Лесные разбойники

Этот Гордей ему сразу не понравился. Хищный взгляд, сальная улыбка, очевидно, достаточно жестокий нрав и липкий, режущий нос запах. Приведенного пленного он отдубасил так, что тот еле стоял на ногах. Причём бил он, похоже, без особой цели: их языка пленный не понимал, та пара слов, которую он мог произнести, не считалась, ничего ценного при нем не было, кроме оружия, которое Гордей и так отобрал, и бить его смысла тому не было никакого. Но нет, избил все равно. — Чтоб не сбежал, — объяснил он свои действия, поставив пленного на колени прямо перед Горшком. За это он Андрею тоже не понравился. То, как он пнул этого покрытого ушибами человека под колени, заставляя его буквально обрушиться на пол, больно ударившись. И сделал это, ничего не смущаясь, прямо в зале, где помимо них были еще и другие люди. Они здесь вообще-то гости, и их порядки никто терпеть не собирался: не ровен час самих на колени поставят. Гордея это словно вообще не заботило. Горшок хмурился и ждал объяснений. И откуда вообще Гордей знал, к кому из них обращаться, кто у них за атамана ходит? Андрей вот лично его никогда не видел и не слышал, чтобы кто-то из ребят говорил про него, из чего бы можно было сделать вывод, что тот мог с кем-то из них общаться и узнавать новости. Хотя, если внимательнее посмотреть на их компанию сейчас, Горшок был единственным, кого в самом деле можно было принять за главаря. Объяснения они получили. Они никому не понравились. Как оказалось, Гордей давно бродил без цели по округе, то там, то здесь «подбираясь работенкой». Что за работенка там такая была, было понятно из его вида и того, как он это сказал, но «подарок», который он им преподнес, все-таки был важнее необходимости сейчас выяснять, почему он занимался своими безобразиями на их территории. Так вот в одном месте недалеко от большака — и от их нового лагеря — он появился, чтобы заняться своим делом, и в тот же день туда пришел тот, кто стоял сейчас, слегка покачиваясь из стороны в сторону то ли от слабости, то ли от полученных ранее в голову ударов, перед ними на коленях. Знания языка этому неудачливому парню хватило на то, чтобы сообщить деревенским, что он солдат «Его светлости герцога Визенбергского» и собирает любые сведения о жестоких преступниках, одолевающих эти края. При нем было письменное объявление, написанное, как ни странно, на их языке, но никто из деревенских его, конечно же, прочитать не сумел. Гордей то объявление отобрал, когда одолел не ожидавшего нападения солдата, и хранил при себе на всякий случай до сих пор. Сейчас он протянул его Горшку, а тот, не задумываясь, передал дальше, Андрею. Мол, читай. — Тогда я и подумал: надо искать вас, — продолжал рассказывать Гордей, лишь слегка выразив свое удивление тем, что принесенную им бумажку передали кому-то вроде Андрея. Что он с ней мог сделать? На памяти Гордея, скорее всего, никто из разбойников не отличался умением читать. — По ваши души он пришел, вам, должно быть, интересно, что он может порассказать про своих начальников-приятелей. Так что я не стал его пока убивать. А между прочим, найти вас оказалась та еще задачка. Черте что на дорогах устроили, то там, то тут отираетесь, следы путаете. Он качнул головой, одобрительно хмыкнув. Его одобрение пропало впустую: Горшок, Андрей, заглядывающий ему через плечо Лось и даже Ягода были больше заинтересованы бумажкой, а Балу с Машей явно ждали от него подвоха, не настроенные на дружелюбие. Гордей на это, похоже, не обиделся, подобрав со стола чью-то кружку пива и отхлебнув немного с видом, будто все было в совершенном порядке и норме. — Похоже, это правда, — произнес ознакомившийся с врученным ему в руки документом Андрей и отдал его Саше, который вот-вот уже был готов загореться от любопытства. — Че там? — хмуро спросил Горшок. Саша пробежался глазами по строчкам, кашлянул и зачитал: — Носитель сего письма… кха-кха… так это неважно… вот. Имеющиеся сведения любого характера о лицах сей преступной шайки передавать предъявившему сие письмо. За предоставление сведений, могущих быть полезными, предоставивший их вознаграждается обговариваемой позднее суммой, за коей должен обратится к властителю сих земель. За умышленное укрывательство полезных сведений или лиц, имеющих отношение к описываемым выше преступлениям, носитель сего письма имеет право применить наказание вплоть до казни через повешение на свое усмотрение. Ну, и тут подпись, — Саша снова кашлянул и тряхнул документом, словно