Лесные разбойники

Мама смотрела на него с укоризной. Странное дело, лицо этой женщины расплывалось, меняло свои черты, то становясь похожей на маму Шуры Балу, то вовсе делаясь копией брата, но Ягода точно знал, что это была его мама. Она держала на коленях какое-то рукоделие, от которого отвлеклась, когда увидела его, и казалась неземной, светящейся. Ягода хотел было кинуться к ней, но поймал ее укоризненный взгляд и замер, гадая, что сделал не так. Он и проснулся с этим неприятным ощущением вины и стыда перед ней. Провел рукой по лицу, чувствуя, как сон растворяется в бодрствовании, но это вот ощущение остается. Утро еще не вступило в свои права полностью: слышно было, как сопели и похрапывали расположившиеся рядом вповалку товарищи, небо все еще оставалось темным, лишь едва-едва начиная сереть, даже птицы пока не подавали голоса. Только потрескивали поленья в костре. Теперь костер ночью был у них обязателен. Его поддерживал тот, на кого выпадала очередь сторожить. Там и сейчас кто-то сидел: темная фигура сгорбилась, закутавшись в плащ. Ягода сел. Он мог бы еще попытаться заснуть, ведь оставалось еще несколько часов до того, как все начнут просыпаться. Но охватившее его еще во сне чувство подталкивало к тому, чтобы сделать что-то и перестать его наконец испытывать. Аккуратно, стараясь не разбудить заснувшего рядышком, почти вплотную, Гуся — новичка, которого привлекла их новая слава — и свернувшегося в клубочек от холода Лося, он встал, чтобы пересесть к костру. Ночь была зябкая. Несмотря на установившуюся днями хорошую, солнечную, по-настоящему летнюю погоду, ночи все еще оставались прохладными. Весна ушла, но ушла недалеко, так и норовя заглянуть и проведать. Он запахнул, сжавшись от пробравшего холодка, свою начавшую худиться куртку из кожи. Куртка ему нравилась, поэтому он не хотел ее менять ни на что другое до тех пор, пока совсем уже иначе нельзя будет. Она служила ему верой и правдой еще с тех пор, когда главой над ними ходил Коготь. Где теперь достать хотя бы что-то похожее? Ему и в тот-то раз повезло, как не каждому везет встретить того кожевника. То, сколько раз ребята предлагали обменять ее на что-нибудь из своего, только подтверждало ее качество. Когда он опустился на бревно, кинутое возле костра в качестве места для сидения, стороживший их ночной сон человек встрепенулся, поднял голову. Ягода удивился. — Ты чего не спишь? — спросил он, старательно понижая голос, чтобы никого не разбудить. — Сегодня же очередь П-Пора с Балу. Брат — а это был именно он — дернул плечом, снова отвернулся, подобрал хворостину, подбросил ее в огонь. — Это ты че не спишь? До рассвета еще далеко. Не выспишься щас, че потом с тобой сонным делать? Он тоже пытался говорить тише, но у него получалось плохо. Хорошо хоть голос у него немного охрип то ли от долгого молчания, то ли еще от чего. Он откашлялся и сплюнул прямо в огонь. — Мне не пять, не надо со мной ничего делать. Сам р-разберусь. Брат фыркнул. — Разберешься ты, ага. Но прогонять досыпать не стал. Ягода устроился поудобнее, с удовольствием вытянул озябшие во сне ноги к костру. Сунул ладони под мышки и уставился в оживившийся из-за подброшенной хворостины огонь. Сидеть так рядом с братом было спокойно. Приснившееся, растревожившее его стало забываться, стираться. Старший брат, даже когда вел себя как полный мудак, оставался тем единственным, что всегда означало тепло и дом, которого у них не было. Неожиданно Ягода задался вопросом: интересно, а он помнил их маму? Помнил ее лицо? Снилась ли она ему точно также иногда? Пыталась ли во сне укорить за поведение и проступки, которых за последнее время стало слишком много? Или, может, Горшок не думал о ней вовсе никогда с тех самых пор, когда они остались одни? — Мне не спится, — внезапно заговорил тот, решив с чего-то пояснить свое бодрствование, хотя Ягода больше его не спрашивал. — Решил: что Пору сидеть, если я могу, понимаешь? Ягода отвлекся от огня, отвел от него взгляд, думая снова посмотреть на брата, но в глазах расползлись цветные пятна. Пришлось проморгаться. — Князь так хорош, что с ним и с-спать некогда? — пошутил он. — Дурак, что ли? — беззлобно