Лесные разбойники

Андрей не узнавал этого человека, которого, как он думал, успел хорошо узнать. Которого успел полюбить. Горшок вел себя странно и временами сильно пугал. В нем словно стало уживаться двое разных людей: тот милый, неуклюжий и славный парень, с которым Андрею довелось познакомиться изначально, и тот, кто появился после того злополучного дня, когда они нашли в лесу погибших бывших товарищей. Различить их иногда было очень сложно, да и не то чтобы была такая необходимость, все-таки, как бы Андрей ни пытался отделить плохое от хорошего, это все еще был один человек, но так ему было проще. Проще мириться со всем, что с Горшком творилось. Андрей не отрицал, что, возможно, тот всегда таким был. Просто ему не довелось познакомиться с его плохой стороной раньше. Но от этого лучше не становилось. Ведь если раньше он свою плохую сторону не показывал, то значит, не было и повода, правильно? Значит, все-таки все было лучше? Ведь в каждом так или иначе есть вот такие вот неприятные, жестокие черты, которые тем не менее многим удается никогда не поднимать со дна своей души. Про себя разные стороны характера Горшка, проявлявшиеся в нем в зависимости от настроения, Андрей стал называть по-разному. Неприятную, жесткую, атаманскую — Горшком, а ту, которую знал, наверное, только он, — Мишей. Несмотря даже на то, что об этом имени услышал впервые, когда тот не вел себя как «Миша». Теперь-то Андрей знал, что одно другому совсем не мешало, а даже было скорее следствием, потому что даже самый сильный человек иногда дает слабину, и у Горшка она проявлялась вот так. Андрей посмотрел тому в спину. Новая полосатая рубашка, которую тот раздобыл взамен старой, многократно штопаной, сильно выделялась на окружающем фоне, не позволяя ему потеряться. Он ехал чуть впереди, как и положено атаману, ведя за собой всех остальных, Андрея в том числе. И вообще-то, было бы у Андрея желание, он мог бы ехать рядом, бок о бок, но желания такого не было. Парням ни к чему лишний раз напоминать, что кто-то из них всех ровнее к атаману, чем все остальные и вовсе не потому, что такой уж умелый и незаменимый боец. Бойцом Андрей так и остался паршивым, несмотря даже на все уроки, которые ему преподавали. А место рядом с атаманом по-хорошему мог делить и его брат, и его давние друзья, и те, кто был куда умелее… Только вряд ли Горшок захотел бы видеть рядом с собой кого-то, кроме Андрея. Конь под ним мотнул башкой, кося темным блестящим глазом, и Андрей отвлекся на него. Коня он все еще опасался: что там взбредет в его животную голову? Вдруг решит встать на дыбы, скинет? Животные Андрея не любили, и Конь не был исключением, но в отличие от всех остальных единственный согласился терпеть его на своей спине. Для этого приходилось держать его в узде, хоть этого и не хотелось — Андрей не любил причинять живым существам лишнюю жестокость, а в последнее время это приходилось делать все чаще. Чтобы успокоить животное, он потрепал его по шее. Тот снова мотнул башкой — Андреевы прикосновения были ему далеко не из приятных. Андрей вздохнул. И чуть крепче сжал поводья в руках, плотнее прижал колени к конским бокам. Пусть Конь не успокоится, зато его самого будет не так-то просто сбросить. А ведь лошади и хорошая одежда появились у них только благодаря Горшку. Все, что они теперь имели, было у них только из-за охватившей его жажды деятельности, которая, к сожалению, была далека от приятной. Но зато теперь они не знали, что такое есть в долг у людей только по их доброте душевной, мерзнуть в каких-то обносках и голодать. Теперь у них было все, чего можно пожелать. И этим они были обязаны Горшку. Не Мише, а именно неприятной стороне этого человека. Горшок словно не видел преград перед тем, что хотел получить. А получить он стремился многое. С тех самых пор, как они нашли тела бывших товарищей, он словно поставил себе цель наверстать для тех, кто остался, все то, что они хотели бы, но по каким-то причинам не могли получить раньше. И надо сказать, у него это получалось. Но, к сожалению, у всего была своя цена. Каждое удачное дело, которое он проворачивал, откликалось в нем страшным, разрушительным образом. И ему требовалось успокоение. Лучше всего успокоить его мог Андрей. Он не сразу сообразил, в чем заключается его роль в этом, а в первый раз и вовсе… да, вовсе испугался и расстроился. Он тогда совсем