написанные слова могли просыпаться на всех присутствующих и как-то уложиться в головах. На какое-то время над столом, за которым они сидели повисло молчание. Все, кажется, обдумывали услышанное. — Это че, он мог обычных людей как ему вздумается вешать?! — А за нас неплохо взялись. Горшок и Балу сказали это одновременно. Один громко и зло, второй задумчиво и немного напряженно. Они переглянулись. — Надо бы его допросить, — озвучил Балу первым мысль, которая посетила, наверное, все здесь находящиеся головы. О нет, только не это. Андрей, отвлекшийся от своих переживаний из-за новых лиц, снова ощутил подходящую к горлу тошноту. Сердце забилось быстрее, он попытался успокоиться, медленно и глубоко дыша, отодвинул от себя недоеденную еду на всякий случай. Это не больно-то помогло. Идея учинить допрос означала только одно. Сейчас он был к этому не готов. — Ребятки, — вмешался подошедший к их столу хозяин двора. Вид у него был испуганный, он сжимался, словно боялся, что его может задеть чей-то гнев. — Давайте, вы будете не здесь разговаривать. У меня место приличное, я не хочу, чтобы людям, которых я пустил под свой кров, учинялись какие-то неприятности. — Слышь, — угрожающе начал Гордей. Но Горшок не дал ему договорить. — Конечно, дядь Вань, — перебил он достаточно громко, чтобы заглушить Гордея, и пружинисто вскочил на ноги. — Где нам бы было лучше пообщаться, чтобы никому не мешать? — На… на заднем дворе, — запнувшись в словах, дрогнувшим голосом ответил Иван. — Хорошо, — кивнул Горшок и, подхватив под руку все еще стоящего на коленях солдата, заставил того подняться, повел его на задний двор. Ребята устремились следом. Андрей, двигаясь словно во сне, не отставал. Тело пробивала противная неостановимая дрожь, ему совсем не хотелось, чтобы все вот так развивалось. Но Горшок, кажется, был настроен решительно. Мысли мелькали в голове, он понимал: если не хочется, чтобы Горшок снова делал что-то такое, надо поступить так, как поступал в последнее время — взять все в свои руки. Проблема была только в том, что обычно он это делал в куда более… стабильном состоянии. Когда было намного проще отстраниться, спрятать эмоции, оставив лишь холодный разум, и что-то придумать. — Только он по-нашему ни бе ни ме, — предупредил Гордей, увязавшийся вместе со всеми. — Ясно, — хмыкнул Горшок и отпустил солдата. Тот покачнулся, ноги у него подкосились, и он снова осел на сей раз коленями прямо в раскисшую от дождя грязь. Обычно двор использовался Иваном для хозяйственных нужд: для колки дров, куры здесь бродили в хорошую погоду — сейчас те не будь дуры все попрятались, нахохлившись, в курятнике — иногда здесь отгружали разные товары. — Князь! Андрей вздрогнул. Этот тон! Горшок очевидно не шутил и не баловался. Что-то его завело в прозвучавшем ранее и теперь он был настроен очень серьезно. Сердце забилось еще сильнее, громко и ощутимо. Андрей старался не обращать на него внимания и не подавать виду. Он вопросительно посмотрел на Горшка, чуть приподняв бровь. — Знаешь его язык? — Смотря на каком языке он говорит. По его виду так просто и не скажешь, а я… — он запнулся, снова поймав взгляд Горшка. Его намерение потянуть время и заговорить того было, кажется, очевидно и не одобряемо. — Да. — Послушай, Горшок, — внезапно вмешался Саша. — Я говорю на их языке гораздо лучше, Андрей не очень… — Будешь переводить, — игнорируя Сашу, бросил Андрею Горшок. Саша вынужден был замолчать. Он нахмурился и встревоженно посмотрел на Андрея. Андрей старательно придавал своему лицу беззаботное выражение. — Хорошо, — кивнул он. — С чего начнем? — Спроси у него, казнил ли он кого-нибудь, пользуясь своим правом? Краем глаза Андрей заметил, какую физиономию состроил Балу. Он его понимал: выбранный Горшком вопрос явно был не из тех, которые ожидаешь услышать первыми. Солдат, услышав немного ломанную и неловкую, но свою родную речь вскинул голову и посмотрел на Андрея вполне осмысленным удивленным взглядом. Как много дает язык! Еще совсем недавно его как-то можно было принять за неразумного только потому, что он не мог и двух слов внятно связать на их языке, а теперь совершенно очевидно было, что он такой же человек и все понимает и чувствует. Он заговорил поспешно, словно боясь, что Андрей резко перестанет его понимать и часть его слов так и пропадет впустую. — Ну? Что он там лопочет? — нетерпеливо поторопил Горшок. Андрей слушал внимательно, не отзываясь на нетерпение Горшка. Ему, чтобы понять этого