Лесные разбойники

— Я никуда не пойду. Мне все равно, — заявил Балу. Андрей переглянулся с Сашей. Они чувствовали себя единственными здравомыслящими людьми в их компании и пытались донести до друзей правильный, по их мнению, порядок дальнейших действий. — Балу, — осторожно попробовал Андрей на правах парня его лучшего друга. — Машу уже не вернуть. И от того, что ты останешься, лучше точно не станет. Она бы не хотела, чтобы ты пострадал. Балу промолчал. Весь его вид выражал совершенное равнодушие. Андрей вздохнул. Он надеялся, что молчание — это признак того, что тот задумался и готов поменять свое решение. — Разве не лучше, если ты еще долго будешь жить, помня о ней? Что толку, если ты сейчас умрешь? Балу продолжал молчать. — Не бойтесь, — влез в их разговор Ягода. — Я за ним присмотрю. Я тоже останусь. — Да вы с ума сошли! Своими словами Ягода даже привлек внимание Горшка. Тот услышал его из своего угла, где вливал в себя пиво кружку за кружкой, вскинулся и поспешно вылез из-за стола. — Не. Все будет хорошо, — Ягода звучал уверенно, создавалось впечатление, что ему даже стало легче, словно, высказав свое желание остаться, он сбросил с себя тяжелый груз. — Братишка! — Горшок уже подлетел и вцепился Ягоде в плечи, будто он прямо сейчас должен был куда-то провалиться. — Ты что это такое говоришь? Чего это ты собрался? — Да что такого-то? — теперь лицо у Ягоды сделалось немного виноватым. — Ничего с нами не будет! Назовемся своими именами, прикинемся деревенскими дурачками, кто проверит-то? Мы, может, всегда тут жили! — Да вас же выдадут! За награду! Слыхал, что в той грамотке сказано? Что парень тот говорил? — Да кто выдаст? Ты д-думаешь, здесь кто-то на такое способен? — Я не знаю! Я не хочу проверять! Горшка слегка потряхивало, пальцы на руках побелели от того, с какой силой он цеплялся в братову рубашку. — Смысл нам тогда вообще уходить? — поспешил добавить Андрей. — Что мы втроем, что ли, куда-то пойдем? Всем вместе надо держаться. — Нет-нет! — Ягода замотал головой и попытался разжать пальцы вцепившегося в него Горшка. — На нас двоих, м-может, и не обратят внимания, а мимо пятерых не пройдут. И вам втроем правда легче будет. Слушайте! Я же н-не говорю, что собираюсь у-умирать! Я вообще-то жить хочу! — Но то, что ты предлагаешь — чистое самоубийство, — хмуро заметил Саша. Ягода еще раз мотнул головой. Жест был точь-в-точь Горшковский. — Я скажу: я Леша, простой деревенский парень, и м-меня ждет моя невеста, — Горшок при этих словах вздрогнул и уставился на брата с ужасом. Тот, не обращая на него внимания, вдохновенно указал на безучастного Балу и продолжил: — А это мой д-друг. Он отправился со мной в мое п-путешествие, чтобы помочь. Мы искали подарок моей невесте, но по дороге м-мой друг повстречал девушку и тоже влюбился. Но затем нам не повезло, мы встретили р-разбойников, и те ограбили нас, а его девушку убили. Он рассказал это все на одном дыхании, блестя глазами. На последней фразе вдруг осекся, вспомнив, что это все не шутки и не страшные истории, рассказываемые у костра. Съежился и, приняв виноватый вид, пробормотал, обращаясь к Балу: — Извини. Тот дернул плечом. Ягода вздохнул. — В общем, как-то так. — Ты что! — выдохнул Горшок. — Даже не вздумай так делать! Нельзя такое говорить! — Да что такого? Никто не будет трясти каждого, пока из него не посыпется правда! П-переоденемся приличнее, расскажем что-то, и кто нас отличит от обычных путешественников?! Кто докажет, что мы разбойники? Не думаю, что князь вешает всех, на кого ему указывают, разбирательство-то какое-то должно б-быть. — Вообще это может сработать, если хорошо соврать. Ну, и если никто вас не сдаст. Саша звучал, как всегда, спокойно. Из его уст такие слова были полным одобрением. — Вы сбрендили, что ли, все? — не унимался Горшок. — Я не хочу проверять, выдаст вас кто-нибудь или нет! Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось! — Со мной ничего не случится, я тебе обещаю. И за Балу я п-присмотрю. — Тогда и мы остаемся! — Нет! Вам нельзя. Вы с-слишком приметные. На вас ничего не придумаешь. Нас всех повесят, если вы останетесь. У тебя рожа -ба-бандитская, а Князя ищут! Д-думаешь они Князя не узнают? И Лося если уж на то пошло. Андрей, который очень не хотел оставаться, на эти доводы кивнул. Но принимать желание Ягоды остаться?.. — Я сумею отправить их по ло-ложному следу, — продолжал убеждать тот. — Ну или мы с Балу просто не будем отсвечивать. — Вы как хотите, а я с места не сдвинусь, — напомнил о своем существовании Балу. Лицо его не выражало никакого беспокойства по поводу их дальнейшей судьбы. Но человеку, пережившему такую потерю, не стоило доверять план дальнейших действий. Помолчали. Горшок и Андрей растерянно, не зная, как убедить этих двоих и стоит ли убеждать или лучше просто сделать по-своему — Андрей видел по упрямому лицу Горшка, что тот близок к тому, чтобы передумать и остаться с братом и другом тут в ожидании казни. Ягода молчал с не менее упрямым видом, готовый стоять на своем до последнего. Братья в этот момент были удивительно похожи. — Строго говоря, если хорошо постараться, они, пожалуй, в самом деле не пострадают, оставшись здесь. Сказав