не ожидал, что Горшок полезет к нему. Что сделает это так настойчиво и так внезапно. Андрей не был к этому готов, но погодя решил, что, наверное, не подготовился бы к такому никогда. Хотя в каком-то смысле это было даже приятно. Нет, сначала немного страшно и больно, потому что Горшок был нетерпелив, но потом стало лучше. И теплые руки, оглаживающие и сжимающие бока, и горячие губы, шарящие по шее, и лихорадочный шепот помогали Андрею расслабиться и принять все, что Горшок с ним делал. Ведь Горшок очень в этом нуждался. Андрей чувствовал, как тому было плохо. И если он мог помочь, как можно было отказать? Это же совсем немного, а что он еще мог сделать? Не было же у него возможности никак иначе забрать на себя все плохое, что терзало дорогого ему человека. А ему было главное, чтобы тому стало лучше. К счастью, это действительно помогло. Горшок сумел справиться с собой, сумел отвлечься. На какое-то время он сделался мягким, нежным и растерянным, так и хотелось его почухать по голове и поцеловать в нос. Впрочем, теперь-то Андрей мог не отказывать себе в этом. Тем более когда Горшок заглядывал ему в глаза и лез ластиться, словно выпрашивая прощение за сделанное, но не умея сказать это словами. Андрей не злился на него, да и как он мог злиться? Еще и ко всему прочему позднее выяснилось, что это на самом деле был Горшку единственный способ прийти в себя после случавшихся с ним плохих вещей. Хватало ему, правда, ненадолго. Но Андрей был не жадный, если было нужно, он был готов делать это хоть каждый день. Но каждый день, конечно, не приходилось, даже если очень хотелось. После случившейся близости Андрей не очень понимал, в каких они отношениях. То есть они договаривались раньше, что они вместе, но еще они договаривались и подождать, а ждать Горшок не стал. Но вроде как так и делается, когда люди решают быть парой? И это что они теперь, получается, совсем-совсем вместе как настоящие мужья? Но Горшок ничего не обещал, да и первое свое обещание подождать нарушил, стоило ли ему верить? Первое время Андрей терзался этими и похожими вопросами. Даже пытался их задавать сразу после первого раза. Но тогда не получилось ничего ни спросить, ни выяснить толком. Они смогли обсудить только имя Горшка. То самое, которое он Андрею сказал, а потом об этом очень пожалел. Он все говорил: не рассказывай никому! Это тайна. И Андрей пообещал не рассказывать, а он в отличие от некоторых свои обещания сдерживал. Однако ему стало интересно — почему что-то настолько простое, как имя, вызывало у Горшка такой странный трепет. Миша — в этом же не было совершенно ничего особенного! Мало ли кого зовут Миша? Не то чтобы он часто встречал в своей жизни Миш, но все же. Горшок ничего внятного на этот счет сказать не смог, так что в конце концов Андрей пожал плечами, смирившись, и отстал. Но даже несмотря на то, что любопытство утолить не удалось, душу стала греть мысль: это знал только он. Только ему Мишка доверился! Это-то его и утешило. Все-таки выходило, что Горшок не просто так решил им воспользоваться. Что было что-то за его нарушенными обещаниями, нетерпением и всем остальным. Поэтому Андрей и оставил их новые отношения такими, какими они нечаянно стали. Близость делала Горшка веселым. Она словно давала ему жизнь, ну или часть жизни, из-за которой он мог забыть свои проблемы. Это тоже было хорошо. К сожалению, это было не навсегда. Веселым он был недолго. В тот раз его веселье было приправлено еще и какой-то ненормальной, неудержимой жаждой деятельности. Он вдруг стал подталкивать всех ребят что-то делать. Уже на следующий день после праздничной пьянки погнал обратно, все подзуживая тем, что они и так слишком много времени упустили пока скрывались от княжеских солдат да от самого духа леса, пока охотились на него и все такое. Вообще-то никто из ребят не был против, потому что даже Андрей понимал, что Горшок в этом случае был прав, но его стремление что-то делать так быстро и уже сейчас раздражало. Они вернулись в лес, обосновались в новом месте, потому что старый и удобный лагерь, который Андрей видел-то один раз, был навсегда отравлен воспоминаниями с ним связанными, и стали ждать. Лес после всего случившегося казался странным: притихшим и неживым, словно вымершим. Он не пугал, как это было в самом начале, не шумел и не темнел, словно стремясь их выжить, не раздавался ниоткуда ничей