человека, все-таки требовалось напрячься. Он никогда не был усердным учеником, тот же Сашка с этой задачей в самом деле справился бы лучше. — Говорит, что ему нас жаль. Что мы обрекли себя на вечные страдания. Что-то про Бога. Не совсем понимаю. Говорит, что его светлость нас покарает. Горшок вздохнул. Присел напротив пленного на корточки, заглянул ему в глаза. — Послушай, мой дорогой, — сказал он ему как в самом деле дорогому другу. — Ты мне зубы-то не заговаривай. Ты меня вообще не понимаешь, что ли? Мне твоя эта светлость… — он сплюнул в сторону. Плеваться у него получалось как-то особенно хорошо, наверное, потому что зубы не мешали. — Спроси у него, Князь, то же самое еще раз. Андрей спросил, на этот раз увереннее и четче. И даже добавил от себя просьбу рассказать все, что спрашивают, подобру-поздорову. Сашка смотрел на него внимательно и все еще чуть хмурясь. Кажется, он очень хотел поменяться с ним местами. Андрей бы тоже этого хотел, но он не мог оставить Горшка без своей поддержки. Пленный солдат хмыкнул и послал его. Его ответ Горшок понял еще прежде, чем Андрей его перевел. Он вздохнул, чуть отстранился и с размаху двинул пленнику в челюсть. Голова у того мотнулась, и он, и так не очень надежно сохраняющий равновесие, упал. Горшок тут же подхватил его с земли за воротник камзола, приблизил его лицо к своему. — Ты, сволочь, не понимаешь совсем ничего по-хорошему? Так мы можем и по-другому поговорить. Он отпустил его, так что тот снова рухнул на землю мешком то ли от неожиданности, то ли не в силах себя удержать. Андрей напрягся, понимая, куда все идет, чувствуя, как к горлу снова подступает какая-то муть. Горшок поднялся, подошел к колоде, в которую так и был воткнут кем-то оставленный здесь топор, которым, видно, не так давно подрубали дровишки для растопки. Взял его, взвесил в руке. Андрей сглотнул и окинул взглядом их компанию, надеясь найти в них помощь, чтобы как-то отсрочить то, что собирался сделать Горшок, или найти в них какую-нибудь возможную идею этого избежать. Но помощи от них не было никакой. Саша так и замер с одним и тем же выражением лица, Балу был серьезен, но решителен, Ягоды и Маши почему-то вообще здесь не оказалось, наверное, как умные люди, решили остаться там, в зале, не принимая участия в этом безумии. Гордей смотрел на происходящее с неприятным предвкушением и восторгом. Горшок подкинул на ладони топор, переворачивая его обухом. — Давай так, — сказал он, как-то перевозбужденно блестя глазами. — На каждый твой ответ, который меня не устроит, я буду разбивать тебе что-то. Пальцы, руки, ноги, колени, зубы. Костей у нас много. А говоришь правду, и мы с тобой ладим. Понял меня, да? — Горшок, — встрял Балу. — Ты его по существу спрашивай. Чей он, сколько их, где они, куда движутся, кого ищут, что знают. Вот это все. — Сам знаю, что мне спрашивать, — огрызнулся тот на него. — Давай, Князь, переводи! Еще раз то же самое. Андрей бросил взгляд на Балу. Если перестать трястись и подумать, выходило, что тот был прав. Все, что он перечислил, узнать было куда важнее, чем ударившее Горшку в голову. Андрей вдохнул, выдохнул и уже почти спросил совсем не то, что просил узнать Горшок, но вспомнил о Саше. Тот ведь тоже понимал. С расстановкой проговаривая каждое слово, Андрей спросил: — Кому ты служишь? Он отметил Сашино удивление, а также то, что тот промолчал, не вмешиваясь. Горшок нетерпеливо ожидал слов пленного, чуть ли не приплясывая. Пленный как мог гордо поднял голову. — Я служу его светлости герцогу Визенбергскому. Самому честному и справедливому правителю восточных земель. — Ну? Что он говорит? Андрей помедлил. Еще раз посмотрел на Сашу, теперь уже ничем не показывающего, что что-то идет вразрез с интересами Горшка. — Что никого не трогал. Горшок немного расслабился и опустил топор. — А что он там про Визенберг говорил? — Про законы свои. Что у них так заведено для защиты с такими бумажками ходить, — придумал Андрей на ходу. — А что она по-нашему была написана? — Так то, наверное, потому что по нашей земле шел. — Ты спроси его, что он здесь забыл. Андрей едва заметно выдохнул и расслабился. Пока все шло относительно неплохо. Если так пойдет и дальше, Горшок успокоится, и самого худшего удастся избежать. — Зачем твой герцог тебя сюда отправил? — снова обратился он к солдату. Тот посмотрел на него с каким-то презрением и жалостью, словно Андрей его не пытался спасти, а наоборот надеялся потопить. Андрей всей душой обратил к нему