отозвался Горшок, а затем добавил с нежностью, какую Ягода нечасто от него слышал: — Спит Андрюха, устал. — А. Ты его заездил. Горшок смущенно фыркающе рассмеялся и покачал головой. — Совсем дурак. Только об одном думаешь. Ягоде было забавно наблюдать за братом, смущающимся от того, от чего они все уже давно перестали смущаться. В самом деле не дети ведь уже да и жизнь ведут такую, что давно пора привыкнуть ко всему, а вот поди ж ты — Горшок все равно умудрялся сохранять в себе что-то детское. Ягода был в восторге от этой его черты, но подразнить случая не упускал никогда. Хотя с недавних пор он стал немного лучше понимать брата. Не так давно их снова занесло в одну из окрестных деревень — пополнить съестные запасы, обменяв награбленное на еду — и там он повстречал девушку. Не то чтобы он раньше не обращал внимания на девушек, но эта почему-то запала куда глубже в душу, нежели все остальные, которых он встречал. Хотя даже не было в ней ничего особенного: она не была ведомой с каким-то чудесным запахом, не была очень красивой по сравнению с другими, не родилась в богатой семье. Не говоря уже о том, что совершенно точно не была княжной. Но все же, когда она улыбалась, Ягоде хотелось улыбаться тоже, когда она зачем-то проходила мимо, Ягода глаз не мог отвести от нее, а когда им довелось поговорить — один раз! — Ягода заикался намного сильнее обычного. Он был уверен: начни его кто-то поддевать, намекая на какие-то их отношения, он бы краснел и смущался ничуть не хуже Горшка. После знакомства с ней — хотя какое это было знакомство, если он и имени-то ее не знал? — он стал все чаще задумываться о вещах, которые раньше ему в голову не приходили. О том, могли бы они стать парой, каково это — быть с кем-то парой, как бы оно все было, если бы все-таки все получилось. Она бы ушла с ним в лес, как это сделала Маша, уйдя за Балу, помогая им теперь вести их лесное хозяйство? Стала бы боевой подругой, как Князь Горшку? Или же это он, Ягода, вспомнил бы свое мирское имя и поселился с ней в деревне, стал хозяином дома, занимался бы каким-нибудь делом, не имеющим отношения к его нынешней жизни? Представить ту девушку здесь, в лесу, совсем не получалось да и не хотелось вообще-то. Не подходило ей это. Ягода, конечно, не знал ее хорошо, но она произвела на него впечатление человека, совсем-совсем не годящегося для такой жизни. Скорее уж это он туда… От того, чтобы думать так, приходилось себя одергивать. Уходить, бросать банду, бросать брата? Хотя в последнее время такие мысли появлялись у него все чаще. Все, что они делали, перестало ему нравиться в какой-то момент, стало казаться неприятным, все чаще он ловил себя на том, что думает, как бы избежать очередного дела. Все чаще его стали одолевать сомнения — а правильно ли это? Когда-то, еще мальчишками, они с братом купились на идеи, которые втолковывал им Коготь, но теперь, когда они выросли и в головах стали появляться свои собственные суждения и мысли, те идеи больше не казались Ягоде такими уж несомненными. Тем более после того, как под предводительством Горшка они извратились, превратившись непонятно во что. Горшок не был плохим атаманом, возможно, он мог бы стать даже лучше, чем прежний, но он всегда был впечатлительным человеком и всегда ощущал на себе вины больше, чем на нем в действительности было. Это-то его и портило. Возможно, не случись с ними тогда всего того, что случилось… Но оставить все, что было его жизнью последние лет пять или шесть, Ягода пока был не готов. Даже ради девушки, запавшей ему в сердце. Может быть, позже, когда они с ней лучше узнают друг друга, и когда ясно будет, во что же именно превратилась банда. — Что это у тебя? — отвлекаясь от прошлой темы разговора, спросил Ягода, заметив в руках у брата небольшой бурдючок. Тот приподнял его, глядя так, словно и сам не знал, как оно у него в руках оказалось и что это вообще. Затем протянул ему. — Хочешь? Ягода взял. Брать из рук брата какое-то угощение раньше было бы рискованно, потому что он любил над младшим подшутить и мог подсунуть какую-нибудь ерунду, от которой любой бы начал плеваться, но в последнее время он перестал быть человеком, расположенным