вой, не казались деревья одинаковыми, стремясь сбить с пути, запутать, не выскакивали под ноги нарочно желающие сбить с ног корни. Все было тихо. Жизнь в новом лагере очень скоро удалось наладить. Куда сложнее оказалось дождаться чьего-нибудь появления на дороге. Горшок все это время места себе не находил и старался пристроить себя в каких-то других делах. Точнее он раздавал кучу указаний, как и что делать им всем, и с дотошной придирчивостью следил за их исполнением, чем в конечном итоге всем надоел. На счастье, ссоры удалось избежать с появлением наконец на дороге людей. Это случилось ночью. Ночью они как все нормальные люди спали, выставляя дозорных, сменяющих друг друга. Было уже за полночь, когда Рябчик, которому не повезло первому караулить их сон в ту ночь, растолкал Горшка со словами: «Там кто-то есть». С тех пор, как они вернулись в лес, нашли тела Косого и ребят, повстречали того странного чужеземца, не пропускать любое появление людей мимо себя казалось очень важным. И не потому даже, что это возможное дело, а просто: мало ли кого нелегкая носит? Поэтому они приготовились встретить гостей как полагается. А то, что все были злые и невыспавшиеся со сна, даже играло им на руку. Но людей было всего двое. Два обыкновенных деревенских парня, возвращавшихся домой через лес. И почему именно ночью им приспичило? Может, обещались раньше да припозднились, а потому торопились? Ответа на это у них, увы, уже не узнаешь. Деревенским разбойники не собирались устраивать проблемы, но с нарушителями спокойствия требовалось поговорить. Кто такие, куда путь держат. Но не случилось, судьба распорядилась иначе. Парни были какие-то незнакомые. Впоследствии ребята говорили, что не видели их никогда прежде, что, наверное, то были мимопроходящие чужие люди. Андрей подозревал, что так они успокаивали свою совесть. Ведь разглядеть что-то в ночной темноте было практически невозможно. Понятно было только то, что один повыше, другой пониже, и оба с пустыми руками. Но, должно быть, все-таки ребята были правы, говоря, что парни не из местных, потому что, когда они преградили им путь, бесшумно выйдя из леса все вместе, и окружили, думая припугнуть, те повели себя так, как ни один знающий человек бы не повел. Тот, что был повыше, замер, растерянно озираясь, а тот, что пониже затрясся, как осиновый лист, попятился, увидел, что бежать некуда, и… бухнулся на колени, сложив руки в молитвенном жесте. — Не убивайте! Не трогайте, прошу вас, — действительно взмолился он, чуть не плача. — Я все для вас сделаю, только не трогайте! Ребята начали переглядываться. Они давно не встречали такой реакции на себя у людей, так что были слегка сбиты с толку — что делать? Андрей в тот момент стоял подле своего атамана, ловя каждое его движение, каждую эмоцию взглядом. Тогда-то он и заметил, что от странного веселья, охватившего Горшка ранее и не отпускавшего с того момента, как они сблизились, не осталось и следа. На лице у Горшка ясно отображалось презрение и что-то еще вроде… горечи? или, может быть, гнева? Уголки рта его искривились, в глазах появилось новое страшное выражение. Андрей поймал себя на мысли, что не хотел бы, чтобы Горшок смотрел так на него. Прежде чем кто-то из разбойников решил, что делать, Горшок вытащил из ножен свой нож и небрежно кинул его все еще стоявшему на коленях парню. Тот непонимающе и испуганно посмотрел на него и поспешно снова вскинул взгляд. — Убьешь своего друга — будешь жить, — сказал Горшок ему неприятным новым тоном. Балу попытался было влезть, услышав его, но Горшок одним небрежным жестом отмахнулся от него, заставляя молчать. А парень тем временем подумал недолго, и его рука сомкнулась на рукоятке ножа. Друг смотрел на него, не веря, кажется, что тот в самом деле решится. По крайней мере он не убегал, просто стоял и ждал непонятно чего. И даже не дернулся, когда решившийся-таки парень, пырнул его куда-то в живот. Только обхватил его руки и уставился на него широко распахнутыми глазами. А затем все так же молча осел в дорожную пыль, пачкая все вокруг кровью. Горшок смотрел на это спокойно, все так же кривя губы. А затем все те же своим новым тоном приказал связать мерзавца, убившего друга, оттащить их к оврагу неподалеку и бросить там лицом напротив лица. Убийцу при этом надо было оставить живым. — Гаврил, это херня какая-то, — снова попробовал влезть