свою мысленную мольбу: ответь хоть что-нибудь длинное, а я уж переведу как надо! — По ваши грешные души. Ну разве можно говорить таким тоном, когда перед тобой стоит вооруженный топором, толком не отвечающий за свои поступки в таком настроении человек! — Он искал нас. Горшок хмыкнул: — Нашел, получается. Один искал? — Нет. — Сколько их? — Много. — Врешь, — Горшок так неожиданно подался вперед и ударил по одному из пальцев на левой руке, которой пленный опирался о землю, что никто ничего не успел ни сделать, ни подумать. Пленный просто вдруг заорал и одернул руку, принявшись ее баюкать. — Сколько их? Андрей сглотнул. Тошнотная муть все также стояла в горле, и сдерживать ее становилось все труднее. Собственная рука на перевязи вдруг заныла, напоминая о себе тупой тукающей болью. Он вдохнул поглубже, прогоняя все лишние мысли из головы, и вдруг понял, что от Горшка резко пахло жгучим страхом. Да ведь он в ужасе! Ну да, их всего шестеро, и если таких вот солдат и правда много… Солдат выплюнул ему ответ полным злобы и едва ли не ненависти тоном. — Он говорит, что их целая армия, что уж точно хватит, чтобы вывести нас и отчистить леса. Андрей не стал переводить ругательства, которыми наградил их озлобленный пленный. По правде он и не знал, как они переводятся, но отчетливо понимал, что ничего хорошего в них не было. — Где они сейчас? Пленный отвечать отказался. Точнее, он сказал, что они идут за ними след в след и жить им осталось недолго. Горшку такой ответ не понравился. Он снова присел перед солдатом, прихлопывая обухом топора легонько по своей ладони. — Где. Твои. Друзья. Сейчас? — спросил он снова, раздельно проговаривая слова. Пленный широко улыбнулся и ответил. — Он говорит, — неуверенно перевел Андрей, — они идут за нами. Говорит, это не составляет труда. — Врет, — вставил Гордей. — Я вас еле нашел. Горшок посмотрел на пленного нечитаемым взглядом. — Балу, — попросил он, — подержи его. — Гаврил, слушай, — не спеша кого-либо держать, проговорил Балу, — они же людям платят. В той грамотке же было сказано. А он, — полный презрения кивок в сторону Гордея, — никому не платил. Горшок поднял на него глаза. — Балу, я что сказал? Балу моргнул и обхватил почти не сопротивляющегося пленного, с силой размыкая его руки. Андрей смотрел на это не в силах отвести глаз. Когда Горшок сломал парню еще один палец, он все-таки моргнул. В голове наконец сделалось очень-очень пусто. — Местные жители помогают им? Князь? Андрей, забывший на какое-то время, что он здесь делает, так и глядел на снова зажавшего пострадавшую руку пленного. Когда Горшок его окликнул, он с непониманием перевел взгляд на него и с трудом сообразил, что от него хотят. Пленный на его вопрос только засмеялся. Смех был искренний и жуткий. Но в конце концов он все-таки нашел в себе силы ответить, а Андрей уж сообразил, что к чему. Да, местные помогали. Да, они были только рады избавиться от довлеющей над ними постоянной опасности, от объедающих их негодяев, от груза ответственности, когда приходилось укрывать их у себя. Угроза казни из-за отказа помогать тоже, конечно, играла свою роль, да и деньги… деньги заработать хотели многие. Нормальные, честные деньги, на которые можно будет нормально купить что-то, что давно хотелось, а не бояться, что за золото, которое ты предлагаешь, тебя могут обвинить в грабеже и разбое. Или в пособничестве тому и другому. Андрей понял это из сбивчивой и путанной речи солдата, вычленив самое главное. Разбойников нигде не любили. Их считали негодяями, приносящими смуту в мирную жизнь, так что помочь тем, кто обещал защитить и освободить было почти благим делом, к тому же приносящим прибыток. Честно говоря, такие настроения были заметны давно, и Андрей совсем не был удивлен, услышав это. Но… Горшок. Как ему-то такое сказать? Горшок искренне считал, что все, что они делают, вот настоящее благое дело. Еще он верил людям. Верил всем без разбору, не умея делить на два все, что те говорят. И ненавидел, очень больно воспринимал предательства. А когда был на грани из-за чего-то, что уже причинило ему боль, становился очень нервным. Мог необузданно сорваться, по-детски желая выместить свои чувства на том, что послужило последней каплей. Андрей затормозил, подбирая слова, в кои-то веки не зная, с чего начать и как сказать, но на помощь ему, к счастью, пришел уставший молчать Саша. Саша, которому вечно до всего было дело и который иногда этим раздражал, очень кстати в этот раз влез, куда