M&M

Над вечным приютом нависло свинцовое небо, и чёрные тучи заволокли солнце, как саван. Гроза приходила со всех направлений, пронизывала каждый угол неясной тревогой, ещё до того как скопиться и хлынуть безудержным ливнем. Когда Бегемот, прежде спавший в ногах Марго, насторожился, мгновенно почуяв природу такой перемены, она поняла, что гроза эта вызвана Воландом. Ветер не переставал бить по стёклам, вторя Маргарите, когда она стала самою собой — ведьмой. Она оставила рукопись и распахнула окно, но её захлестнуло не злостью, не хохотом, даже не грустью; Марго протянула ладонь в эту тьму — тьма лилась ей навстречу и пьяно искала тепла. Марго, хмурясь, надела халат, тот, в котором её мастер часто бродил по их дому и саду, и вышла на воздух. Мессир прислонился к перилам и сгорбился, впившись в трость так, будто та оставалась единственной точкой опоры. Он то моргал, то смотрел прямо, то жмурился, то открывал рот в немом разговоре, то вовсе сжимал губы в тонкую нить и не двигался — словом, его состояние снова и снова менялось. Марго не могла понять, что с ним такое, но небо не переставало темнеть. Она только шагнула к нему и погладила его плечо: — Вы одни? — Nein, er… — начал он, но спустя миг уже заговорил с ней по-русски; его акцент был самым сильным за всё время, что она знала его, и практически путал слова. — Маст’ер скоро пр’ид’ёт. — Почему он остался? — её ладонь не прекращала движений; он не шевелился. — Похоже, гроза охватила всё, что можно видеть… — Она им… над н’ими не властна, пов’ерьте, — он с силой провёл по вискам; трость упала вниз, и Марго перехватила его руки, прежде чем он покачнулся. — Над ними? — нахмурилась, не понимая. — Над кем? — Мастер встр’етил героя, в’ернее, герой сам яв’ил’ся к нему. Тот, который, в’ы знает’е, пр’еврат’ит воду в вино ил’и просто пройд’ёт по н’ей. Тот, о ком он… — Иешуа? — чтобы узнать, ей не требовалось и мгновения. — Но почему вы взволнованы? В глазах напротив, зелёном и чёрном, смешались бессилие и ещё что-то, чему нельзя было дать имя. Оно было очень болезненным и неживым, точно рвущий беззвучие гром; так сама Маргарита жила в мире мёртвых, сама была мёртвой, когда не могла знать о мастере, жив ли он, так она выпила яд, когда ей передали лишь рукопись и сожаление с вестью о… Воланд вздохнул: — Потому что я знаю, как это оконч’ится. Он’и отправились… — он указал пальцем вверх; усмехнулся, натянуто и неестественно, будто не мог сказать этого вслух. — Он, кон’ечно, верн’ётся за вами… Марго уловила его отражение в одной из луж — отражение едва заметно дрожало; дождь лил с такой силой, что розы в саду совершенно поникли и словно уже не могли распуститься, хотя были вечными. Гроза давно не гремела, и нити огня не бежали сквозь тучи, вокруг больше не было ни тьмы, ни пламени. Она взяла его за руку и отвела в дом, пускай это и повлекло бы какой-нибудь комнатный ливень (однажды, напротив, к ней в спальню вкатился горячий и розово-жёлтый шар солнца).