это, Саша посмотрел на Андрея. Андрей поймал его взгляд и понял, что тот принял мысль, что им придется потерять еще двоих. Главное спасти свои жизни. Возможно, это было разумно, но в том-то и дело: Андрей никогда не делал так, как было разумно. Если бы он жил по принципу разумности, он бы сейчас мирно сидел в покоях, которые бы отвел ему его предполагаемый будущий муж. Но стоило признать, что если выбор — уйти, потеряв Ягоду и Балу, или остаться и потерять еще и Горшка, Андрей, не сомневаясь, выбрал бы первое. Горшок имел куда большее значение для него, поэтому иначе он не мог. — Да к тому же, — продолжил Ягода, почувствовав намек на Сашину поддержку, — девушка и правда существует. Ну, к-которую я хочу назвать невестой, — он покраснел, сказав это, но быстро взял себя в руки. — Я давно х-хотел уйти к ней, но… ну, сами понимаете. Почему бы не сделать это теперь? Вам будет проще уйти втроем, н-нам будет проще отвести п-подозрения вдвоем, а споря, мы только время теряем! — Хотел уйти? — переспросил Горшок и опустил руки. Вид у него сделался растерянный. — Ты же не думал, что я всю твою жизнь буду рядом? Судя по всему, именно так Горшок и думал. Пока они спорили, они совсем перестали обращать внимание на окружающих людей и то, что происходило вокруг. А за это время к стойке подошел мужчина, поговорил о чем-то с Иваном, и тот встревожился. В его заведении и так произошло слишком много неприятных вещей за последние сутки, не хватало ему еще и этого. Иван какое-то время послушал спорщиков и решил вмешаться. — Ребята, — сказал он, тихо подойдя к ним. — Кончайте спорить. Вы двое оставайтесь, если хотите. Про вас никто и не узнает, отсидитесь тихо наверху. А вы уходите и как можно скорее, чтобы все видели, чтобы точно знали, что вы ушли. Тихон говорит, что видел большой отряд на окраине леса. Со знаменами, со всем. Саша и Андрей снова переглянулись теперь уже встревоженно. Горшок вскинулся. — Отряд? Кто они? Сколько их? — Ничего не знаю, парни, но думаю вам лучше поспешить. Насчет этих двоих не переживай, не сдадим. Горшок закусил губу и посмотрел на своих товарищей, словно нуждаясь в помощи. Кажется, от окончательного решения его отделяло не так много. Кажется, он был готов поступить так, как ему скажут. Чтобы потом корить себя и за это. Андрей заметил его взгляд. То, как он сначала посмотрел на Ягоду, а потом на него, Андрея. Словно взвешивал что-то, перед тем как сделать выбор. На мгновение Андрей задержал дыхание. Он понял, что перед Горшком сейчас оказался тот самый выбор, делая который сам Андрей ни секунды бы не сомневался. Но Андрею было проще: Ягода не был его братом, а Балу лучшим другом. — Ты обещаешь, что с ними ничего не случится? — спросил Горшок у Ивана, в конце концов, кажется, решившись, и Андрей тихонько выдохнул. Неуместная радость от осознания того, кого предпочел Горшок, затопила его. — Ты можешь поклясться? Иван, кажется, памятуя о вспыльчивом нраве Горшка и двух телах, которые тот вывозил утром черте знает куда, напрягся, отстранясь. Вид у него был испуганный. Тем не менее он собрался и кивнул. — Да, я обещаю, что все будет хорошо. Но вы должны поспешить! — Горшок! — встрял Ягода. — Чем д-дольше ты болтаешь, тем больше шанс, что никто из нас не будет в порядке! Горшок снова переключился на брата. — Такой ты дурак, мелкий, — сказал он ему грустно и с нотками отчаяния в голосе. — Пообещай, что с тобой все будет хорошо! — Со мной все будет хорошо, — тут же пообещал тот, приложив руку к сердцу. — И с Балу тоже! Горшок подался вперед, сжимая брата в медвежьих объятиях. — Не представляйся, — шепнул он ему, Андрею пришлось напрячь слух, чтобы разобрать, что было сказано. Ягода кивнул и хлопнул Горшка по спине. — Ты тоже береги себя, — попросил он. — Идите в самую чащу, там вас никто не отыщет. Тот угукнул, с явной неохотой разжал объятия и повернулся к Балу. — Береги себя, приятель. Балу на его слова впервые с момента смерти Маши утратил свою безучастность. Вскинул глаза, посмотрел Горшку в лицо. Кивнул, помедлив. — Ты тоже. Иван торопил их, да и, если отряд уже в самом деле на краю леса, спешка была оправдана. Уходить, оставляя по сути все, было страшно. Здесь, в Белом Ключе, оставались не только Ягода с Балу. Здесь оставались ребята, погибшие от лап чудовища и похороненные на местном погосте, оставались все связанные с ними воспоминания, оставалась подло убитая Маша, оставалась сама банда, которая теперь уже никогда не будет прежней. Которая теперь уже просто вряд ли будет. Андрей не был человеком, верящим в худшее, но верить в то, что у них все сложится хорошо, не получалось. То, что они медленно, по одному погибали было очевидно. То, что он увидел когда-то — по ощущениям много лет назад — из окна своей повозки, то, за чем устремился, не раздумывая, переставало существовать. Оставляя в деревне Балу с Ягодой, они прощались с ними навсегда. И Андрей не был вполне уверен, что это потому, что тем здесь что-то грозило — вполне возможно гибель маячила перед ними, теми, кто уходил. И из них троих только Горшок был настоящей частью погибшей банды. Горшка Андрей был намерен сберечь, несмотря ни на что. И не только по этой причине.