его не просили. Он пересказал Горшку то, что сказал пленник. Горшок выслушал его хмурясь, а затем посмотрел на Андрея: — Это правда? Андрей кивнул. На какое-то время Горшок пораженно замолчал. Это было именно пораженное молчание, хотя его легко можно было спутать со стороны с молчанием закипающим, когда человек вот-вот готов взорваться и кинуться с кулаками. Впрочем, у Горшка такие вещи всегда стояли рядом. Вот и теперь внимательно наблюдавший за ним Андрей заметил, как дрожали его руки, как крепче тот перехватил топор до побелевших пальцев, словно у него свело руку. — Врешь ты все, — сказал он четко и спокойно. А затем это спокойстве кончилось. Он весь пришел в движение, казалось, энергия в нем поднялась откуда-то со дна, готовая выплеснуться, требующая, чтобы ей дали выход. — Никто бы так не сделал, слышишь? — почти крикнул он пленному в лицо. — Нас уважают тут, понимаешь это? Знаешь, что такое уважение? Это не страх, нет-нет, это главная ваша ошибка, ну, всех вас, кто стоит у руля. Пугать неправильно, надо, чтобы тебя уважали, понимаешь? Любили там. Когда это, никто не станет предавать, никто не станет убивать просто так, ты понимаешь?! Последнее слово он прокричал гораздо громче, чем все до этого. Снова схватил пленника за воротник камзола и ударил наотмашь. В руке у него все еще был зажат топор. Голова у парня дернулась, на скуле, куда пришелся удар, лопнула кожа, потекла кровь. — Только совсем больные ублюдки, нелюди будут желать нам смерти! — продолжал Горшок, нанося новые удары. С каждым новым ударом Андрею хотелось вжать голову в плечи, отвернуться. — Только они будут убивать просто так! Но их за это самих надо! Я сам всех!.. Никому не позволю трогать моих друзей, понимаешь меня? Никто не будет убивать моих друзей просто так! Он все продолжал избиение, выкрикивая что-то еще грозное и почти бессвязное. Совсем скоро лицо человека, еще совсем недавно бывшего просто избитым, но относительно целым пленным, превратилось в месиво. Балу, отскочивший в момент, когда взбесившийся Горшок принялся мутузить этого человека, скоро опомнился и, обогнув друга по дуге, со спины попытался его оттащить. Саша, до этого замерший растерянной статуей, отмер и поспешил ему на помощь. Вдвоем они сумели придушить и оттащить Горшка в сторону. Тот в их руках обмяк, только дышал как выброшенная на берег рыба. Андрей посмотрел на то, что еще недавно было человеческим лицом. Оно все было багровое, разбитое в мясо, в том месте, где должен был быть рот — или нос? — вздувались кровавые пузыри. Когда один из них лопнул и больше ни один не появился, Андрей понял, что больше не может сдерживать стоявшую у горла тошноту.

***

Проблемы надо было решать, поэтому разбойники остались на заднем дворе обсудить, что им делать. Позвали Ягоду, без которого их маленькое собрание нечестно было бы проводить, но Машу не пустили, потому что нечего ей было смотреть на тело убитого солдата. С ним тоже что-то надо было делать, ведь если захоронить своих товарищей у них получилось, потому что деревенские знали о нападении оборотня и в целом сопереживали, поэтому помогли с погребением, то объяснить случившееся здесь с этим человеком не было возможности. Горшок, выпустивший на нем свой пар, теперь не то что успокоился — обмяк сломанной куклой, осев на колоду, в которую ранее был воткнут злополучный топор, и уставился на убитого со смесью ужаса, сожаления и тоски. Толку от него в таком состоянии не было почти никакого. Поэтому решать что-то нужно было всем вместе и вместе же искать выход из положения. Проблем было несколько. Во-первых, конечно же, тело. Во-первых не потому что это было самое важное, а потому что проблема эта была самой насущной. Никто не знал, как сделать так, чтобы этим не привлекать лишнего внимания и не нагонять лишнего страху. С этим, как ни странно, вызвался помочь Гордей. Он сказал, что пригонит свою телегу сюда, тело можно будет на нее погрузить, и он его увезет подальше. «И можешь не возвращаться», — так и читалось во взгляде Балу, которым тот одарил его на это предложение. Всех устроил такой план, поэтому скоро Гордей скрылся в здании, и про него на время забыли. С убитым все было решено, и хотя бы это немного успокоило. Но оставались еще во-вторых и в-третьих, куда более важные. Что, например, им делать с высланной вслед за ними армией? Вряд ли, конечно, то была на самом деле армия, потому что в таких ситуациях людям свойственно приврать, что наверняка солдат и сделал, и скорее