающим тёмно-красным ручейком. Как аутист ненавидел врать, но умалчивать — не врать. Хотя и молчать ему тоже не очень нравилось. Очухался. Голова слегка побаливала, а зрачки пришли в нормальное состояние, ровно как и его организм. Фёдор приподнимается и не сразу понимает, что он не один. Осматривает глазами комнатку и замечает курящего Уильяма у окна. — Неловко вышло, — мямля, усмехается, хоть и хотелось расплакаться от стыда, провалиться сквозь землю, точнее — кровать: просто слиться с ней воедино. Юноша ложится обратно, выдыхает. Как же, блять, стыдно... Новый знакомый застал при передозировке, хоть и не в момент "приступа", иначе было бы в разы хуже. Вновь провал в памяти; такой бесконечный, тёмный-тёмный и ужасно холодный. Сначала употребил, потом поздно догнался, порвал плинтус... Ах, да, плинтус... Кидает на него взгляд — всё также, как он и оставил тогда. Всё в пыли, штукатурке, белой краске. А дальше — он здесь, в кровати, только что проснулся. Римарк недовольно косится на блондина, чуть ли не роняет сигарету из рук, когда видит, что оппонент проснулся. — А вот и моя спящая красавица, — красноглазый взглядом отчитывал блондина, испускал всевозможные ругательства, но по итогу решился лишь зажать фильтр от сигареты между зубами, а потом и направиться к больному. Рука взмывается над Фроловым, а после опускается на лоб того, будто проверяя на наличие жара, хотя какой, наверное, здесь жар, если у Окси был передоз? Осматривает пятнистые глаза с естественными зрачками и руку, будто убеждаясь в том, что она цела и на месте — не отвалилась за эти полчаса. — Ну и чудной малый, конечно, не ожидал я такого. Как себя чувствуешь? — Ларра выдыхает сигаретный дым в лицо оппоненту, как бы мелочно мстя за то, что тот учудил, ибо заставил же попереживать. Свидетелем чьей-то смерти в этой жизни становиться не хотелось. — Уже неплохо, — отвечает спокойно Федя. На дым только глаза прикрывает. — Да ну, единичный случай, не каждый же день, — это ведь можно считать за заботу? Заботу о наркомане? Неужели кому-то есть дело до него? — Гадёныш, напугал ведь меня. Я к такому сразу не привыкаю, испытывать меня не надо. Раз была такая проблема, хоть сказал бы, спросил ненавязчиво, я же не тупой, — руки ныне держатся на щеках блондина, растягивая их в разные стороны. Обычно так делают маленькие дети, выходит ужасно неприятно, но у Римарка талант делать так, как не принято: делать так, как не больно. Хотя у второго глаза всё равно чуть ли не на мокром месте. Глазки сверкают по многим причинам одновременно. Во-первых, от дыма, а во-вторых, у него часто могут слезиться глаза просто так — чувствительность. Фролов сам не знал почему, но порой этот изъян доставлял неудобства. И только в третьих — ему стыдно. Кидает взгляд на шприц на тумбочке. М-да, плохая была идея. — Кстати, спасибо тебе. Большое, — неожиданно выдаёт голубоглазый, после некого затишья и того, как Уильям увеличил дистанцию на метр, усаживаясь на кровати. — Всегда пожалуйста. Кому ведь мне тогда помогать машину забирать? Типичный вопрос:《зачем?》. О, до какого ужаса Окси мучило это пятибуквенное слово. Он не знал почему: не находил ни единой выгоды для Римарка. Разве от спасения непутёвого наркомана есть выгода? Только если ты учишься на врача, ведь уметь правильно колоть препараты и спасать людей в различных ситуациях — важно. Возможно, блондин мог бы делать уколы другим людям в больнице и получать за это неплохие деньги, но свои умения использует в других целях. Увы. Звонит телефон и горе-наркоман ударяется в незначительный разговор со вздохами и ахами, утверждая, что всё в порядке, он всё понимает. Римарк жмёт плечами, выкидывая уже тлеющий окурок в окно. В полёте с восьмого этажа успеет потухнуть. — Какой же ты всё-таки засранец, — жалуется Ларра, готовясь к настолько ожидаемому вылету из квартиры. — Почему это я засранец? — Раздражаешь потому что. И вообще, как ты умудрился оторвать долбанный плинтус? — тёмновласый демонстративно поддевает кедом кусок пластика на полу. — Я не знаю, — спокойно, даже скорей обыденно отвечает Фролов. Хотя глаза всё равно тупят в одеяло, прекрывающее колени. Он правда не знал, даже не помнил! Потому и боялся при передозе быть рядом с кем-то. Вот девушке бывшей Фёдор насвинячил своим поведением при передозе. — Я его приклею потом обратно, — будто надеждой обдаёт. — Расстроен тем, что я увидел тебя под кайфом? Знаешь, мне всё равно, на самом деле, — красноглазый плюётся словами. — Да неловко как-то. И вообще, я же не какой-то там нарик, а ты словил меня с передозировкой. 