***

Так как уходили они в спешке, с собой не взяли почти ничего. Оставили лошадей Ивану в качестве уплаты за принесенные неудобства, оставили большую часть своих вещей. Сашка даже бросил свои книги, с которым не расставался все это время. Ушли буквально в чем были. На прощание Андрей только хотел вернуть Ягоде его куртку, но тот отмахнулся. «Тебе она нужнее будет в лесу», — сказал он. Хотелось думать, что он не похоронил себя уже, а просто говорит так, имея в виду дожди и сырость. Горшок не оглядывался. Несся вперед очень целеустремленно, словно кто-то ему проложил невидимый путь. Словно, если он оглянется, то передумает и вернется, чтобы погибнуть всем вместе. Своей целеустремленностью он мог сильно навредить им, Андрею приходилось без конца его одергивать, особенно после того, как они оказались недалеко от леса. Они решили улизнуть с другой стороны от того места, где, по словам Ивана, был замечен отряд. Те, к счастью, то ли не додумались, то ли не успели окружить деревню. Они старались попасться на глаза деревенским, старались привлечь побольше внимания к своему уходу, чтобы люди, если их спросят, могли с уверенностью заявить: да, были, но ушли, ищите в другом месте, здесь никого не осталось. Лающие собаки, всегда однозначно реагирующие на приближение Андрея, к счастью, выдавали их с головой, сопровождая их маленький отряд до самого леса. Лес встретил их, как и всегда в последнее время, пустотой. Иначе это и назвать было нельзя. Казалось, они вошли в заброшенное помещение, насквозь пропахшее сыростью и ненужностью. Лес не был к ним недружелюбен, он был равнодушен. Здесь не хотелось задерживаться, но им предстояло укрываться достаточно долго. До тех пор, пока не удастся каким-либо образом обдурить высланную по их следам погоню. Андрей старательно гнал мысли о том, что им, возможно, это не удастся вовсе. Когда они уходили, следуя друг за другом по проложенной Горшком тропинке, Андрея неожиданно настигло странное чувство: ему почудилось вдруг, что все это уже было. Что где-то когда-то он уже это видел, переживал, а теперь вдруг видит это опять. Показалось, что чтобы избавиться от этого чувства, надо ущипнуть себя и наконец проснуться. Да, конечно, это было уже, напомнил он сам себе. Точно так же они прятались в тот раз, когда он только-только прибился к банде. Точно так же уходили поглубже в лес, надеясь, что нечто, некие темные дикие силы сумеют их уберечь, спрятать от людского гнева. Им действительно удалось спрятаться от людей тогда, но не стоило забывать, чем в итоге это все закончилось. К тому же теперь в лесу не было ничего такого — он вымер и опустел их стараниями. Догнать их опытным следопытам не составит никакого труда. Так что Андрей шел, мучимый уверенностью: они проводят вместе последние деньки и ничто им не поможет. Вот так вот. Вот этим вот обернулась его жажда свободы. Жалел ли он? Пожалуй, нет. Умереть, повидав всякое, познакомившись с людьми и хорошими, и плохими, научившись многим вещам, о которых раньше и не думал, испытав любовь, было не страшно. Гораздо страшнее было бы жить запертым в своей золотой клетке. Слушать отца, а затем мужа, которого выбрал ему отец. Вот этого он бы не хотел, об этом бы он жалел. А теперь жалеть ему приходилось только о том, как мало времени с Горшком им удалось провести. Как мало они сделали, как мало любили друг друга. Он бы еще сто лет был согласен слушать, как тот разоряется, рассуждая о богатстве и власти, которые можно и нужно делить между всеми людьми, а не оставлять только избранным, слушать его голос, когда он поет, когда командует, когда спорит. Наблюдать за ним, за тем, как он ведет себя в разных ситуациях. Отдаваться ему, ловить его поцелуи, нежиться в его прикосновениях. И самое главное, дарить ему всего себя, сколько бы тому ни понадобилось Что будет с ним, если Горшка повесят? Он не хотел об этом думать, но все чаще думал. По правде, думалось оно само. Все чаще в голову приходил тот их разговор в бане. «Я не смогу без тебя жить», — говорил ему Горшок. А сам бы Андрей? Если так случится, что Горшок пострадает, а он нет, что с ним будет? Сможет ли он так? Он обещал себе, что постарается этого не допустить. В конце концов он все еще был оборотнем, у него все еще был его нос и его сила, он мог хотя бы попытаться уберечь их от неожиданного нападения. А если дело станет совсем плохо, он мог сделать с Горшком кое-что для его безопасности. Но это было так, идеей на крайний случай. Он не был уверен, что у него на самом деле это получится, что Горшок это переживет. И что простит его за такое. Это он провернет, только если выбора совсем не останется. Впрочем, с каждым днем он все меньше верил, что у них будет какой-то другой выход из их положения. Уйдя из Белого Ключа, они несколько дней старательно путали следы. Они то брели по ручью несколько часов под дождем, то возвращались и делали круги, то все больше углублялись в лес в том направлении, куда раньше бы не рискнули соваться. Они мало разговаривали, обмениваясь парой слов только на привалах. Привалы те сами по себе не располагали к болтовне: после долгих хождений по лесу до глубокой ночи, они устраивались в темноте в месте, которое лишь отдаленно могло сойти за подходящее для стоянки, не разводя костра. И обязательно при этом по очереди сторожили сон друг друга. Но