Балу. Горшок оскалился ему вместо ответа так, что пропала всякая охота спорить с его странным приказом. И сделали все точно так, как он сказал. Долго потом еще брошенный в яме с другом кричал, и его крики не давали им покоя. Замолчал только через несколько часов, и никто из них не стал проверять почему. Такое поведение Горшка беспокоило. За то время, что Андрей его знал, он не произвел впечатление беспричинно жестокого. И то, что на него нашло, требовало разъяснения. Тем более что после случившегося он снова сделался задумчив и хмур, загружен. Выглядело так, будто сделанное очень тяготило его. Так оно и оказалось. Он, конечно, пытался сделать вид, что нет, но, оставшись с Андреем один на один, не смог больше сдерживаться. Его трясло не хуже, чем того парня, но он все еще пытался задавить в себе это. Злился или делал вид, что злится, а сам… — Ну и зачем? — тихонько спросил тогда у него Андрей, когда тот прижался к нему, уткнувшись носом куда-то в плечо, словно прячась от всего мира. Горшок вскинулся. — Как это зачем? Каждый должен получить то, что заслуживает, понимаешь, да? Если какая-то несправедливость случается или там человек плохой без наказания остается, предатель свое не получает, это же, блин, неправильно. За этим же следить надо, понимаешь? Его же если вовремя не остановить, потом хуже будет всем. Нельзя такое с рук спускать. А то будет… Что будет он так и не сказал. Споткнулся на полуслове, задумался, а потом к этому так и не вернулся. Андрею было его жаль. Горшок не плохой в общем-то человек, и то, что он делал, вбив себе в голову какую-то ерунду, было ему во вред. Тот же Косой небось не стал бы так переживать, потому что и человеком был не то чтобы очень хорошим. Хотя о покойниках, конечно, не стоило думать в таком ключе, но что поделаешь, если это правда? Но Горшок был совсем не такой. Ему жестокость вставала словно кость поперек горла: мешала жить, делала больно. Наблюдать за тем, как он страдает от это было не менее болезненно. Андрей старался забрать часть его боли, но прекрасно понимал, что сделать он мог немногое. А Горшок все продолжал над собой издеваться. Продолжал усугублять ситуацию. И каждый раз наматывался в нем на другой, как снежный ком, ожесточая, ломая что-то в душе. После тех парней на дороге наконец появился купец с товаром. Кажется, из-за перерыва, во время которого разбойников не было здесь и путь был свободен, их уже не особо ожидали встретить. А может, просто наемники, которых купец нанял, чтобы сторожить свое добро были безмозглыми и ленивыми дураками, даром евшими свой хлеб. По крайней мере выглядели они расслабленно и не особенно были готовы к нападению. А потому быстро проиграли. Их перебили, не выдумывая никаких жестоких извращений, и отобрали у купца весь товар и лошадей. Товар они перепродали, ради чего пришлось отъезжать далеко, к неблизким зажиточным селениям, а лошадей забрали себе, те и теперь служили разбойникам верой и правдой. Андрей в тот раз впервые сильно ранил человека. Смертельно вообще-то, но добить — убить — не смог. Замер сначала, не веря, что действительно это делает, растерявшись — может, не стоило никого трогать, что ему тот охранник сделал-то?.. — а потом даже попятился. Его промедление и неуверенность заметил Балу и закончил дело за него, ни слова не сказав. Но Андрей буквально кожей ощущал несказанное: «Вот как это делается, сосунок. Не стоит браться за то, с чем не можешь справиться». Он тогда впервые задумался: а не сделал ли он неправильный выбор? Может, это не его? И весь вечер с легкой тошнотой вспоминал убитого. Тогда он стал лучше понимать, что же именно испытывает Горшок в моменты, когда ему становится плохо. Но останавливаться, что было бы разумно, тот не хотел. За тем купцом были еще. Они не пропускали никого. Кем бы ни был человек, появившийся на дороге, пройти просто так ему позволено не было. Очень скоро большак восстановил свою дурную славу самого опасного для путешествий. Тормозили каждого прохожего, даже самого нищего на вид: узнать кто таков, откуда, куда путь держит. Хозяина нечеловеческого у леса больше не было, теперь такими хозяевами сделались они. А хозяева должны следить за порядком. Со всеми, кто не отвечал каким-то внутренним требованиям Горшка, не проходил его проверку, они расправлялись разными способами. Иногда как с теми парнями — замысловато и жестоко, иногда просто