***

Она проводила рукой по его волосам, пока те совсем не растрепались, и слушала голос — акцент стал заметно слабее, — ловя каждый звук, ясно видя картины, которые смертная женщина была не в силах узнать. Он рассказывал ей, что то место, куда ушли мастер с Иешуа, было единственным, что оставалось ему недоступно, откуда он пал до начала времён. Он рассказывал ей, что душа человека в его руках лишь до тех пор, пока свет не изволит потребовать её судьбы. Что «Ein Teil von jener Kraft, die stets das Böse will und stets das Gute schafft», как он сам и надиктовал Гёте, от первого и до последнего слова о нём. Что он никогда не был им равен; что он мог желать темноты и стремиться к ней, сеять её, но в том случае, если Он это позволит, предвидит и впустит в свой вечный божественный замысел. — Мастер ушёл с ним? — Да, да, — он рассеянно перебирал те страницы романа, которые она оставила. Всякий раз на своём имени вёл по нему, долго всматриваясь в эти строки. — Я что-то сказал ему… Он ушёл, не обернувшись. Но это… Вс’ё так и должно быть. Сын Бож’ий суть свет, он нёс свет ещё при земной жизни, его нельзя не полюбить самой с’ильной любовью, как только увидишь. — Я знаю, что мастер уже не полюбит сильнее, чем вас и меня, — возразила Марго, опустив ладонь на его сердце, которое не могло биться. — И если ему теперь будет дозволено выбрать, он ни за что нас не покинет. — Он любит вас, — проговорил Воланд, не отрываясь от рукописи. Его взгляд застыл и потемнел. — Я… прин’ёс ему смерть, подтолкнул к ней. Почти свёл с ума. Нет, теперь… да, конечно, теперь он привязан ко мне, и вы можете видеть во всех отношениях, даже духовно… Но эти слова: «Кто сказал тебе, что нет на св’ете настоящей, верной, вечной любви?» — они только про вас, Марго, про вас одну. Вы ведь были в его мыслях, даже когда сам роман стал ему ненавистен. И, может быть, эта любовь стала тем, что они сочли… достойным света. Марго незаметно махнула рукой, подозвав Бегемота поближе: тот, прыгнув к ним и покосившись на Воланда, лишь закатил глаза; вновь, как и прежде, свернулся, приняв форму ну совершенно земного кота. Иногда он захаживал в вечный приют, потому что, с его же слов, просто привык к человеческой ласке, тогда как компания остальной свиты иной раз была хуже чёрта. И мастер всегда был ему рад — как прежде. — Я ведьма, мессир, а он связан с самим сатаной. Мы давно потеряли дорогу… туда, — она, точно как он, усмехнувшись, кивнула наверх. Дождь затих, хоть вокруг ещё было туманно. — И мы очень этому рады, — продолжил за ней мастер с мягкой улыбкой, которая непроизвольно возникла от одного взгляда на эту идиллию. Воланд мгновенно поднялся, смотря на него безотрывно и как-то пронзительно. Нет, он не заговорил — вскинул бровь, а Марго обернулась за ним. Мастер просто прошёл между ними, снял шляпу и шарф и уселся напротив, как будто они только что ненадолго расстались, и вот он вернулся к ним с самой обычной прогулки. Хотя, может, так и случилось? — Он вовсе не тот, кем я мог представлять его, когда писал пьесу, — мастер скосил взгляд на рукописи и лишь хмыкнул: давно привык, что в этом доме их без конца кто-нибудь да перечитывал. — Он давно не человек. Свет… как будто он сам и есть. Мы с ним ходили по райским садам и смотрели, как души проводят там вечность, и вообразите, что даже Пилат оказался с ним вместе. Они говорили друг с другом не так, как со мной: на латыни, и я понимал их, но дело не в этом. Они с ним как будто вели разговор на таком языке, что лишь им двоим и был известен. — Любви? — улыбнулась Марго понимающе и узнавая себя, узнавая их всех. — Это было прекрасное место, но знаете что? Я и дня не провёл бы в нём, — вдруг утвердил он решительно. — Вы говорили об этом? Они предлагали тебе… нам — остаться там, с ними? — спросила она; Воланд только смотрел и смотрел на него, едва слышно постукивая своей тростью. А мастер в ответ рассмеялся: — О нет, разумеется, нет, для небес мы с тобой слишком любим одно воплощение ада… Не так ли? — он говорил эти слова Маргарите, но взгляд то и дело тянулся к тому, о