вечно так продолжаться не могло, конечно. Такие бродилки, сны в потемках и без горячей пищи, молчание, делавшее только хуже, потому что в голову начинали лезть нехорошие мысли, все это очень выматывало. Андрею требовалось на что-то переключить свое внимание, иначе, ему казалось, он сойдет с ума. К тому же Горшок… Горшок выглядел и вел себя так, словно он уже. — Ты как? — спросил Андрей у него очередным мокрым и холодным вечером. Саша уже завернулся в свой плащ, отвернувшись к корням, торчащим из земляного бока пещерки, в которой они устроились. Горшок вызвался сторожить первым, пообещав, что разбудит через пару часов кого-то из них, чтобы смениться, но было похоже, что он скорее просидит так всю ночь. Это понурое состояние, которое, пожалуй, можно было бы принять даже за усталость, было с ним в последние дни постоянно. Горшок бросил на него быстрый взгляд и снова отвернулся. — Нормально. Спать ложись, завтра тяжелый день. Какой из дней у них теперь не тяжелый? Андрей, наплевав на его слова, сел к нему поближе, прижавшись боком и попытался заглянуть в лицо. — Миш, — позвал он негромко. Горшок вздрогнул и — о да! — все-таки посмотрел на него, пусть и встревоженно. — Ты что сдурел? — зашипел он как можно тише и выразительно скосил глаза на отвернувшегося Сашу, намекая, что тот мог услышать. — Я же просил! Да кому он расскажет, мог бы спросить Андрей. Из них троих вряд ли кто еще когда-нибудь сможет с кем-нибудь посплетничать. Скорее всего в ближайшем будущем они увидятся разве что со своими погибшими товарищами. После короткой встречи с правосудием, конечно. — Да он спит, — не сказав ничего из того, о чем подумал, отмахнулся Андрей. И поймал Мишину ладонь, переплел с ним пальцы. — Миш. Ты сам не свой, я же вижу. Расслабься чуть-чуть. Нас никто не поймает, у Ягоды с Балу голова работает, да и дядь Ваня, сказал, что не выдаст их, а я его слову верю. Тот невесело хмыкнул и промолчал. Андрей почувствовал, как его большой палец стал вырисовывать круги у него по ладони. Он сдержал вздох. Утешать кого-то, убеждая в том, что все хорошо, когда ты сам в это не веришь, изначально идея провальная. По крайней мере можно прижаться ближе, пытаясь утешить хотя бы так. Передать своим телом то, что не можешь сказать словами. Андрей положил Горшку голову на плечо, привалился к нему. Какое-то время они сидели так, слушая ровное дыхание Саши и крики каких-то ночных птиц в лесу. — А почему все-таки, — решил нарушить молчание своим вопросом Андрей, который уже спрашивал это ранее, но так и не получил ответа. Сейчас, показалось ему, лучшее время, чтобы попробовать спросить еще раз. Тем более, что им вроде как и сказать было больше нечего — все и так сказано, а что нет, то в озвучивании не нуждалось, — ты так не хочешь, чтобы кто-то узнал, как вас с братом зовут? Горшок помолчал. Андрей уже успел решить, что тот опять задумался о чем-то и вопроса не услышал, но через какое-то время тот все-таки ответил: — Да я и сам не знаю, е-мое. Андрей, совсем не этого ожидавший, приподнялся, снова заглядывая ему в лицо, и вопросительно изогнул бровь. Напрасно, правда, старался: Горшок мало того, что в темноте вряд ли видел его кривляния, так еще и не смотрел на него. Тем не менее он, видимо, уловил немой вопрос и, смутившись, продолжил: — Мама сказала не говорить, а кроме этого я… вроде как не помню ничего, понимаешь, да? Андрей, конечно же, ничего не понял, но кивнул и притерся к Горшку снова. — А мне нравится, как звучит. Миша. Гораздо лучше, чем Горшок. Ты бы переставал трястись из-за этого. Красивое имя, да и Миш, эт самое… немало. Горшок снова хмыкнул. Теперь как-то угрюмо. — Ну да. Теперь-то можно. Все равно никто кроме нас не узнает, а кому мы расскажем? Живые покойники, е-мое. Андрей нахмурился, хоть это были и его собственные мысли, озвученные другим человеком. Хотя каким другим? Они с Горшком за последнее время так срослись, что, наверное, стали сходить за одного человека. Горшекнязя какого-нибудь. — Ты это. Давай, не думай так. Плохие мысли только плохое и притягивают. Все путем у нас будет. Горшок мотнул лохматой головой и неожиданно повернулся к Андрею всем корпусом, вцепившись в его руки. Зашептал жарко, как в бреду. — Да это я так. Слушай, Андрюша. Я вот что подумал: нельзя тебе со мной, погибнешь ты. Если ты погибнешь, я себя не прощу. Я с тобой… я тебя на дно тяну. — Да какое дно? — фыркнул Андрей, пытаясь немного разжать до синяков сжавшие его запястья пальца. — Миш, мне больно. — Прости, прости, — Горшок ослабил хватку и тут же принялся целовать им же сдавленные запястья. — Я просто… не могу я. Тяну тебя за собой. Мне так темно, я как в темном глухом колодце, понимаешь? Сижу на дне, кругом темно, и ты со мной, за мной… Ты как солнце, но в моем колодце оно не светит, я не хочу, чтобы ты тоже в темноте… Я не хочу, Андрюша, я хочу, чтобы ты жил, нормально жил, понимаешь, да? И я решил, отведу тебя туда, где безопасно, где ты сможешь жить. — Мы сможем, — поправил его Андрей, надеясь, что тот просто оговорился. Горшок снова замотал головой. — Нет, я не смогу. Я уже все, — он вдруг горько засмеялся, обнажая темные обломки зубов, и тут же осекся. Забормотал еще более бессвязно: — Прав он был, во всем прав. Друзья, брат, ты… Но я тебя не хочу терять. — А я не собираюсь тебя оставлять, что ты