к каким-либо шуткам. Глотнув Ягода тем не менее поморщился. В бурдючке оказалось то очень крепкое, прозрачное вино, которое деревенские гнали с помощью жутких, похожих на пыточные, приспособления. Пить его без закуски было невозможно. На глазах выступили слезы, Ягода поспешно занюхал выпитое собственным рукавом и вернул бурдюк хозяину. Тот усмехнулся, паршивец, и Ягода постарался сделать лицо, как будто все в совершенном порядке. Сделанный глоток, несмотря на изначальный ожог, помог ему в этом: тело обдало жаром, согреваясь изнутри, из-за чего получилось немного расслабиться. Горшок приложился к бурдючку следом, и его перекосило ничуть не хуже. — Зачем ты это пьешь? — глядя на его мучения с долей злорадства, спросил Ягода. Тот со страданием приподнял брови и прикрыл на несколько мгновений тыльной стороной ладони рот. Выдохнул и не ответил. Тогда Ягода добавил. — Окосеешь. Горшок помотал головой. — Не окосею. — Ну и дурак. — Сам дурак. Ты вообще как со старшими разговариваешь? Совсем обалдел? Он состроил страшную рожу и обхватил рукой за шею, то ли заламывая, то ли делая вид, что душит, то ли и то и другое. После недолгой борьбы Ягода сумел освободиться под приглушенный хрипловатый смех Горшка. Демонстративно отряхнулся и не сумел сдержать улыбки. Все-таки рядом с братом было хорошо и принимать опрометчивые скоропостижные решения об уходе пока не стоило.

***

В поле было жарко, а поле было большое. Тащиться по этой жаре предстояло еще долго. Рябчик поправил заплечный мешок, нагруженный съестным, утер пот со лба и снова зашагал по тропинке. Та не отличалась постоянством: вихляла, огибая препятствия, но те почему-то все равно оказывались прямо на ней, из-за чего она постоянно то поднималась вверх, то резко ныряла вниз. Днями жара стояла постоянно, дождей не было давно, поэтому в ямах, тут и там появлявшихся на тропке, была только иссушенная, вставшая дыбом земля, вместо ожидаемых луж. Но по краям густо зеленели травы, желтели лютики, ярко выделялись какие-то фиолетовые цветы, и во всем этом звонко стрекотали кузнечики, так что неказистость тропинки как-то меркла. Хотя Рябчику было некогда особо разглядывать окружающие его красоты. Он и так задержался, потому что сельчане отказывались продавать ему еду. А он ведь честно предлагал им обменять добытые ими с товарищами драгоценности на хлеб, овощи, мясо! Но деревенские дураки все как один заявляли, что брать это не будут. Что, мол, им с этим добром делать нечего. Что его, в землю закопать? А на будущий год на нем замок вырастет? Нет? Ну и пошел, парень, отсюда! Он обил не один порог прежде чем, уже совсем отчаявшись, нашел человека, готового поделиться своими запасами за предлагаемые им вещи. Правду сказать, мужик, согласившийся на обмен, не внушал доверия, но делать было нечего. Как и есть. Рябчик снова поправил мешок и зло подумал, что в следующий раз скажет Горшку, чтобы тот отправлялся по такому делу сам да далеко и надолго. А то, ишь ты, взял новое правило: сам-то ничего не делает, все других посылает. Это все Князь этот его. Нашептывает ему, дурному учит. Что еще с княжеского сыночка взять? Все они такие, так и живут, на чужом труде выезжая. Горшок-то не такой, не было в нем этого раньше. Рябчик бы, возможно, не злился так сильно, если бы справился с поручением быстрее. Так, как он изначально рассчитывал. Он отчасти понимал деревенских, утверждавших, что и золото, и драгоценности им некуда девать, боявшихся, что если они поедут это продавать, их обвинят в воровстве — они с ребятами и сами натыкались на таких бдительных покупателей, но они были дюжими хорошо вооруженными молодцами, поэтому возникающие вопросы быстро удавалось решить. Он и сам был раньше человеком подобного склада, жил в доме у отца с матерью, где еда, нормальная человеческая еда ценилась куда дороже даже цельного куска золота. Но досада на таких деревенских простофиль была сильней. Так пойдет, и совсем скоро им уже жрать нечего будет, потому что никто с ними дел иметь не хочет! Хотя глубоко в душе Рябчик придерживался мысли, что это, пожалуй, правильно. Слишком уж они с парнями разошлись. За жадность надо расплачиваться, это