грабили и убивали. Андрей старался по возможности не прикладывать к этому руку. Ему такое не нравилось, и с каждым разом он все больше и больше сомневался во всем. И все больше переставал узнавать Горшка. Тот приходил к нему за утешением, всегда получал его, на какое-то короткое время отпуская себя и становясь самим собой. В такие моменты Андрей задумывался: а что если предложить ему бросить все и уйти? Вместе? Горшок бы играл на своей лютне, на которой пристрастился наигрывать порой очень эмоциональные, даже злые мелодии, а порой грустные и тягучие, а он бы слова ему слагал к этим мелодиям. Даже если не хочется оседать где-то, можно же было с этой музыкой сделаться бродячими певцами. Хорошо бы было. Он даже как-то заговорил с ним об этом. Вид у Горшка сделался такой, словно это была мечта, но мечта несбыточная. Как, например, мечта отрастить крылья и научиться летать. Поэтому еще даже прежде, чем тот ответил, Андрей понял, что примерно услышит. И в самом деле оказался прав: — Нельзя же так, — грустно покачал на такую идею Горшок головой. — Нельзя же их всех бросить. Как они будут? И братишка мой, и ребята… Мы вместе должны быть, понимаешь? Только вместе. Да и благое мы все-таки дело делаем, восстанавливаем справедливость, понимаешь же, да? В общем, продолжать этот разговор смысла не было. А жаль. С каждым днем, с каждым удачным делом Андрей все больше ощущал, что они в чем-то ошибаются, что делают что-то неправильно. И что Горшка из этого надо вытягивать. Но как его вытянешь, если он сам не хочет? Еще и сопротивляется, дурак. О других вон переживает. О себе бы так переживал. Андрей вздохнул. Конь под ним успокоился, видимо, сумев позабыть, кто его хозяин. Хотел бы сам Андрей так же позабыть все тревоги. Но Горшок уже прилично так оторвался от остальных. Куда только так спешит? И Андрей смотрел на его спину и тревожился. Он уже почти решил все-таки нагнать того, чтобы пойти с ним вровень, бок о бок, когда нагнали его самого: Саша чуть пришпорил своего гнедого красавца и теперь оказался рядом. Саша в отличие от Андрея удивительно легко и быстро вписался в компанию разбойников. Если в первые дни своего присутствия рядом с ними он терпел насмешки, получил обидное прозвище Ренегат, его не хотели даже принимать за своего, то сейчас он сделался одним из самых ловких, сильных и незаменимых людей банды. Без него не обходилось ни одной стычки, он выполнял все, даже самые странные указы Горшка, не задавая лишних вопросов. И проявлял таланты, о существовании которых раньше в нем нельзя было и подозревать. Парни быстро сменили его прозвище на новое, более внушительное — Лось — оставив Ренегата в прошлом, но Андрей отчего-то не мог заставить себя называть того Лосем. Еще Саша, помимо всего прочего, сумел сдружиться со всеми. Хорошо так, тесно. Теперь парни не только не гнали его, если что-то обсуждали вечером у костерка, но и наоборот искали, куда тот запропастился, если вдруг его задерживали какие-то дела. Андрей, который кроме Горшка ни с кем особо не сблизился, этому очень удивлялся. Как так? Тот ли это тихоня-учитель, которого он помнил? Как бы то ни было, он мог только порадоваться, что хоть кто-то нашел свое место в жизни. Настроение у Саши было не в пример Андреевому явно хорошее. И он, кажется, хотел, чтобы такое же было у всех окружающих его людей. — Что невеселый такой? — с улыбкой спросил он. — Случилось что? Андрею в свою очередь совсем не хотелось веселиться. Он едва заметно нахмурился и попытался вежливо Сашу отшить. Ему казалось, что у него получится отделаться от того несколькими ничего не значащими словами, особенно если не смотреть на него и не проявлять к нему интереса. — Ничего, Саш. Все нормально. Но Саша был не из таких, которые легко отстают. А еще он слишком хорошо знал Андрея. Он, конечно же, заметил, что Андрей его игнорирует, а еще заметил, куда — точнее, на кого — тот смотрел, избегая его взгляда. — А ведь я тебе говорил, — после непродолжительного молчания сильно понизив голос, вздохнул он тоном, каким эту же фразу мог сказать родитель. — Что он тебе жизнь попортит. Слушай, — он вдруг подался вперед, подогнав своего гнедого жеребца еще ближе, и склонил голову, словно собирался доверить какой-то секрет, — а ведь все еще можно наладить. Андрей наконец посмотрел на него, не понимая, что тот имеет в виду. Саша как будто обрадовался, что