M&M

— Хватит запутывать следствие. Мы всё проверили: у Лиходеева ты был один. В реальной жизни никакого Воланда не существует. В окне, за решёткой, шёл снег, словно поздняя осень, которая существовала вчера, оказалась кошмаром, а может быть, провалом в памяти. Дни бесконечно тянулись, как злые холодные тени, как длинные щупальца спрута; допросы сменялись допросами, и так без края. В окне, за решёткой, под ледяным и нескончаемым снегом стояли кресты. На одном умирал осуждённый и приговорённый Га-Ноцри. Ему на копье протянули пропитанную водою губку; тот с жадностью, радостно к ней припал и попросил за другого преступника, когда напился. Палач снял с копья губку и пронзил им распятое сердце. Над самым холмом показались огромные тучи, несущие ливень, но снег не стихал, оседая на каждом столбе, хоть его не должно было быть по законам природы. Когда тьма накрыла весь город, чернеющий и ненавистный до каждого камня, взгляд мастера оцепенел. Он теперь неотрывно глядел на свершившуюся сцену казни, а Воланд стоял рядом, скрытый, невидимый в тёмном углу, хоть его тоже не могло быть наяву. Его не было на самом деле, а мастер сошёл с ума от приключившихся с ним бедствий. Все, все вокруг были правы. Спрут только что сжал его горло и стал душить этой неясной фигурой, внимательным взглядом безумия, чёрными прутьями вечной решётки. Спрут, ставший непреодолимой болезнью, манил подойти ближе и тем знакомым-придуманным голосом проговорил: — Ваш роман прочитали, — и проговорил столь же ясно, как всё, что несла в себе эта реальность. — Да, и сказали только одно: он, к сожалению, не окончен. — Он мне ненавистен, этот роман. Я слишком много страдал из-за него, — вот что было единственной правдой в бреду и сомнениях. Мастер смотрел во тьму, больше её не боясь. Он не знал и того, не была ли иллюзией и Маргарита, которую он считал музой. Роман подтолкнул его к этой черте, где и явь, и сон, будто петля, спутывались воедино. Он видел метель и кресты, ясно видел Иешуа, а палачи вместо копьев держали оружие и предрекали расстрел — всё смешалось в доме Облонских, как справедливо выразился знаменитый писатель Лев Толстой, и название этому дому теперь было только одно: сумасшедший. — Я неизлечим, — говорил себе мастер, когда его снова куда-то отправили. Доктор Стравинский назначил ему терапию, поставил диагноз, которого мастер нисколько не помнил: его спрут смотрел на него через зеркало и проявлялся в стаканах с водой. — Я не верю, что кто-нибудь сможет вернуть мне рассудок. Мне нужно окончить роман: так велел мой герой, завладевший мной. Главы тянулись одна за другой; мастер знал их от первого и до последнего слова, поскольку его иностранец и дьявол, а проще сказать — его шизофрения, не переставал их читать, то нависнув над левым плечом, то терзая его изнутри головы. Мастер пообещал себе, что перестанет с ним спорить и сколько-нибудь разговаривать; просто отдаст себя в руки безумию, если тому так угодно. Роман подходил к концу, и мастер, крайне измученный своей болезнью и страхами, чувствовал, что вместе с ним оборвётся то, чем он единственным ещё владел, — его жизнь. Он стащил ключ у Прасковьи Фёдоровны, милейшей, очень рассеянной женщины, и провернул его в замочной скважине. Так окно, тоже с решётками, но — вот насмешка — по форме как крест, оказалось открыто в том месте, где переходило в дверь. Мастер шагнул на балкон, что тянулся вокруг этажа, и приблизился к серой колонне. Тьма вновь опустилась на город. Беззвёздное чёрное небо разрезали молнии; брызнуло пламенем. Это его звали — мастер узнал и был рад, что финал уже близок. Как будто живой и реальный, с ним рядом опять стоял Воланд. Он вечно