он с детства усвоил. Если что-то чужое берешь, надо брать по чуть-чуть, так, чтобы и заметить можно было не сразу. И брать надо только то, что тебе необходимо, а не все, что блестит. Тогда и наказания избежать удастся, и при своем останешься. А то, что у них в последнее время началось… Это было как-то неправильно. Даже вон толку от этого совсем никакого. Он снова поправил мешок. До конца испекающегося на жаре, наполненного немного пряным запахом нагретой на солнце травы поля оставалось уже не так много: впереди маячила обещающая тень и хоть какую-то прохладу стена леса. В лесу его ждали голодные товарищи. А вот если бы жили как раньше — не набирая больше, чем могли продать или раздать, просто и легко — голодными бы не ходили. Деревенские бы, наверное, и запросто так не отказались их накормить. Теперь-то к ним доверия вроде как не было никакого. А все Горшок виноват. Горшок и Князь этот его. Нет, думал Рябчик, надо с этим что-то делать. А то так и помереть недолго. Ноги ли от голода протянуть, солдатам попасться. Говорят по их головы целое войско выслали. Кто и откуда то пока неведомо, но слухи ходили, что щадить их не собирались. Сельчане этими слухами делились с куда большей охотой, чем своими припасами. Рябчик умирать от рук правосудия не хотел. Он понимал: чтобы выжить, надо уходить. Но не так, как это сделал Косой. Это был глупый поступок, и расплату свою за него тот получил сполна. Да к тому же Рябчик, хоть и был не вполне доволен всем, что Горшок наворотил за последнее время, вреда тому не желал и проблем никаких чинить не хотел. Нет, уходить, если все-таки в самом деле на это хватит духу, надо было тихо. Продуманно, так, чтобы и спохватились не сразу, и запасы кое-какие были. Пока он к этому был не готов. Пока ему приходилось таскать тяжелые мешки по жаре, тратя на добычу припасов уйму времени и сил. Но все-таки о будущем своем надо было подумать. Вечно так жить, как сейчас, не получится. Это путь в никуда, и ничем хорошим он, увы, не закончится.

***

Шура был счастлив. В его жизни все было именно так, как он мог только мечтать. Деньги есть, свобода имеется, друзья рядом, и даже любимая женщина вполне искренне любит в ответ. Шура не знал, чего бы он еще мог такого пожелать, чтобы стать счастливее. И стоило ли желать? Судьба — дама изменчивая, если к ней относиться требовательно, она может и отвернуться, напоследок больно щелкнув по носу. Хотя рисковать Шура любил. Но сейчас рисковать не хотелось. Сейчас он выбрал наслаждаться моментом, беря от жизни все, и не думать о завтрашнем дне. Ведь завтра оно когда еще будет и будет ли, а сегодня так приятно лежать на слегка шершавых свежих вкусно пахнущих досках высоко-высоко над землей в тени ветвей, ощущая, как тело обдувает легкий ветерок, уносящий любых насекомых. Отсюда ему открывался отличный обзор на дорогу в оба ее конца, здесь ему не было необходимости выслушивать ставшие уже привычными и постоянными глупые споры и разговоры товарищей. Шевелиться было лень, дорога была пуста. Шура зевнул и вдруг во время зевка ощутил запах чего-то съестного. Это все-таки заставило его заинтересоваться и сесть. Почти тут же на уровне постеленных досок со стороны ведущих сюда ступенек показалась Машина голова. Выражение лица у нее было крайне сосредоточенное, она даже не смотрела вперед. Очень скоро сделалось понятно почему — она поднималась сюда с миской еды. Это же и объясняло появившийся перед ее приходом запах. Шура поспешно подался вперед, забрал мешающую ей вскарабкаться на доски миску, помог подняться. Маша благодарно ему улыбнулась и, выдохнув, устроилась рядом с ним. Принесенная ею миска была заботлива укутана какой-то чистой тряпочкой, чтобы и руки не обжигать, и тепло не уходило. Шура с нетерпением и любопытством принялся распутывать ее. — Что у нас сегодня? — спросил он прежде, чем сумел добраться до содержимого. — Каша с мясом, — Маша расправила складки на юбке и отстегнула от пояса небольшую кожаную фляжку. — С мясом? — не поверил Шура. — Неужели наш новый золотой умелец все-таки вернулся с охоты с добычей? Он говорил с нескрытой издевкой. Саша Ренегат раздражал его своим желанием всем угодить и