тут говоришь! — перебил Андрей, не давая ему сказать все, что он там хотел. — Я же обещал, помнишь? Я тебя не оставлю. — Андрюш… — И никаких этих самых! Нет! Вместе будем жить, где там безопасно или опасно, без разницы. И жить будем счастливо! — Счастливо… — Горшок усмехнулся с грустью. — И никто больше не умрет! — заключил Андрей тоном, который должен был не позволить ни ему, ни Горшку сомневаться в этом. — Потом про нас позабудут, вернемся до Ягоды, вот увидишь. Они там с Балу наверняка все отлично провернули, у них головы ого-го! И все наладится, я тебе точно говорю. Откровенно говоря, он и сам себе не верил. Но не хотелось вслух признавать то, что одолевало не только Горшка. Если никто не будет озвучивать пусть даже самую смешную, но надежду, предаваясь отчаянию, тогда они все точно погрузятся на дно того колодца, о котором толковал тут Горшок. Должно быть в этот раз у него получилось сказать свои жизнеутверждающие слова с большей верой в них. Потому что Горшок не стал ни хмыкать, ни отводить взгляда, словно пытаясь скрыть настоящие мысли, он лишь слабо улыбнулся кончиками губ. — Знаешь, — сказал он, — я так рад, что встретил тебя. Даже если не будет никакого «счастливо», все равно рад. Ты лучшее, что у меня есть. Ты все, что у меня осталось. Андрей постарался улыбнуться. Похоже, никакие жизнеутверждающие слова не действовали на Горшка. Его нельзя было за это винить. — Будет, Миш, «счастливо», будет, я тебе зуб даю, — ответил он, почухав того по голове. Горшок голову не стал отворачивать, наоборот подставившись под ласкающую ладонь. Андрей добавил тише: — Я тоже очень рад, что встретил тебя. Я тоже люблю тебя, Миш. Скоро Андрей все-таки устроился рядом с Сашей, потому что сон никто не отменял. Он несколько раз убедительно повторил Горшку, чтобы тот не дурил и разбудил его через несколько часов, но все равно был не особо уверен, что тот послушает. Приходилось надеяться только на свое тело и чутко спать, чтобы все-таки сменить этого оболтуса. Нельзя, чтобы он загонял себя. Хотя тот и без того уже. Андрей в целом понимал, почему так. Он тоже ощущал и горечь от потери друзей, и шок пополам с виной от гибели Маши, и груз на сердце от мысли, что Ягода с Балу просто остались там, когда совсем рядом их ждало правосудие. Но в Андрее это все глушила усталость. Когда слишком много всего происходит, перестаешь так бурно реагировать на продолжающие происходить события. У тебя просто не хватает сил без конца страдать. Появляется какое-то равнодушие. Будто острую боль удалось притупить каким-нибудь снадобьем. Ну или просто удалось перестать обращать на нее внимание. Она стала частью жизни, и тебе больше нет до нее дела. Но у Горшка, похоже, все было не так. Он, похоже, не переставал никогда все это ощущать. А помимо этого еще тревоги о будущем, которого, по его убеждению, у них нет, как оказалось, тревога за него, Андрея, наверняка куда бóльшее чувство вины… И эти разговоры о дне. Самое ужасное то, что Андрей никак с этим всем в этот раз не мог помочь. Он был бы рад, но как тут поможешь? Тут поможет только время. Если оно у них, конечно, еще есть. Когда он лег, то еще какое-то время прислушивался к звукам, принюхивался как можно незаметнее, чтобы уловить, какие настроения сейчас главенствуют в Горшковской голове. Андрей и без своих ухищрений знал какие, но было сложно просто перестать пытаться это все контролировать. Но, похоже, Горшку было… никак. А может, Андрей уже настолько привык к его страху, боли и отчаянью, что перестал их ощущать. Зато он услышал Сашу, который все это время, оказывается, не спал. Тот дышал так, как ни один спящий дышать не станет. Подслушивал. Андрея охватило легкое раздражение, но в то же время он слишком устал, чтобы сейчас об этом с ним разговаривать. Ну и в конце концов значения уже не имело, что там Саша услышал. Кому он сможет что рассказать? Что сделает?

***

Утро впервые за последние несколько суток обрадовало их солнцем. Оно просачивалось сквозь ветви, освещало капли выпавшей росы, делая их похожими на рассыпанные тут и там прозрачные блестящие бусинки. Какие-то маленькие птицы, галдящей толпой что-то выясняющие прямо возле их ночной стоянки, эти капли сбивали. Пахло летом, теплом и предстоящим жарким днем. То ли из-за природы, радовавшей сегодня, то ли из-за того, что выспался, Андрей не ощутил, проснувшись, ставшую уже привычной тревогу и тяжесть бытия. Он даже не почувствовал раздражения, когда понял, что Горшок его все-таки не разбудил. Возможно потому, что тот заснул, совершенно милым образом подоткнув щеку ладонью и свернувшись калачиком. Не получалось злиться даже на то, что тот оставил их без защиты на ночь. Проснулись же в конце концов, и на горизонте даже не виднелось людей в форме, которые бы тыкали им копьями или самострелами в лицо. Единственной темной тучей этого утра оказался Саша. Настроение у того было хуже некуда, и, увидев, что Горшок спит, он усмехнулся с необъяснимой для Андрея язвительностью и принялся в полголоса бормотать что-то о примерах для подражания и отличных атаманах. — Саш, хватит бухтеть, — не выдержал Андрей, перебиравший их скудные запасы еды. — Что я неправ, что ли? — Саша обрадовался, что Андрей ему ответил и переключил на него свое внимание. — Хотя в одном я с ним согласен. Если спросить в чем, он не