был рядом. Гроза уносила с собой конницу и солдат, три столба и два тела на мёртвом холме, гроза падала вниз беспощадным потоком воды, сквозь который пробрался один человек — тот, который украл нож, который теперь забирал с собой тело Иешуа. Это был Левий Матвей. Мастер видел его так же ясно, как видел Пилата, который смотрел на луну и молил, чтобы вечная слава и жизнь его кончились, а он бы встретил того, кого не спас когда-то. Когда Воланд вновь подсказал ему слово — последнее слово в романе, — то мастер, конечно, его повторил. И немедленно бросился вниз, потому что всё то, что он прежде имел, во что верил, исчезло. — …проснись! Кто-то тряс его с нечеловеческой силой, достаточной и для того, чтобы вырвать из небытия. Мастер слабо качнулся — и вдруг голова раскололась от тысячи звуков. Его тормошили и звали, немецкая речь прерывалась то русской, то вообще неразличимой; под веками сделалось так горячо и светло, что он больше не мог оставаться в той всепоглощающей тьме. Он с измученным стоном открыл глаза. Кто-то не переставал его гладить, стирал со щёк слёзы, которых он даже не чувствовал. Через мгновение мастер всё вспомнил и выдохнул от облегчения: это был сон, страшный сон, почему-то душивший его, но сейчас ускользающий. А перед ним был оставленный вечный покой; перед ним был его иностранец и дьявол, не шизофрения, а самый живой и реальный, но будто немного испуганный. Мастер моргнул, наблюдая за этой тревогой, и вдруг рассмеялся. — Я звал тебя целые сутки, mein lieber. Ты что-то шептал о романе, Пилате, Марго… — Это был очень долгий кошмар. — …а потом говорил, что меня нет. Отчётливо и многократно. В глазах, и зелёном, и чёрном, стояла смесь лёгкой, притворной обиды и негодования, но мастер мог угадать, что за этим скрывалось. Он сжал руку Воланда и положил её к себе на сердце. — Во сне тебя не было. Я тебя выдумал. И это было ужаснее, чем там, при жизни, когда я в любом состоянии не сомневался в тебе, даже если не знал и боялся узнать, кто ты есть. Воланд поцеловал его — резким порывом, без прежней ленивой неспешности и даже нежности, без опьяняющей страсти и дьявольского искушения; он лишь держал лицо мастера в своих ладонях и сам возвращал ему разум и жизнь. Мастер только теперь до конца ощутил, как холодные щупальца разом ослабли. Дышать стало очень легко. — Никогда, — продолжал тот, касаясь губами, как жидким огнём, где в ответ расцветали тепло и румянец, — не думай о том, что придумал меня, mein erstaunlicher Autor. Я был с тобой дольше, чем ты можешь вообразить. — Уж не ты ли вложил мне в уста, то есть в мысли, и каждое слово, которое я написал о Пилате? — Не раньше, чем ты стал писать о нём сам, — Воланд чуть отстранился, ловя чужой взгляд, вскоре заговорив непривычно серьёзно. — Не раньше, чем я полюбил твой талант. Лишь тогда я отдал тебе в руки и перенёс в сердце всё то, что сам видел и знал. Мастер с тихой улыбкой ответил ему собственным поцелуем. — Так где же кончается то, кто ты, и начинается то, что есть я? Что действительно принадлежит мне, а что надиктовано дьяволом? Тот рассмеялся, заливисто и заразительно, нечеловечески счастливо, словно ничто в мире больше его не тревожило; мастер мгновенно поймал этот смех, отпуская последние тени кошмарных видений. Пожалуй, он не был бы против узнать, что границы уже давно стёрлись, а может быть, их вовсе не было, никогда не было. — Пусть мы с тобой, meine Seele, mein Wort, будем неразделимы, — сказал Воланд, то ли читая его мысли, то ли опять продолжая их. — Пусть так и будет, — он тотчас же притянул дьявола ближе и явственно выразил своё согласие, что оказалось легко и приятно, как ничто иное на свете.