демонстрируемыми в связи с этим умениями разного рода. То тот лучше всех знал, как добыть огонь, не имея под рукой ничего подходящего для этого дела, то тактику разрабатывал, какая не каждому придет в голову, но обязательно сработает на деле, то советы раздавал, как кому быть, как будто без него никто не разберется. И самое интересное — никого, кроме Балу, это не раздражало. Сегодня вот Ренегат два часа нудел о том, как правильно расставлять силки, во всех подробностях описывая то, как это предлагал делать какой-то дядька из книжки. Даже напросился к Пору с Яшей, отправлявшимся в лес проверять уже расставленные ловушки, в компанию. Зачем, было неясно, ведь те уже расставили все как надо ранее, и если туда кто и попался, то явно не его стараниями. — Не, — Маша улыбнулась и покачала головой. Открыла фляжку, глотнула, утерла губы и пояснила: — Рябчик раньше вернулся. Злой как черт пришел и мокрый, хоть выжимай, но принес целый мешок всего. Я уж и сготовить успела. Ты ешь, пока горячее. Каша с мясом, которую Шура наконец сумел выпутать из тряпки, выглядела очень вкусно. Мяса было немного, но оно было, и это была не зайчатина и не птица, а, судя по всему, самая настоящая говядина. Рот мгновенно наполнился слюной, желудок подвело. Маша вовремя сунула ему ложку в руку, и он накинулся на еду. Маша, с улыбкой поглядывая на него, тем временем пересказывала принесенные Рябчиком сплетни. Новость о том, что на них началась охота, Шуру раззадорила, пробудив в нем азарт: кто кого? Он не сомневался, что они, но такие игры он любил. История о Рябчиковом неудачном обмене и не желающих делиться деревенских заставила фыркнуть: дело не в людях, а в самом Рябчике. Тот парень старательный, но рожа у него кислая и нравиться он не умеет. В этом деле надо брать очарованием. Вот Шуре, когда приходит его очередь пополнять запасы, никто не отказывает. А все потому, что он-то умеет очаровывать, как ему такому красивому откажешь? Что Шуре в Машином рассказе не понравилось, так это новость, что Гордей снова объявился где-то неподалеку. Рябчик сам того не видел, ему рассказала одна добродушная женщина, пускавшая их как-то давно переночевать, что вот видела тут одного вашего, того кривоногого то ли Герасима, то ли Гаврилу, мимо шел и даже не поздоровался. А поскольку Гаврила из лагеря не отлучался, а Герасимов они отродясь не знали, выходило, что то Гордей был. Шура дошел до этой мысли сам, Маша историю пересказывала как забавную шутку с недопониманием, и ее очень не хотелось в этом разочаровывать. Гордей был козлом, знатно попортившим ей жизнь когда-то, и Шура бы хотел и не хотел увидеть еще раз. В прошлый раз он хотел его отметелить, но тот оказался сильнее. А потом Коготь как-то все быстренько решил, и больше с ним увидеться не довелось. Шура все еще не отпустил то, какой тот был скотиной, так и не получившей по заслугам. — А откуда Рябчик подходил? Что-то я не видел его здесь, — спросил он, чтобы перевести тему и не думать сейчас о неприятном. — Такой ты наблюдатель, — хмыкнула Маша. А потом, сжалившись над его чувствами, пояснила: — Да через лес по прямой. От полей. Шура покачал головой. Раньше бы Рябчик за такие похождения дорого бы поплатился. Идти одному да по прямой! Лес таких смельчаков не прощал, безопасно ходить было можно только вместе и только по известным им местам. Но с недавних пор пройти так мог кто угодно и откуда угодно. Это было и хорошо и плохо. Хорошо, конечно, для них самих, а плохо… плохо, потому что каждый дурак мог вот так же подойти исподтишка и застать врасплох. — Ну спасибо ему. И тебе спасибо. Вкусная каша. Шура уже доел все и теперь медленно, со смаком облизывал ложку. — Наши-то, небось, уже все поели, да? Один я как дурак… — изображая обиженного, поддразнил он. Маша не поддалась. — Я тебе первому наложила и сразу сюда. Половину, правда, подъела по дороге… Каша была нетронута, Шура это видел. — Вполне неплохо для подъеденной. А остальное? Так и оставила? Эти дикие животные там точно ни крошки не оставят. — Нет, там Пуш за главного. Я его попросила посмотреть. — У-у, — протянул Шура. — Тогда точно беда. Тут Маша впервые нахмурилась. — Зря ты так про