отстанет. Но если и не спросить, он так и будет недовольно ворчать себе под нос, а может, даже насильно выскажет свое мнение. Андрей вздохнул. — В чем? Саша подался вперёд. — Тебе, Андрюх, нельзя здесь быть. Нельзя с ним оставаться. Ну вот, мнение, которое Андрей не хотел слышать. Что они ему твердят одно и то же, словно он неразумный? И если от Горшка такое услышать еще было приемлемо, то Сашин голос в этом вопросе не учитывался. — Саш, — сказал он проникновенным тоном, — тебе не кажется, что это не твоё дело? Где мне быть и с кем, я сам решу, а ты кончай уши греть где не полагается. — Я не «грел уши». Если уж на то пошло, не надо лизаться, зная, что вас могут услышать. — Если уж тебя задевает, что мы «лижемся», то и не шел бы с нами! — Да как я мог отпустить тебя просто так! Он повысил голос, и его вскрик разбудил Горшка. Тот очнулся от сна, как от толчка, вздрогнул и открыл глаза. И Саша и Андрей замолчали, глядя на него. — Уже утро? Я заснул… Андрей присел на корочки рядом с ним и, склонившись к нему, ласково, совсем другим тоном сказал: — Ты устал. Ничего страшного. Как видишь, мы в порядке, никто нас не догнал. Похоже, мы оторвались от них, а? Горшок что-то угукнул, Саша хмыкнул и, демонстративно развернувшись, пошел куда-то в лес. — Эй! — окликнул его Горшок. — Ты куда это? — Пойду осмотрюсь. Убежусь, что за кустами действительно не прячется вооруженный отряд. — Чего это с ним? — с непониманием перевел Горшок взгляд на Андрея. — Голодный, наверное, — пожал плечом тот. И поспешил перевести тему: — У нас почти ничего не осталось. Придётся охотиться. Андрей хотел отвлечь Горшка от Саши, потому что поведение того ему неожиданно показалось легко объяснить одной простой мыслью. Но это было настолько неправильно по отношению к Саше, что очень не хотелось, чтобы это было правдой. Андрей пообещал себе позднее подумать над этим, но не сейчас, когда под боком имеющий куда более болезненную душевную рану Горшок. Этот день в самом деле в итоге был таким же хорошим, как утро, которым он их встретил. Саша скоро вернулся, остывший и снова готовый к разумному диалогу, он, как выяснилось, действительно обошел окрестности, ничего не заметил, и общим советом было решено немного отдохнуть, перестав петлять, как зайцы, уходящие от погони. Они шутили и делали вид, что все в порядке, что то, что они втроем в лесу, это часть какой-то большой игры, и ничего не случилось. Ну, в основном так вели себя только Саша с Андреем, но Горшок по крайней мере не хмурился молчаливой грозной тучей, как у него это вошло в привычку в последнее время, и это уже было хорошо. До вечера они ничего не делали и никуда не шли. Обсудили только дальнейшие планы на ближайшее и не очень будущее. Горшок снова поднял вопрос того, что Андрею надо отсидеться где-нибудь по-тихому, и Саша его поддержал. Андрей, не выдержав двойного напора, отмахнулся со словами «ладно-ладно» и решил: когда придет время, когда они дойдут то того обещанного безопасного места, тогда и можно будет говорить. Ближайшие же планы ограничились тем, что было решено в самом деле поохотиться, потому что еды у них оставалось только на один раз. На два, если затянуть пояса. Но этот один раз они потратили за ужином, единогласно решив, что будет ли завтра еще неизвестно, а плотно поесть было бы неплохо. За едой неожиданно весело провели время. То ли старания Андрея и Саши за весь день окупились, то ли еще что, но Горшок присоединился к их шуткам и вел себя как до всех случившихся событий. В эту ночь Андрей сказал, что будет сторожить первым и отправил ребят спать. Ему было несложно, ночи все-таки были его временем суток, а Горшок хоть выспится. В душе царило странное ощущение, словно этот хороший по большому счету день будет иметь в дальнейшем для него какое-то значение, словно он будет вспоминать его. Андрей изо всех сил надеялся, что это потому что все сложится удачно, и с этого дня все начнет налаживаться, а не потому что их настигнут и всех повесят. Сидеть, ничего не делая, не имея даже возможности смотреть в огонь, оказалось очень скучно, и вскоре Андрей задремал. Задремал прямо так, как сидел: обняв колени, спиной к парням. Непонятно было, сколько прошло времени, сколько он так просидел, но в какой-то момент что-то неясное его разбудило. Он сначала не понял, что же это было, но затем до него дошло: запахи, большое количество запахов, которых не должно здесь быть. Он вскочил, озираясь, и, конечно же, ничего не увидел. Но он знал, что они были здесь, совсем рядом. Их уже было слышно. Первая его мысль была разбудить ребят, но он быстро сообразил, что уйти они не успеют. Тогда он понял: надо делать то, что хотел, сейчас именно тот случай, когда нет иного выхода. Это был единственный шанс спасти своего Мишку. Андрей оглянулся на Горшка и мысленно пожелал себе удачи. Он искренне надеялся, что Горшок его простит за это, если останется жив, конечно. Далеко не все могли это пережить. Саша проснулся от странных звуков у себя над ухом. Что-то похожее на вой и какое-то клацанье, а потом хлюпанье. Он уже устал вторую ночь подряд слышать всякие звуки рядом с собой, которых не должно быть и которые мешали ему спать. Он уже собрался приподняться и возмутиться, что тут вообще-то люди спать пытаются, имейте совесть, но, приподнявшись, так и замер, проглотив все