Ещё не любовь

Они просидели так практически до закрытия клуба: Ран скрючился на крышке унитаза, Риндо едва ли не клубочком у его ног свернулся. Сначала говорил Ран, потом – Риндо. И это было так… словно плотину вдруг прорвало. Он всё говорил и говорил. Очень долго и очень много. Старший не перебивал, слушал, временами забывая, как дышать. Чаще же вздыхая неимоверно глубоко от простого осознания… Все эти годы Риндо тоже… Любил его Так, как Ран себе и представить не мог. Так, как сам Ран вряд ли когда-то сумеет. Так сильно, что готов был отказаться и уйти, оставить его, Рана, лишь бы не болтаться под ногами, не мешаться, не быть обузой на шее старшего. Не мешать его счастью. Ран только рассмеялся тихонько на этом моменте. О каком счастье могла идти речь, когда старший жизни своей не мыслил без брата? А Риндо… Желал его До стёртых ладошек, до центнера израсходованного крема для рук и пары кубов бумажных салфеток, что всегда на его прикроватной тумбочке валялись. Желал настолько сильно, что вытеснить это влечение не смог ни один из мимолётных партнёров, что лишь заменою ему, Рану, служить пытались. Если жалкая копия может хоть сколько-нибудь уподобиться непревзойдённому оригиналу. И как отчётливо вдруг осознал старший – они ведь в действительности все как под копирку были. Высокие, субтильные или жилистые, но неизменно худые, с длинными подтянутыми ногами и тонкими сильными руками. Если что в них и менялось, то это причёски. И та перемена лишь зеркалила внешность старшего брата – с годами длинноволосые юнцы сменились короткострижеными молодыми мужчинами. Ран усмехнулся горько, своей незрячести поражаясь. Потрепал двуцветные пряди. Риндо умостил макушку на братовых коленях и только продолжал что-то бубнить, распаляясь с каждой минутой. Даже любезно принесённый Санзу – да, прямо в сортир – алкоголь не сбавлял его запала. И в какой-то миг старший ощутил, как отсырели его брюки аккурат в районе левого бедра, что служило опорою щеке Рин-Рина. Он младшего в охапку сгрёб, поднял с кафельного холодного пола. Обнял так крепко, что сквозь еле-еле пробивающиеся с танцпола биты послышался хруст чужой грудной клетки. Вытер слёзы с раскрасневшихся щёк, бережно, до мурашек нежно. И прошептал в раскрытые губы: - Обещаю, ты больше ни дня не проживёшь без моей любви. И целовал долго-долго, будто за все эти годы надышаться им, насытиться пытался. Бестолковость затеи собственной осознав, Ран такси вызвал и повёз брата домой. В их дом. Что даже звучало теперь совсем иначе, по-особенному. *** Малыш Рин ластится, под его рукой пушистым котёнком делаясь неосознанно, трётся настойчиво, лбом толкается в грудь. Выпрашивает больше нежности. Ему не хватало. Ему очень нужно сейчас чувствовать эту ранову любовь. Не слышать о ней, не знать, а именно кожею своей ощущать, всем телом. Потому он, лишь только двери замок лязгнул, в ладонь широкую тёплую своей клешнёю вцепился и в сторону комнаты тянет. Не своей – Рана. А старший и не противится. Сбрасывает туфли у порога и послушно за братом следует, по пути уже стягивая этот блядский пиджак, за сегодняшнюю ночь опостылевший. В темноте коридора остаётся галстук, и клацаньем своим нарушают идеальную тишину серебряные запонки. Ближе к заветной двери о паркет с грохотом ударяется пряжка ремня. Едва ли порог переступив, Ран притягивает брата к себе. Обнимает, пробираясь ладонями под жилет, обводит по дуге диафрагмы и с мелкими пуговицами ловко расправляется. К ногам летит и тот жилет, и пиджак наспех с широких плеч стянутый. Пальцы Риндо, горячие, обжигают кожу, так и норовя на ней белёсые волдыри ожогов оставить. Пока он медленно, будто бы неопытно даже, рубашку расстёгивает. Пуговка за пуговкой. Старший звереет с каждой из них, психует и разрывает последние две. С треском нитей Рин-Рин словно из транса выходит – смотрит по-новому совершенно, алчно, собственной похоти не скрывая во взгляде. И вторая рубаха повторяет участь первой. Плевать. Рану сейчас на всё плевать. Ему хочется кожей к коже. Дотронуться, почувствовать жар желанного тела. Любимого. Родного. Поцелуями покрывать шею, вылизывать ключицы, ощущая на языке солоновато-сладкий привкус пота Риндо. Вкусный. Ран смелеет с каждым новым касанием, с каждым миллиметром кожи, что поцелуями невесомыми покрывает, спускаясь всё ниже. Заботливо брата к незаправленной кровати направляя. Одна только мысль – Риндо не оттолкнёт – уверенности придаёт стократ. И вот малыш Рин уже на постель опрокинут, а с ног его слетают треклятые брюки. Аквамариновые. Младший пялится непонимающе. Ран смеётся, бормочет глухое Пора возвращать должок и трусы, привычные боксеры, вниз уверенно тянет. Поцелуями-бабочками порхает вокруг – тонкая кожа бёдер мурашками покрывается от каждого. Но Ран не торопится, наслаждается предвкушением. Он слишком долго ждал и сейчас как гурман на гастрономической выставке – любуется, а у самого слюни едва ли не текут. Ран причмокивает, шумно сглатывает, позволяя Рин-Рину зарываться пальцами в короткие волосы на затылке. Касается осторожно головки самым кончиком языка. Ласково и почти любовно обводит, на вкус пробует – фантастика. И стоп-кран словно бы сорван. Риндо выгибается, когда брат заглатывает жадно, сразу наполовину. Чувствует, как с непривычки сжалось чужое горло. Хлопает по плечу, мол Не торопись. Но Ран в действительности слишком долго ждал и ему уже не терпится ощутить послевкусие братового оргазма. Он головой качает в такт, склоняется ниже, поднимается, играет языком с уздечкой. Пальцами перекатывает яички, оглаживает нежную мошонку. У малыша Рина в глазах карта по астрономии расплывается и все изученные – и не особо – созвездия, мириады ярчайших звёзд на ночном небосклоне. Он тоже ждал. Ждал, когда сможет ощутить узость и жар ранового горла. Ждал, когда брат его вот как сейчас будет ласкать неумело, но отчаянно и жадно, стремясь доставить ему, Риндо, удовольствие. Ждал, когда сможет вцепиться в волосы, притягивая ещё ближе. Чтобы погрузиться настолько глубоко, что все звёзды вмиг погаснут, поражённые взрывом сверхновой, затмеваемые её сиянием. Когда Риндо, не сдерживая гортанного стона и слёз, праздничным блядским салютом извергается в чужой – родной – рот. Ран только глотает звучно, ухмыляется и пошло вытирает слюну из уголков распухших губ. - Ты везде вкусный.