сумел завладеть его вниманием, улыбнулся. Он был близко-близко, и Андрею почему-то сделалось некомфортно от этой близости. Но он не спешил отстраняться, смотрел на еще одного хорошо знакомого ему человека, которого, как оказалось, он также совсем не знал, не подозревая, таланты какого рода таились в нем все эти годы. Темная прядка выбилась у того из низкого конского хвоста, в который он собрал свои порядком отросшие волосы, и картинно упала ему на лоб. Серые глаза сверкали. — Горшок не в порядке, — продолжил он негромким заговорщицким тоном, так и не дождавшись от Андрея ответа. — С ним оставаться просто опасно. Кто знает, куда он нас заведет, в какую беду? Мы бы могли уйти, Андрюх. Заняться чем-нибудь своим. В словах его послышалась робкая надежда. А Андрей не понимал, в самом ли деле все правильно услышал. — Саш, — усмехнулся он, приподняв бровь. — Правильно ли я тебя понял? Ты предлагаешь мне оставить все и уйти? Мне казалось, что у тебя-то все замечательно и ты наслаждаешься этой жизнью. С чего вдруг? Саша, надо отдать ему должное, слегка смутился. — Я не о себе беспокоюсь. — А надо бы о себе, — решительно отрезал Андрей. — Я уйду только туда, куда Горшок уйдет. А ты не лезь в это, тебя это не касается. Живешь хорошо, ну и живи. Он ударил пятками в конские бока, решив таким образом одновременно прекратить этот разговор и все-таки нагнать Горшка. Саша, к счастью, понял, что общаться с ним Андрей не горит желанием, и не стал прилипчиво следовать за ним, как он мог бы. А Андрей после этого короткого разговора остался тревожимый помимо обычных тревог еще и странным чувством. Какой-то чудно́й смесью из досады и растерянности и даже немножко вины, хотя казалось бы — за что? Нельзя было отрицать, что предложение Саши не было для него какой-то новой мыслью, но все дело в том, что это он предлагал ее раньше Горшку, а тот отказался. А теперь вот он сам оказался на его месте. И у него не возникло ни малейшего желания даже предположить, что это все серьезно. Что с Сашей это можно провернуть все на самом деле. Это казалось глупостью. Он бы не оставил Горшка одного, это даже представить было странно. Но, выходит, Горшок ощущал то же самое? Конь рысил вперед, быстро нагоняя оторвавшегося от всех атамана. Андрей, все еще хмурясь, поспешил отбросить от себя это странное охватившее его чувство. Нельзя было сравнивать Сашкино предложение ему и его Горшку. Они были так же различны, как свет от свечи и от солнца. Что двигало Сашкой, когда тот заводил с ним этот разговор, он не знал, но явно не то же самое, что им, когда он разговаривал о похожем с Горшком. И ситуация была совсем не такая же. И уровень близости, уровень доверия. Саша, конечно, был ему хорошим другом, но он не был человеком, за которого Андрей бы умер, наверное, если бы пришлось. А ведь да. Андрей никогда не раздумывал об этом, не оценивал, во что превратились их с Горшком отношения. Когда он только увидел этого дурацкого беззубого злобно настроенного разбойника на дороге, у него и мысли не возникло, что вот он может что-то для него значить. А теперь? Когда все изменилось настолько, что все мысли его были только о нем? Что он переживал его проблемы как свои. Что прощал ему то, что никому бы прощать не стал. Что терял рядом с ним самого себя, растворяясь в его интересах и его словах. И ведь нисколько об этом не жалел. Давал ему все то, что тот попросит, и был готов дать еще больше. Неожиданно в нем всколыхнулось сомнение. Может, в этом и была его ошибка? Может, поэтому Горшку было плохо? Поэтому он, приходя к нему за утешением, не получал тем не менее поддержки, которая ему была нужна? Ни поддержки, ни совета путного. А может, ему вовсе нужны были стороннее мнение, которое не было бы таким, как его, и сильная рука, которая могла бы его по тому мнению направить? Он жаловался, что не видит и не считает себя атаманом. Что он плох, как лидер, ему бы самому пойти за кем-то, ведь решения даются ему с большим трудом. Что если именно в этом была ошибка Андрея? Надо было не растворяться в человеке, потакая его желаниям и словам, а настоять на своем, взять часть ответственности на себя. Горшок оглянулся на него, когда он подъехал. Улыбнулся. Андрея от улыбки этой затопило привычное уже тепло. Вот бы Горшок почаще улыбался. Надо попробовать, решил он. Попробовать вести себя иначе. Может, это в самом деле поможет.