слова. — Ты… ты что наделал? — проблеял он все-таки. От шока голос задрожал, как никогда прежде. — Ты что с ним сделал? Ты зачем его убил? Андрей отстранился от Горшка, и Саша поблагодарил всех известных ему богов за то, что стояла такая темень и невозможно было разглядеть его лицо. — Я его не убивал, все хорошо, — лихорадочно ответил тот. — Теперь все точно будет хорошо, с ним точно. И с нами. И я позвал на помощь. — Как это не убивал? Ты посмотри на него! — Я его не убивал! — с негромким пробившимся в речь рыком отрезал Андрей. — Кто бы точно его убил так это они! Нас догнали, Саша! — Догнали? У Саши были планы на жизнь. Были мечты и интересы. Ему пророчили большое светлое будущее. Однако с недавнего времени он предпочел все это променять на непонятно что, на сплошное безумие разбойничьей жизни только ради одного нечеловека. Он и сам не знал, как это получилось. Андрей был ему дорог, его страшно не хотелось терять, да и что его ждало возле князя без его подопечного? И он пошел на его поиски. И нашел. И как-то оказался частью его новой жизни и втянулся в нее. Какое-то время он недоумевал сам с себя: что ему так дался этот нелюдь со смешливым взглядом голубых глаз и такими светлыми пушистыми волосами? И уже совсем-совсем недавно он начал понимать что. Только, кажется, было уже поздно. Саша хотел жить. Хотел жить хорошо, богато, и чтобы рядом непременно был Андрей. Пусть он будет со своим дурацким Горшком, тот псом нелепым не будет им мешать, но проблема была в том, что их с Андреем желания не совпадали. Андрею Саша был не то чтобы совсем не нужен… он ему не нужен был для счастья. И приходилось мириться с тем, что имелось. Потому что в какой-то момент он понял, что куда ему важнее не жить с Андреем, а жить, зная, что Андрей счастлив. В момент, когда он услышал, что их догнали в нем будто что-то оборвалось. Не могло быть никакого счастья, если это случилось. Все. Все закончилось. Он оглушенно переварил эту мысль, а затем его захлестнули эмоции. Первой пришла злость. Захотелось придушить собственными руками это… это существо, из-за которого он погиб, из-за которого сломал свою жизнь. Которое, похоже, уже сошло с ума, раз убило своего любимого, что бы оно там ни говорило, Саша видел, что Горшок не похож на жильца. Затем на смену злости на мгновение пришло безразличие. Что изменится, если он его придушит? Что вообще теперь можно изменить? Они все уже покойники, все, кто возомнил себя лихими разбойниками, и он тоже будет труп, дай только время. А затем Саша понял, что несмотря ни на что, не хочет, чтобы с Андреем что-то случилось. Стало наплевать на себя, его и так уже не спасти, а вот Андрей… У Саши появилась гениальная в своей простоте идея. Он вскочил, пытаясь отстегнуть с пояса меч. — Далеко они? — спросил деловито. Андрей заторможенно качнул головой. — Нет. Они… За деревьями стали мелькать огни. Те, кто за ними шел, совсем не скрывался. Они освещали себе дорогу. И они были здесь. У Саши не осталось времени, чтобы думать. Он заторопился, отстегивая меч, не вынимая его из ножен, и успел как раз к тому моменту, когда из-за зарослей показался первый человек. В таком же камзоле, как был у пленного, с факелом в руке, очень усталый на вид. Саша размахнулся и со всей силы залепил Андрею мечом в ножнах. Он метил ударить так, чтобы не убить, а оглушить и лишить сознания, и, кажется, у него получилось. Голова у Андрея страшно дернулась назад, и он упал рядом со своим Горшком. — Не двигаться! — заорал кто-то. Саша с удивлением понял, что это кричал он сам. — Не двигаться никому или я его убью! Он подхватил с земли обмякшего Андрея, стряхнул ножны с меча и прижал тому клинок к горлу. — Это княжеский сынок! Я перережу ему глотку! Из-за деревьев появлялись еще люди. Не все они были в камзолах, на некоторых были такие знакомые одежды, которые он столько раз видел у княжеского двора. Завидев его, те останавливались, словно не знали, что делать. Саша посмеивался. Он понимал, что сам он не переживет эту ночь, но вот Андрей… Андрей имел существенный шанс спастись. — Осторожнее! — обращаясь к кому-то, кого Саша не видел, прогремел княжеский голос. — У этого человека мой сын! Вот оно, подумал Саша. — Не двигаться! — предостерег он, обращаясь к нему. Андрей у него у руках издал слабый стон. Неужели силы удара не хватило?.. Саша запереживал. Если Андрей в себе, если он начнет сопротивляться и говорить что сам все, сам ушел, сам разбойником стал, то спасти его не удастся. Представить все так, будто Андрея увели силой, будто он, Саша, подлый предатель и мучитель, был единственный шанс. К счастью, Андрей так и не заговорил, не начал сопротивляться и не кинулся к Горшку. А его отец, человек не робкого десятка, решился действовать, несмотря на Сашины угрозы. Это было хорошо, потому что блефовать долго Саша бы не смог. Князь кому-то едва заметно кивнул, и что-то острое воткнулось Саше между лопаток. Затем еще и еще. Ну и ладно. Хоть Саша и хотел жить когда-то и жить хорошо, это желание в один момент он променял на возможность добиться того же для Андрея, кем бы тот ни был. И сейчас главным было то, что, кажется, князь поверил ему, а значит, Саше действительно удалось это сделать. Последним, что он услышал в своей жизни было рычание и людские крики. Но он уже не мог об этом ни подумать, ни порадоваться.