ком он говорил. Наконец он шагнул вперёд и сократил расстояние, не сомневаясь. — Ты знаешь об этом? Мессир издал некий неясный звук — много согласных, — тогда как лицо его разом сменило четыре, нет, пять выражений. Марго оглянулась назад: непогода разгладилась, точно её и не существовало. Кот фыркнул, прикрыл глаза и проворчал что-то неразличимое (на языке котов), но саркастичное. — Я бы её не нашёл без тебя. В нашу первую встречу я ей только и говорил о романе, который ещё не был начат, о первой главе, Берлиозе, Бездомном, об Аннушке и голове, в самом деле отрезанной… Я говорил о тебе. Ты начало всего, что случилось со мной, когда, кажется, всё было кончено. — Как романтично, mein Meister, — сказав это полушутя, Воланд тоже направил взгляд к чистому небу в квадратике их небольшого окна. — Осторожно, такие слова могут… — Если сам дьявол здесь, разве я должен чего-то бояться? — спросил он, хотя сам давно знал ответ. И продолжил уже по-немецки, на их языке, и пускай Маргарита могла угадать всё до слова. — Чего мне бояться, когда я люблю тебя? Так, как её, как того иностранца, который когда-то меня напрочь очаровал, так, как Воланда со страниц рукописи, как того, кто, сойдя с них, однажды стал очень реальным. Ты можешь читать мою душу, так разве не это подчас её переполняет? В конце концов, даже в романе… — «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке», — продолжил за ним Воланд, не перепутав ни слова, поскольку, конечно, он помнил роман наизусть вместе с черновиками и всем, что в него не вошло. — Ну не мог ведь я написать прямо: как из-под земли в переулке выскакивает иностранный профессор, приехавший изучить город и всей своей тайной фигурой, улыбкой, акцентом, любой чертой напоминающий дьявола, в силах которого подать вконец отчаявшемуся человеку идею его opus magnum и остановить над ним ливень. Однако аллюзия именно эта, — он не отводил глаз, смеясь ими, когда мессир не нашёл слов. — Ах, вот ещё: «Но до чего мне досадно, что встретились с ним вы, а не я! Хоть всё и перегорело и угли затянулись пеплом, всё же клянусь, что за эту встречу я отдал бы связку ключей Прасковьи Фёдоровны, ибо мне больше нечего отдавать». Повернись время вспять, я отдал бы всё, что только мог, чтобы всё повторилось, пускай даже снова арест или клиника, последний миг на балконе. — «Чёрный маг раскинулся на каком-то необъятном диване, низком, с разбросанными на нём подушками. Как показалось буфетчику, на артисте было только чёрное белье и чёрные же остроносые туфли», — опять процитировал Воланд; Марго, не сдержавшись, хихикнула, зная, что мастер в романе её тоже изобразил голой: ну да, он писал, не скрывая фантазий, рождающихся в голове, и вполне очевидных желаний. — Вот именно, — мастер шагнул ещё ближе, а дальше сказал что-то быстрым, неслышимым шёпотом и невесомо коснулся рукой идеально прямой спины между лопаток, провёл вниз, как будто найдя, повторив некий давно затянутый, но никогда не сходящий след; Воланд заговорил ему что-то в ответ, непривычно лишённый язвительной полуулыбки, и адски сверкающих в темноте глаз, и всезнания в каждом своём слове, в каждом отточенном жесте. Сейчас он ещё больше мастера был похож на человека, столкнувшегося с такой вещью, которая едва казалась реальной. Марго не смотрела на них — было что-то, что даже в их вечности вместе не предназначалось чужим глазам. Разве что слышала шорохи, прикосновения губ, тихий смех — и ещё одну фразу романа, которую мастер вот только что и произнёс нараспев и которую в рукописи говорила она; это было его просьбой к дьяволу, тем, что единственное он хотел получить после смерти. «Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь». Когда мастер тронул её за плечо, обнимая, и вместе с ней проследил взглядом за тёплым огнём накрывавшего небо заката, мессир в тот же миг оказался с ним рядом, с другой стороны, и лицо его, так же как вечность, совсем прояснилось, неся в себе смесь удивления с нежностью. Невдалеке зашумел прибой, а вокруг дома стоял и сквозь окна тянулся внутрь запах повсюду цветущих роз.