Эхо теней

Часть первая: «Забытье есть спасение».

Тусклый взгляд вперился в голые стены, осознанности в нём было не больше, чем в курином яйце. Ладони било мелкой дрожью: то ли от тяжести полупустого кувшина, который они сжимали вот уже несколько минут; то ли от подступающего холода, ведь содержимое не грело — только обжигало внутренности. Ещё недавно лицо могло похвастаться яшмовыми чертами, теперь же оно страшно опухло и принадлежало будто не госпоже Ань, а незадачливой охотнице на ядовитых змей. Где-то поблизости, с трудом пробиваясь сквозь затуманенное сознание, кричал ребёнок. Её ребёнок? В глазах промелькнул проблеск осмысленности и, словно в ответ на его зов, она подняла голову. Маленький мальчик гневно сжимал кулачки, глядя на неё со смесью ненависти и сильной обиды. Вероятно, это должно было воззвать её к родственным чувствам и, быть может, к глубоким сожалению и вине, но в груди покоилась только отрешённость цвета вязкой смоли. Кажется, она должна быть матерью? Забавно, ведь ей даже смутно не удавалось уловить значение этой роли. Само слово казалось чужим, как надетая на лицо театральная маска. Ей было не до него, не до детских радостей и тревог, ведь её собственный мир рухнул, а это было куда страшнее. Ребёнок — лишь остаток от прежних мечтаний, унылое напоминание о том, во что они, в конце концов, превратились. Ему не стать наследником рода, как ей — властной госпожой. Раньше она ощущала себя сломанной деревянной куклой, что лежала на полу этого мира, неспособная встать и собрать себя заново. Теперь же не чувствовала ничего. Мечты, которые когда-то казались яркими и манящими, забились в угол сознания — потёртые, запорошенные пеплом души. В этой действительности она больше не могла выносить ни себя, ни его. Всё, что оставалось: поднять кувшин к губам, жадно отпить и ощутить, как тепло растекается по телу. Она старалась не думать об иллюзорном спасении, с которым приходила пронизывающая до костей горечь — просто глотала, надеясь как можно скорее убежать от себя. Она вздрогнула, когда ощутила жар чьих-то маленьких ладоней, а после и тепло тонкого тельца. Это мальчик зачем-то подошёл к ней и боязливо стиснул в своих объятиях. Его пугало, что она может уйти? Что оттолкнёт или крепко поругает? Теряться в догадках не приходилось — алкоголь начисто вычищал всё, что претендовало на зарождение мысли. С места она так и не сдвинулась, не выронила кувшин и не подняла рук, чтобы покрепче прижать к груди родное дитя. Только глаза почему-то наполнились слезами. Это показалось до боли странным и неестественным, как будто она на время разорвала оковы, которые так долго сковывали её тело и душу. — Цян-эр, — только лишь прошептала она и снова погрузилась в забытье. . .

Часть вторая: «Но он не знает скорби».