него. — Да как? Бестолковый он, это все знают, — Шура чувствовал, что, кажется, легкий полушутливый дух их с Машей разговора стал улетучиваться, и поэтому это проговорил осторожно, прощупывая почву: что Маше не нравится? — И давно ты всех стал слушать? Андрей много чего может, он способный и сообразительный, и то, что вы все над ним смеетесь, что он чего-то не умеет, это совсем не смешно! Если человек не умеет, его надо научить, а не смеяться над ним! — Не смешно, я согласен. А кто смеется? — поспешил согласиться Шура. Несмотря на то, что он считал чуть ли не святым долгом посмеяться и пошутить над такими членами банды как Князь, перед разозлившейся с чего-то на это женщиной лучше было со всем соглашаться. Та похмурилась недовольно какое-то время, они помолчали. — А ведь, наверное, это из-за него нас ищут, — после молчания проговорила задумчиво она. Вот с этим Шура был согласен уже совершенно искренне. — Да-а, — протянул он. — Ну, как найдут, мы им его привет передадим да обратно отправим. — Не знаю. Страшно это все. Маша опустила глаза, теребя крышку фляжки, которую все еще сжимала в руках. Шура с запозданием сообразил, что она поднялась сюда не только затем, чтобы накормить его, но и чтобы обсудить встревожившие ее новости. Она искала в нем утешения, а он как последний дурак этого не понял. Надо было срочно исправляться. — Ну что ты, Мышка, — подластился он к ней и полез обниматься. — Что мы раньше не встречали охотников за головами? Не сильны те, с нами им не сравниться. Справимся, не в первый раз. — А если пострадает кто-то? Или — тьфу-тьфу-тьфу — погибнет? Если с тобой что-то случится? Лезешь всегда под горячую руку… — Со мной ничего не случится. Я непобедимый, веришь, нет? — А все-таки… — Ты поменьше думай об этом, и все будет хорошо, — перебил он ее возможные возражения. — Может, они вообще заплутают в наших лесах и до нас так и не доберутся, а? — Ну, не знаю, — Маша сомневалась, и нельзя было ее за это винить. Шура и сам не особо верил в свое последнее предположение. Теперь заблудиться в местных лесах было не так-то просто, особенно, если есть голова на плечах, а в голове хоть немного чего-то, что способно соображать. Леса сделались куда безопаснее. Но в том, что в конечном итоге все будет хорошо, он не сомневался. Уж с ним-то точно. Только вот сама Маша… она не боец, как ни крути. Надо бы подумать о ее безопасности и как-то снова убедить переждать возможную проблему где-нибудь в другом месте. Она еще от прошлого раза не отошла, когда они все рисковали своими жизнями, сражаясь с лесным духом, а ее оставили не у дел. Ну, до этого еще было время. Шура пообещал себе, что непременно подумает еще. А пока он покрепче обнял Машу, целуя ее в висок.

***

Саша жарил наколотую на острую палку тушку какого-то мелкого животного настолько недовольно, насколько это было возможно. Он старался, чтобы его немое осуждение было настолько очевидным, что слов для него не требовалось. Получалось у него не очень хорошо. Ну или, что вполне вероятнее, Андрей просто не обращал на него внимания. Все внимание того было направлено, конечно же, на этого странного угрюмого парня, Горшка. Горшок бы, может, Саше даже и нравился тоже, если бы Андрей не смотрел только на него. Сразу появлялось какое-то предубеждение к нему. Саша бы мог это назвать даже ревностью, если бы с абсолютной уверенностью не полагал, что никакой ревности быть не может — для ревности нужны чувства, а у него к Андрею чувств нет. Ведь нет же, да? В последнее время он уже начал сомневаться. Хотя это же просто смешно! Он не отрицал, что привязался к тому, как любой человек привязывается к любому существу, постоянно находящемуся рядом. Человеку свойственно наделять, таких существ, качествами, присущими ему подобным. Особенно, если существо выглядит и ведет себя совсем как сам человек. В таких случаях приходится постоянно напоминать себе о его истинной природе. Такие существа вполне могут быть другом. Часто даже лучшим, чем другие люди. У них с Андреем так и было: Саша искренне полагал, что они хорошие друзья. Но испытывать к нему влечение совсем иного характера? Это нездорово. Хотя вот, например, тот же Горшок