***

Не ладилось сотрудничество Визенберга с соседней страной. Еще и раньше были проблемы с этими дикими лесными краями, почти вплотную прилегающими к самому городу, а с недавних пор сделалось все во сто крат хуже. Разбойники распоясались настолько, что спасу от них не было никакого. Герцог не интересовался раньше проблемами соседней страны: уж если они не могут навести порядок у себя, то он тут точно ни при чем. Разбойники на его территорию не лезли, его людей не трогали. Возможно, конечно, потому, что его люди нечасто оказывались в тех краях — почти никогда — но беспокоиться и правда было не о чем. Но не так давно в той стороне и у него появился свой интерес. Его край долгое время находился в подвешенном, неопределенном состоянии. Не то чтобы у них был с кем-то конфликт, но мир был худой. Тогда он и решил поставить на то, что полудикая и непонятная соседняя страна сможет оказаться хорошим сотрудником. Дружить с тем, кого не понимаешь и о ком почти ничего не знаешь, куда безопаснее, чем враждовать. Поэтому он и предложил помолвку с сыном князя, бывшего у соседей главным. Парень был молодым ведомым, не так давно вошедшим в брачный возраст — большая редкость! По какой-то причине его не выдали замуж сразу, как стало возможно, но герцог не собирался докапываться до причины того, почему так получилось: он поспешил ухватить такую удачу за хвост. И все шло хорошо. Князь дал свое добро на замужество своего сына с чужеземным вельможей, уже был выбран день свадьбы, подготовления шли полным ходом, когда… случилось это. На той самой лесной дороге в соседнем краю, которая герцога и не беспокоила раньше особо, на его будущего мужа, тестя и всю их охрану напали разбойники. Им удалось отбиться без особых потерь, но разбойники тем не менее украли самое главное — юного княжича. Это было ужасным ударом. Для князя — родителя и отца — личной потерей, для герцога — ударом по чести и достоинству. Спустить такой беспредел с рук было немыслимо. Он не сомневался, что спасти несчастного парня не получится, потому что вряд ли он до сих пор жив и в порядке: его или убили, или продали кому-нибудь как диковинного раба — не каждый же день удается завладеть парнем ведомым. Но отомстить за нанесенное оскорбление было необходимо. А еще навести наконец порядок там, где он мог стать полноправным хозяином, получив эти земли в качестве приданого. Тем более что после нападения на князя те разбойники потеряли всякий страх. Все, кто какими-то путями оказывался в той стороне и сумел вернуться, в один голос говорили — это сущий кошмар. Разбойники тормозили каждого и не просто обирали до нитки, но и убивали с особой жестокостью. А атаман у них и вовсе жуткий: клыки вместо зубов, рост великанский, а правая рука у него — сам дьявол. Народная молва, конечно же, преувеличивала ужасность этого человека, но худшего все равно стоило ожидать. Ведь про те леса и раньше рассказывали истории совсем другого характера. Историям о нечистой силе герцог, конечно, не верил. Все это досужие вымыслы еретиков. Но за каждым таким вымыслом скрывалась все-таки правда. Говорят же в народе: дыма без огня не бывает. Поэтому, полагал он, в том лесу точно было что-то помимо разбойников. Поэтому-то приготовления, чтобы принести в те дебри правосудие, заняли так много времени. Но теперь все было готово. — Ваша светлость, — окликнул его молодой слуга. — Мы можем выдвигаться. Герцог кивнул ему и жестом отослал. Он тоже был готов. Надо уточнить, точно ли безутешный родитель собирается отправиться на это дело с ними, и можно в самом деле отправляться. И да поможет им Бог в этом праведном деле.