— Ты пла..чь..ешь?.. В небольшой комнате, небольшой настолько, что будучи полупустой — низенький деревянный стул, хиленький столик и выцветшая от времени циновка — она казалась донельзя обставленной; в ней кувшинками лотоса расцветало около десятка свечей. Непозволительное расточительство. Некоторые, правда, сами на себя уже не походили — странные восковые кляксы; оставшиеся горели в разнобой, точно перешёптывались: от тусклых лепетаний до невообразимо ярких возгласов. Их свет мягко очерчивал сгорбившегося над столом старика и особенно ясно вылавливал полупрозрачные росинки на лице. Те блестели и были похожи на редкие жемчужины — впрочем, лишь один из присутствующих видел их наяву. Мальчик аккуратно, словно боялся спугнуть, потянулся к пожилому мужчине. Крошечными пальцами поддел слезу, однако старания оказались напрасными: на её месте тут же появилась другая, а затем ещё и ещё. Тогда он ладонью, с ещё большим усердием, прошёлся по сморщенной щеке, а после озадаченно склонил голову, рассматривая насквозь промокшую руку. Ему уже доводилось видеть плачущих людей: мать частенько рыдала, прижимаясь губами к горловине кувшина, он сам обычно забивался в самый тёмный уголок и красным опухшим лицом утыкался в колени, сжимая их почти что до боли. Однако слёзы дядюшки он видел впервые. — Ох, дитя, — на плечо опустилась тяжёлая ладонь, большой палец принялся ласково его поглаживать, — твоя матушка... — Сон, — Цян-эр просто пожал плечами, но немного погодя недовольно надул губы, — Спит... Она... Всегда... Это было правдой: она всё время забывалась сном, даже когда сидела и, опершись о грязные стены, глядела куда-то в пустоту. С неизменным постоянством она предпочитала выпивку заботам о сыне. Однажды он попытался разглядеть то же, что и она, хотел хоть немного приобщиться к её ежедневной рутине — стать её неотъемлемой частью — но не смог. В каких бы позах ни застывал, мать с ним даже не заговаривала. Редко когда можно было добиться раздражённого «Цян-эр» или «Поди прочь». Поэтому он никогда не бил тревогу о её состоянии — оно было столь же естественным как закаты или рассветы. Иногда, разве что, сворачивался где-нибудь под боком, клал безвольную её ладонь на себя и воображал, как под мягкий полушёпот нежится в крепких материнских объятиях. По этой же причине не стал паниковать и в момент, когда её тело приобрело явственный белёсый оттенок, а кожа буквально запышала холодом. В это время года он и сам частенько зяб, а потому лишь обрадовался появившейся возможности: взял видавшую виды ткань, которой они обычно накрывались, и как можно надёжнее спрятал её. Надеялся, что хотя бы это заставит матушку подняться и взглянуть на него. Но она всё никак не вставала. — Её душа сейчас в Диюе, ей суждено пройти десять судилищ, прежде чем сможет встать в круг перерождения. Хотя мальчик и был достаточно рослым для своего возраста, старик без особого труда подхватил под мышки его тощую фигурку и усадил на колени к себе лицом. Настолько проникновенного взгляда Цян-эр не встречал ни разу, будто звёзды всей Поднебесной сошлись в одном месте — в бескрайних глазах напротив. — Ди-юй? — он нахмурился, силясь понять смысл замысловатых слов. Было трудно осознать смерть как что-то плохое, неправильное. Она казалась вполне естественным явлением, вроде пожухлых листьев под босыми ногами: в конце концов деревья обзаведутся новой, более пышной одёжкой, но та снова опадёт с наступлением ли-цю. Это и есть инь и ян — необходимые миру хаос и упорядоченность. По крайней мере так объяснил ему дядюшка. Где-то на подкорках малыш понимал, что должен чувствовать в подобной ситуации, однако в действительности горевать было не по кому: матушки никогда не было рядом по-настоящему. Всё, что он испытывал прямо сейчас, это обиду за себя и за любимого дядюшку: они оба оказались лишены родственных уз и были вынуждены связать себя сами. И всё же было неловко видеть слезы пожилого мужчины и слышать как тот оплакивает его несчастье — несчастье, о котором сам Цян-эр, толком, ничего не знал. Он даже почувствовал себя предателем: будто нарочно не лил слёз, заставляя добродушного старика рыдать вместо него. От этой мысли в груди сделалось больно, точно рёбра уменьшились в несколько раз и теперь с силой давили на сердце и лёгкие. Что если дядюшка обозлится на его бесчувственность и тоже провалится в дремоту? Что если уйдёт, обругав последними словами, и как и все начнёт смотреть на него исподлобья, со злобой? Мальчик рвано вздохнул, словно кто-то или что-то впрыснуло в кровь яд. Образы в голове стали пугающими, они приводили к неожиданно реалистичным картинам. Зарывшись глубоко в объятия, он прижался щекой к старческому плечу, а руками крепко-крепко стиснул гнутую спину, — наивный детский протест. Быть может это его ненадолго задержит? В глубине души он был готов на всё, лишь бы и дальше чувствовать ласку и теплоту, готов был виться вокруг него подобно облезлому уличному коту. Пусть он не знал скорби о матери, но ради старика мог бы самостоятельно расшить траурное ханьфу и, если понадобится, носить его не только жизнь, но и целую вечность.