почему-то совсем не был озабочен нездоровостью таких отношений. Но стоило ли сравнивать себя с человеком, явно не наделенным особым умом? Саша много думал об этом. О своем отношении к Андрею и истинной природе этого отношения. Ясно было, что Андрея он среди всех прочих выделял. Но разве это происходило не потому, что он знал его давно? С тех пор, как они познакомились, прошло уже немало времени. Они узнали друг друга с разных сторон, видели в совершенно разных состояниях. И не единожды удивляли друг друга, обманывая ожидания. Саша, например, все еще помнил, как впервые оказался в княжеском кроме, будучи испуганным и наивным молодым человеком. Он тогда только вернулся с обучения из-за границы, был очень неуверен в себе и робок. Он искал работу, и как-то так получилось, что люди, к которым он обратился изначально, в его услугах не особо нуждались. Он подозревал, что их отпугнули высказанные им неудачно, подхваченные в чужих краях взгляды. Зато они же помогли ему найти работу куда выше, чем он метил, ведь князю были такие люди и нужны. Князь сразу предупредил Сашу, кто его сын, и пообещал платить вдвое больше, чем обычному учителю — за молчание и за риски. Саша согласился. И знакомиться с новым учеником отправился с большой опаской. Но он тогда старался страха не показывать: помнил истории о том, что, если видишь на своей дороге бродячую собаку, надо сделать вид, что ее не боишься, и тогда она тебя не укусит. Здесь тот же принцип, полагал он. Он ожидал, что за запертой дверью его ждет дикий грязный мальчишка с жуткими деформированными лапами-руками и торчащими из-под верхней губы клыками, с которых бы капала кровь невинно убиенных монстром ранее, а увидел… его. Всего лишь Андрея. Тот сидел, явно его ожидая, за заранее подготовленным столом, очевидно прекрасно зная и как сидеть, и как держать в руках перо. Почему-то Саша полагал, что тот не умеет вообще ничего, и очень этому удивился. Андрей сидел, скучая, весь такой нарядный, опрятный и чистенький, и солнце, заглядывавшее сквозь зарешеченное окно, играло в его светлых волосах, розовило оттопыренные уши, а в голубых глазах легко угадывалась тоска. Он был настолько обычным и милым в тот момент, что Саша чуть не ляпнул что-то вроде «а где оборотень?», лишь чудом сумев прикусить вовремя язык. С тех пор много чего изменилось. Саша хорошо узнал, какие бесы на самом деле жили и живут в этой светлой головушке, узнал, на что тот, как оказалось, бывает способен. Но вот это вот первое удивление от несоответствия облика и сути жило в нем до сих пор. А иногда вводило его в заблуждение. Иногда даже очень основательно, вот как сейчас. Приходилось напоминать себе, как дела обстоят на самом деле. Но, чтобы он к нему ни испытывал, он за него переживал. И это очень ему досаждало. Саша понимал, что ему стоило бы отпустить это дело, в конце концов у Андрея была какая-никакая, а все-таки работающая голова на плечах. Но просто позволить тому творить со своей жизнью все, что он творил?.. Саша считал себя рациональным человеком, не готовым совершать необдуманные, рискованные поступки и поддаваться чувствам, но за Андрея у него болела душа. Хотелось помочь тому чем угодно, уберечь хотя бы от части последствий, которые его неминуемо ждали от всех его действий. Даже если тому это было совсем не надо. Тушка животного, пока Саша думал и смотрел на Андрея, обгорела с одного края, с другого так и оставшись непропеченой. Зато сгорела палка, на которую та была насажена. В месте, где деревяшка превратилась в угольки, она сломалась, и вся конструкция свалилась в огонь. Саша вздрогнул и очнулся, когда это случилось, и под общий смех принялся спасать свой ужин. Робко, как бы слегка извиняясь за неуклюжесть, улыбнулся, позволяя этим дуракам смеяться, прекрасно понимая, что это укрепляет его позицию одного из них, и снова покосился на Андрея. Тот наконец отвлекся от своего ненаглядного Горшка, одарив Сашу беглым взглядом, чтобы через мгновение снова отвернуться. Зло и раздосадованно Саша бросил попытки достать упавшее в огонь, швырнув туда же кусок ветки, оставшийся в руке. Ужин все равно был испорчен так, что никакие усилия бы его не спасли.