всего за ними шел просто хороший такой отряд, но сути дела это не меняло. За ними шли, их искали и, судя по всему, довольно успешно. Люди их выдавали, а значит, укрыться им негде. Это-то было в-третьих. Деревенские, на которых во многом они привыкли опираться, выдавали их. Это казалось худшим из всего, что могло случиться. В нынешнем положении, когда от всей банды осталась едва ли половина, когда они еще не успели опомниться от потери, все, что они могли, это укрываться и прятаться, и если нет возможности делать это по деревням, то… то как им быть? Получалось, что даже здесь, в Белом Ключе они были в опасности. Пока оставшиеся от некогда лихой банды разбойники были заняты обсуждением этих вопросов, Гордей вернулся в главный зал постоялого двора, не спеша за своей телегой. Огляделся, не увидел того, что искал, и двинулся дальше. У Гордея был план, возникший в голове спонтанно, пока он наблюдал, как Горшок забивает того парня. Гордей очень надеялся, что у него все получится, и истерзанные тревогами и настигшими их проблемами бывшие товарищи не скоро заметят то, что он сделал. То, а вернее та, кого он искал обнаружилась на улице, со стороны главного входа. Кажется, она намеревалась обойти здание кругом и все-таки присоединиться к собранию своих товарищей пусть не через дверь, которую перед ее носом захлопнули, не пропустив ее никуда, но окольными путями. Но по дороге наткнулась на оставленную им прямо перед входом телегу и с вороватым любопытством исследовала ее содержимое, пока хозяина нет рядом. Бешенство начало вскипать внутри Гордея, ведь он ненавидел, когда его вещи трогали, и пусть фактически телега не принадлежала ему изначально, он ее своей сделал. Он всегда делал своим то, что ему нравилось. И за свое имел привычку заступаться. Но сейчас он поспешил задавить в себе это чувство, потому что оно немного мешало пришедшей ему в голову идее. — Интересно, что же такого я там прячу? — спросил он. Его вопрос заставил девушку вздрогнуть и отпрянуть от борта, через который она пыталась заглянуть. Несмотря на первый испуг, она вскинула голову с вызовом, вызвавшим у Гордея усмешку. — Интересно, кого еще ты мог привезти. А она сильно изменилась. Он помнил шуганную девчонку, которую зажал в ее же доме и которая в слезах, словно он ее мучил, убежала потом искать заступничества у кого-то другого. Нынешняя она, пожалуй, ударила бы сама. Он подошел ближе, с удовольствием отметив, как она шарахнулась в сторону. Он был спокоен и рад, ему даже не пришлось ничего делать, все само шло к нему в руки. — Можешь посмотреть, — сказал он, откинув полотно, прикрывавшее содержимое телеги. — Тут только мои инструменты. Девушка робко подошла ближе, кидая на него осторожные взгляды. Он стоял спокойно и ровно ей улыбался, что, видимо, ее успокоило, и она снова заглянула через борт. Этим он тут же воспользовался, ударив ее ниже затылка, с задней стороны шеи. Она потеряла равновесие, начав заваливаться, но он перехватил ее, ловко вытащив все из той же телеги что-то острое. Впрочем, там не было ничего тупого: пилы, ножи, клинки… он затачивал все с тщательностью хорошего хозяина. Гордей пырнул девушку, стараясь не задеть какую-нибудь сильно кровоточащую жилу, но задеть важные органы: лишняя кровь ему была ни к чему, как и жизнь девушки. Это из-за нее он лишился всего, что у него было! Это из-за нее он был вынужден скитаться тут и там, перебиваясь чем придется, когда мог бы в это время заниматься любимым делом, сладко вкушая его плоды у костра в лесу! О, он долго лелеял мечту отплатить ей и им всем той же монетой, что и они ему. И вот когда до него дошли слухи, что старый атаман мертв, что теперь в лесу властвует кто-то новый, молодой, он понял, что это его шанс. Он был уверен, что молодняк никогда не сравнится с Когтем, каким бы талантливым ни был. И он не ошибся: эмоциональный и слабый Горшок — лучшее, что у них нашлось! Это было даже смешно. Таких кутят было даже жаль топить. Он подхватил обмякшую девушку на руки. Она все еще была красива, пожалуй, даже сделалась только красивее. Кровь отливала от ее лица, делая его бледным. Он поднял ее потяжелевшее тело, из которого стремительно утекала жизнь и переложил через борт на жесткое ложе из всевозможных клинков. Провел ладонью по ее побледневшей щеке. — Ты теперь моя, — сказал как-то лихорадочно. Мысль о том, что он отобрал ее у этих самоуверенных юнцов, с которым она шлялась, приятно грела. Кому-то из них она точно дорога, кто-то точно