***

Андрей очнулся с дикой головной болью и тошнотой. Мерно покачивающаяся действительность совсем не помогала эту тошноту успокоить. Он попытался раскрыть глаза, но свет резанул по ним, и их снова пришлось зажмурить. Невольно вырвавшийся тихий стон привлек к нему внимание того, кто был рядом. — Очнулся! Ш-ш, все хорошо, не бойся, ты теперь в безопасности. Голоса Андрей не узнавал. Возможно, потому, что голова работала кое-как. Он понимал только, что это не Миша, не его Миша, который… Он все-таки снова попытался оглядеться. Глаза теперь открывал медленно, привыкая к свету и борясь с болью. Он был в повозке и лежал головой на чьих-то коленях. Крохотный поворот головы, все, на что его хватило, позволил узнать этого человека. — Тятя, — выдохнул он едва слышно и тут же поморщился, потому что говорить тоже оказалось больно. Отец отозвался бережным воркованием. В его голосе слышалась такая тревога, что чувствуй Андрей себя хоть немного получше, непременно ощутил бы стыд. — Что?.. — попробовал спросить Андрей, но у него не получилось, и он попробовал еще раз. — Где?.. Он хотел спросить «где Горшок», но сообразил, что это, наверное, будет звучать непонятно, и отец чего доброго решит, что он хочет справить нужду. — Все хорошо, — снова повторил отец, бережно поглаживая по волосам. — Все закончилось. Преступники сами себя наказали, тебе не о чем беспокоиться. — Наказали?.. — Да. Тот, что угрожал нам твоей жизнью, поплатился своей. Вот уж не ожидал я такого предательства, от этого милого парня! Казался таким образованным, тихим… Саша, сообразил Андрей. Саша что-то сделал и его… Дурнота подступила к самому горлу, и он изо всех сил попытался ее сдержать. Медленно глубоко задышал, сглотнул. Стало немного лучше. — Но ты не бойся, этот предатель поплатился за свое преступление. Больше он тебе ничего плохого не сделает. — Он умер? — как мог бесстрастно, стараясь не думать, о ком задает свой вопрос, спросил Андрей. — К счастью, да. Мы подоспели вовремя. Он уже прикончил своего дружка и почти взялся за тебя. Какое счастье, что мы успели! — Прикончил? — как болван повторил за ним Андрей. Неужели, у него ничего не вышло? Неужели, он собственноручно Мишу, своего Мишку, все-таки убил? — По всему выходило, что так, — подтвердил отец, и на мгновение внутри Андрея все замерло, похолодело. Но отец продолжил: — Мы не успели проверить. Проклятый лес! Сейчас не зима, если я еще что-то соображаю, но тут волки до сих пор ходят стаями! — от его повышенного тона у Андрея снова усилилась головная боль, и он поморщился. — Налетела на нас огромная стая, мы еле ноги унесли! Еле тебя захватить успели, было некогда проверять, как там этот бандит, да, думаю, дела его плохи, раз он там остался. Тебе больше не о чем переживать, Андрюша, их больше никого не осталось. Больше не о чем переживать. Андрей снова прикрыл глаза и легонько, краешками губ улыбнулся. У него получилось. Помощь пришла, хотя он не был уверен, что у него получится это сделать. А если получилось, значит, получилось и другое. И Мишка… Но Сашу было жаль. Саша, этот смелый, занудный, наивный и влюбленный в него дурак, погиб и погиб из-за него. — А ты молодец, сынок, — продолжал отец. — Мы слышали, что в той деревне оборотень растерзал всех этих негодяев. Я как услышал, думаю, моя кровь! Мой Андрейка! За себя постоять всегда сумеет. В голосе отца слышалась гордость. Андрей промолчал, чувствуя себя так, словно если откроет рот, то непременно расплачется. А от этого у него еще сильнее разболится голова. — Жаль только, эти двое сумели улизнуть. Но мы их настигли! Да и они сами себя наказали. Из-за чего хоть поругались-то они? Ну ладно-ладно, это я так, не переживай. Не надо вспоминать. Все закончилось, Андрей. Ты теперь в полной безопасности. Он осторожно провел Андрею по отросшим волосам рукой. Андрей закрыл глаза. Какое-то время провели в тишине, Андрей пытался утихомирить бушевавшие внутри эмоции, а заодно боролся с нарастающей тошнотой. Вот ему показалось, что у него это получилось, и он сообразил, что если они в повозке, значит, куда-то едут. — А мы куда? — выдохнул он, стараясь лишний раз не тревожить свою головную боль. — Альберт везет нас к себе домой, — отец поймал его непонимающий взгляд из-под полуоткрытых век и пояснил: — Альберт, твой будущий муж, спас тебя. И намерен следить за твоим выздоровлением. Мы обязаны ему очень сильно. Если бы не он, ты… Андрей не дослушал. Бороться с дурнотой стало невозможно, и он постарался приподняться, чтобы хотя бы не захлебнуться собственной рвотой. Отец спохватился и поспешил ему помочь. Повозку остановили, Андрею помогли выбраться, кто-то начал спешно убирать то, что он напачкал, но Андрей ни на чем не мог сосредоточить свое внимание, ничего не замечал. Все вокруг происходило для него как во сне. Как в дурном, муторном кошмаре, от которого, он думал, ему удалось проснуться. Только не это, думал он. Я не хочу, чтобы это случилось. Я умру, я убью себя, но только не это. У меня уже есть мой Мишка… Мысль споткнулась. А чего это он решил, что Мишка все еще есть? С того что волки, которых он позвал, все-таки пришли? А даже если с Мишкой все хорошо, кто сказал, что он Андрея простит за совершенное? Андрей бы себя не простил на его месте. — Все хорошо? — спросили у него с иностранным выговором. Андрей поднял глаза и встретился взглядом с человеком, которого никогда прежде не видел. — Ты можешь продолжать путь? Андрей заторможенно кивнул. — Если нет, ничего страшного, ты просто скажи. — Все нормально, — ответил он. И сам не зная зачем, спросил: — А ты кто? — Я Альберт, — улыбнулся ему человек. — А ты Андрей, я знаю. Давай, я тебе помогу. Андрей снова кивнул и принял протянутую ему руку, помогающую подняться. Оперся на подставленное плечо. Все было как во сне. Но стоило ли просыпаться?