《Не нарик》,— говорит тот, кто какое-то время жил на улице и деньги сливал только на порошок, потому что являлся именно наркоманом, и сколько бы не пытался бросить — попытки тщетны. Клялся самому себе, но только нечем клясться, смысла не было, после стольких попыток всё стояло на месте. Ничего не менялось. Ларра, конечно же, тактично выдерживает молчание. — Ладно, давай, поехали. *** Ларра был доволен собой, был доволен тем, что смог помочь своему новому другу, по совместимости сопернику. Окси — это прозвище так чудесно звучало, цвело и пахло при помощи голосовых связок с небольшим дефектом: губы аккуратно вытягивались бантиком, уточкой, произнося "имя"; а ведь его можно занести в строку тех слов в учебнике русского языка, когда буква "О", не произносится как "А", находясь под ударением. Дружеские объятия и недавно словленный кайф Фроловым не то чтобы забылись, просто отлетели на задний план при виде такого радостного выражения лица блондина, при виде своего любимого Порше. Как ребёнок с конфеткой. Ладонь зачёсывает волосы назад, пока полицейский строго отмеряет глазами расстояние между Фёдором и явно дорогой машиной, которая, по его мнению, ну никак не могла пренадлежать юнцу среднего, а-то и низшего класса. Иерархия есть — она никогда никуда не денется, чего бы не обещали в семенах демократии. — Итак, дядя полицейский, свою долю вы получили, теперь извольте нам поехать домой с моим младшим братом. У нас остались незавершённые дела, а из-за его халантности — Ох! — наигранно произносит речь Римарк поблёскивая своими ярко-алыми глазами на свету тусклых ламп, хотя вообще неизвестно — зачем было включать их в середине июня, когда солнце так и шпарит лучами асфальт, что попадают даже в гараж сквозь маленькие тонированные окошки. Полицейские — странные ребята. Юноша, таковым его явно можно назвать, подходит к Окси и кладёт свою руку ему на трапецевидную мышцу под хмурым взглядом полицейского — не доверяет — просит ласково отклеиться от машины и наконец сесть в неё. В конце концов, Фёдор же не планирует оставаться в полицейском участке? Счастье Фёдора взлетело до небес. Наконец-то. Это недолгое время без Порше — было морально тяжёлым, он уже придумал сотню сценариев о том, что же будет, если машину всё-таки заберут. — Спасибо тебе, — тихо шепчет Римарку, дабы не вызвать подозрений у мента. — Не за что, братишка, — давит искреннюю лыбу тёмновласый, захлопывая за Фроловым дверь его любимого серого коня. Наконец-то они могли уехать из этого злосчастного места. Голубоглазый, как и любой человек, связанный с веществами, испытывал тревогу при виде мусорского участка. Всегда было ощущение, что сейчас его посадят за хранение, поймут всё только по одному виду юноши. — Что же, нам пора. До свидания! — оборачивается Уильям обратно на полицейского, на что последний откашливается и нажимает на ярко-красную кнопку у стены для открытия ворот. И вправду, прокатило. Так что только тогда, когда мужчина средних лет в форме остался в гараже полицейского участка один, снимая свою фуражку, сжимая пару крупненьких купюр и сверля тёмными глазами место, на котором недавно была машина — тихонько ругается. — Ебучие красноглазые гандоны. *** — Окси, меня ещё ждёт работа в офисе, так что свернём куда нужно на следующем повороте, — держа левой рукой телефон у уха, даже как-то разочарованно говорит Римарк, играясь с рулём, из-за чего машина ехала то влево, то вправо. Как жаль, что сегодня не его выходной! Агуст — мышка дэгу, уже заждался своего хозяина дома, плюс, Фёдор здесь. Было бы неплохо провести с ним ещё немного времени, даже после казусной ситуации. Южная голубоглазая легенда. Повезло встретить такого достойного противника. Уильям рад этому, даже мечтательно прикрывает веки не следя за дорогой, не особо вслушиваясь в шершавый голос в телефонной трубке. Приходится прислушаться только тогда, когда из мыслей, как повешенного за верёвку, вытаскивают, а сопровождается это всё несколькими громкими сигналами легковушек и поразительно-вопросительным《Ларра?!》на том конце звонка. Звуки ударяются о барабанную перепонку, из-за чего маленькая косточка стучит по улитке, пока рука хаотично сворачивает влево и вправо — без шуток — избегая всевозможные столкновения. — Я в порядке, я в порядке. Так, что ты там сказал?