ощутит потерю. — Эй! — окликнул его смутно знакомый голос. Гордей слишком давно не общался с бывшими товарищами близко, чтобы быстро вспомнить, кто это. Он аккуратно прикрыл девушку полотном и обернулся как раз вовремя: тот самый светловолосый мальчишка, который обломал ему всю малину в прошлый раз, этот Балу, поспешно направлялся к нему. — Что ты там прячешь? Балу терзала смутная тревога с того момента, как Гордей ушел, как он сказал, за телегой. Балу ему не доверял, ему казалось, уж от этого человека следует ожидать какой-то подлости. И если остальные были озабочены другими вещами, Балу все не мог избавиться от терзавшей его тревоги. Поэтому в конце концов он решил пойти за Гордеем следом. Он сказал друзьям, что чуть поторопит того, а заодно присмотрит, чтобы все было хорошо. Но тревога сделалась сильнее, когда он не увидел в зале Маши, и теперь он был здесь, а Маши нигде не было видно, и Гордей что-то скрывал. Балу подошел к Гордею ближе, обнажив кинжал. — Показывай давай, что прятал. — Да ты что? — улыбнулся тот, словно не верил, что ему не доверяют. — Я просто место подготавливал, куда тело класть. — Подготовишь еще раз. Показывай давай, что там у тебя. Гордей оценивающе оглядел угрожавшего ему парня. Оружие у того было острым, этого не отнять, но во всем остальном… Гордей был уверен, что скрутит этого недоумка в два счета. Можно даже так же, как и его подружку. Но Балу подходить ближе не хотел и не собирался. Что-то внутри, что можно было назвать шестым чувством или чуйкой, вопило, чтобы он был осторожен. Чтобы он ожидал подвоха. И он его ожидал. Он не собирался ни подставлять жизненно важные места, ни поворачиваться спиной. Не терять бдительности! Гордей поджал губы. С этим юнцом, похоже, придется сложнее, чем с девчонкой. Как назло, та, по всей видимости еще живая, выбрала этот момент, чтобы пошевелиться и издать стон. Кажется, она пыталась позвать своего дружка. Тот, конечно же, услышал. Кинул быстрый взгляд и крикнул, теряя самообладание: — Что там у тебя?! Показывай! Это-то Гордею и было надо. Когда мальчишки теряют самообладание, их легче всего задеть. Вместо того, чтобы послушаться, он нырнул вперед, выхватив с телеги еще что-то острое, и не глядя, что это, попытался этим острием задеть парня. Тот отбил удар в последнюю секунду, вильнул чуть в сторону и попытался нанести свой, но так как его одолевали эмоции, ему это удалось куда хуже. Гордей ловко блокировал его выпад и ударил снова. Острие задело рубаху и рассекло ее. Балу отпрыгнул назад, то и дело поглядывая на телегу. — Маша! — крикнул он. — Это ты там? Если это ты, скажи что-нибудь! Что он с тобой сделал? С телеги снова донеслись какие-то звуки. Полотно зашевелилось, словно кто-то пытался его стянуть изнутри. Этого мальчишке оказалось достаточно. — Ах ты, ублюдок! — прорычал он. Его злость приятно грела Гордея. Она говорила: все так, как ты хотел! Ты сумел досадить своим обидчикам, сумел показать им их место! Еще если помнить, что их всех ждало дальше… Пленного он взял совсем не так, как рассказал им. Эти олухи даже не подумали не поверить его истории, особенно, когда он предоставил им то письмецо. Письмо в самом деле составляли с расчетом, что кто-то может что-то знать еще такого о разбойниках, что не было известно раньше, или как-то поможет найти их быстрее, чем с помощью Гордея. Но местные жители в большинстве своем особо помочь ничем не могли, ничего не зная. Однако Гордея это не расстроило, он и сам мог их найти по малейшим приметам, которые отлично знал еще с тех пор, когда сам ходил в банде. Гордей вызвался встреченному им отряду, возглавляемому аж самим князем, в провожатые добровольно. Он сказал, что пойдет вперед и будет разведывать обстановку и оставлять особые приметы и послания, куда двигаться дальше. Ему, конечно же, не особо поверили и прикрепили сопровождающего, который бы делал это вместо него, пока он отыскивал дальнейший путь. Гордей вел себя хорошо с ним до самого Белого Ключа. У него не было мысли изначально нападать на него, брать в плен или что-то такое, он намеревался просто натравить князя с его свитой на бывших товарищей, отомстив чужими руками. Но когда до Белого Ключа оставалось недалеко, и они остановились на ночевку в ближайшем лесу, Гордей сходил на разведку, оставив доверчивого чужеземца у костра. Гордей знал, что деревня рядом, и думал сходить посмотреть, что там происходит, чтобы быть готовым заранее, но когда вышел к ней, сообразил сразу две вещи: разбойники, которых они так долго искали, здесь, и у них происходит что-то из ряда вон. В деревне была какая-то суматоха, кого-то убили, горели огни, кто-то кричал. Гордей понаблюдал за этим издалека и стал думать. Тогда-то он и решил поступить так, как поступил. Парень, оставленный им у костра, не ожидал от него подвоха, поэтому одолеть его получилось быстро. Гордей выждал какое-то время, не зная, закончилась ли та суматоха в деревне, и, когда решил, что закончилась, двинулся в путь. Так что ему не было нужды самолично искать способ причинять им вред. Очень скоро это сделают за него. И думать об этом было приятно. Это придавало ему уверенности, делало его сильнее. Балу, напротив, был подточен всеми последними событиями. Он еще не успел отойти от гибели друзей, у него на глазах только что другой друг ни за что заколотил человека, а любимая девушка, возможно, находилась в большой опасности прямо сейчас. Балу все еще держался только на силе воли. Но тем не менее что-то все-таки случилось необъяснимое в их столкновении. Когда разозленный, находящийся близко к отчаянию от навалившихся разом бед Балу налетел на довольного всем Гордея, тот внезапно не смог так легко, как думал, ему противостоять. Все, что его поддерживало — довольство и знание, что все сложится по его, а вот Балу двигался, подпитываемый бешенством, накопившейся усталостью и задавливаемыми ранее тревогами. Его вело, он почти не чувствовал царапин и прочего. Он дрался за по-настоящему свое. А угрожавшего гада попросту хотел задавить. За Гордеем же оставалась мысль: уйти, сбежать, если что-то не получится. Ему не было нужды отстаивать свое до последнего. Поэтому он неожиданно для самого себя уступил мальчишке, к которому относился с таким презрением. Этот мальчишка сумел его одолеть. Он с большим удивлением ощутил, как его же собственным излюбленным образом в бок его воткнулось что-то острое, и парень после этого буквально отшвырнул его со своей дороги. К большому счастью для Гордея, для Балу сейчас куда большее значение имело содержимое телеги. Балу поспешно откинул полотно, прикрывавшее девушку, тихо охнул, выругался и мягко взял Машу на руки. Затем, даже не глядя в сторону Гордея, поспешно скрылся внутри постоялого двора. Гордей негромко засмеялся такому поведению, зажимая полученную рану: он свое дело сделал, даже если сейчас ему не повезло, никто из этих дураков уже не спасется тоже. Балу устроил Машу на первой попавшейся лавке внутри дома. Она тяжело дышала, рука ее так и была зажата на невынутом из ее тела ноже. Балу развил вокруг нее бурную деятельность: позвал парней, в особенности Ренегата, немного разбиравшегося во всяких лекарских штуках, начитавшегося умных книжек, заставил его осмотреть ее и что-нибудь сделать. Обрывисто рассказал остальным, что случилось, увидел, как Князь с Ягодой метнулись на улицу. Горшок опустился рядом с ним, потерянно глядя на Машу. Балу не стал его гнать, он его вообще почти не замечал. Все внимание было сосредоточено на Ренегате, которого он мысленно пообещал перестать звать так, если у него получится Маше помочь. У него не получилось. Маша умерла через час. Все это время Балу был рядом, однако его присутствие было для нее таким же бесполезным, как лекарские умения Ренегата. Эта сволочь Гордей задел что-то в ней такое, что никак не получалось залечить снаружи. Это что-то можно было бы излечить разве что чудом, а чудеса творить они не умели. Гордей, которого Князь с Ягодой нашли там же, где Балу его оставил, отпинали и притащили сюда же ждать, что же будет с Машей, издал какой-то звук, нечто среднее между фырканьем и хмыканьем, когда Ренегат беспомощно озвучил ее смерть. — Ничего, скоро вы с ней встретитесь, — пообещал он хрипло. Несмотря на побои и ранение, схожее с ее, он был не просто жив, но еще и, кажется, неплохо себя чувствовал. — Княжеские солдаты идут за вами попятам, уж я об этом позаботился. Они вас развесят, там и свидитесь. Горшок встал. Балу уставши, уже ничего не испытывая наблюдавший и слушавший окружающих, безучастно посмотрел на него. Никакие слова Гордея уже не задевали его, не так сильно, как Маша. Маша, которой больше не было. Горшок увел — точнее, почти уволок — Гордея на задний двор, туда же, где еще недавно они устроили допрос. Вернулся он скоро с совершенно деревянным лицом. Прошел мимо, к Гордеевской телеге на улице. Та все-таки им понадобилась, но не для одного, а, судя по всему, для двух тел. Балу не почувствовал по этому поводу ничего.