Любовь слепа

Мягкий звук щелчка — экран загорается, освещая комнату холодным слабым светом. Звук щелчка — свечение пропадает, погружая Энджела в темноту. Щелчок — он подносит экран почти к самому лицу. Отдаляет. Двойным нажатием пальцев увеличивает шрифт, делая тот настолько огромным насколько возможно. Стоит едва только подушечке соскользнуть — текст снова возвращается к своему милипиздрическому состоянию. И весь плывёт-плывёт, не позволяя разобрать и слова. Энджел выдыхает тяжело, роняя гаджет на кровать. Снова находит кнопку, окуная себя во тьму. Перед глазами плавает пятно, широкая ярко-красная полоса. Щёлк. С таким же звуком пустой магазин автомата лязгает. Сообщает, что патроны кончились. Война с собой проиграна. Всё кончено. Что-то в груди трещит и обваливается, погребая под руинами напускную невозмутимость и остатки трезвого разума. Его окружает тишина, он в комнате один, не считая ползущего и толкающего его пятачком в бок Наггетса. Энджел ненавидит одиночество. Оно напоминает о больших, пугающих глазах и широкой, клыкастой улыбке Валентино. О цепи на собственной шее, тянущейся из всех углов. В одиночестве он как никогда слышит голос сутенёра, сообщающий и так очевидные вещи. Энтони ненавидит одиночество. Оно напоминает о голых четырёх стенах наркопритона и жёстком отходняке. Напоминает о собственной слабости, о днях, когда он преисполнялся агрессивной решимости привести себя в чувства, клялся — вслух и про себя, — что вот, завтра, он станет нормальным человеком и покинет эти стены, уйдёт навсегда. Напоминало беспощадно о том, что с наступлением ночи всё его рвение куда-то испарялось, и он снова плёлся за очередной дозой, снова в знакомые стены, где проводил время до самого утра, валяясь на тонком матрасе в кайфе. И Энтони, и Энджел одинаково ненавидят одиночество. Оно заставляет остаться наедине с собой; заставляет то кричать в подушку громкие обвинения, то тихо ронять в неё свои слабости, о которых никто и никогда не узнает. То просто лёжа на матрасе приходить к пониманию, что не имеешь и малейшего понятия, что теперь делать. Им лучше с Хаском. Бармена частенько можно найти поздно ночью за баром — он и собутыльник, и слушатель. И лишь иногда советчик, хоть и дерьмовый, что удивительно. С ним и его алкоголем можно забыться, что делает чуточку, но легче. Но теперь… Теперь сам бармен является проблемой. Это он запустил необратимый процесс, он обрёк их на губительные переживания, он заставил испытывать все те эмоции, которые паук давно и отчаянно пытался задушить в себе. Всё же было нормально, их недоотношения были на одном и том же уровне: Энджел домогался, Хаск рычал в ответ. Никаких сдвигов. Отчего же в один момент всё переменилось-то так?! Каждая будто бы сворованная минута превращается в час, а после перерастает и в день, и неделю. Зрение катится в пизду на всех скоростях, замазывая окружающую действительность сизым дымом, в котором даже предметы — не то что какие-то буквы, как раньше — расплываются и двоятся. Энджел заказывает в Lucimaster глазные капли — первое время он сомневается, что чёрная, как смоль жидкость с запахом тухлых яиц может хоть как-то помочь, но выбора не остаётся, что бесит. Демонов с очками — тех, которые применяют их по назначению — немного, а он слишком заметная личность, чтобы светиться. Да и что-то подсказывает пауку, что очки он не будет успевать проносить и дня, как уже придётся идти за новой парой — зрение действительно не просто убегало от него, оно летело, словно выпущенная из пистолета пуля. Мир расползается в глазах, а потом, в одно утро, и вовсе теряет форму, принимаясь плясать на его костях безликим месивом, силуэтами постояльцев — теперь Энджел отличает их по преобладающим цветам. Чисто красный — Аластор. Красный и белый — Чарли. Много белого — Вэгги. С Пентиусом и Хаском уже труднее; первый в принципе зачастую сливается с обстановкой, если капюшон не топорщит. А второй… И сам нередко его теперь путает с Вэгги. Что уж говорить о грешниках на работе? Хотя их Даст и до этого толком не запоминал. Массовка, есть массовка. Там теперь важен лишь высокий красный силуэт с небольшим количеством белого — Валентино. Теперь Энджел начинает разбирать тысячу тональностей в голосах, а по дуновению воздуха может определить, куда кто поворачивается — он не стал слышать лучше, но однозначно больше. Паук слышит пространство вокруг себя, запахи теперь дают больше информации, а чужие прикосновения — эмоций. Даже банальные взгляды он чувствует как нечто физическое! Очередная порнуха с его участием бьёт все рекорды — ему даже притворяться и имитировать страх-возбуждение не нужно. Но теперь, чем больше времени занимают съёмки, тем больше он ощущает себя грязным, запятнанным и отвратительным. После сессий он всё чаще зависает в ванной, трёт себя едва не часами мочалкой с мылом — и даже тут потерпели изменения: в предпочтениях теперь исключительно жидкое, потому что твёрдое, если улетает, хрен он его нащупывает, потому что, сука, то сливается с керамикой — стоя под кипятком в душе, но никогда больше он не чувствовал себя по настоящему «чистым». Чужие прикосновения, прошенные и не очень, горят на коже клеймом, пестрят неоновыми отпечатками под веками, зудят — тут, тут и тут, а ещё вот здесь и много вон там, а вот эти можно скрыть под пиджаком и перчатками, раз вода не помогает. И тем не менее, он всё ещё не оставляет попыток отмыться окончательно. Гигиена, по правилам отеля, в любом случае необходима, и даже то, что он делал это с очевидно другой целью и явно перебарщивал, не имело особого значения. Каждый день, каждая проблема капают в чашу терпения: одна за другой ударяются об дно с противным звуком, грозясь перелиться через край. Энджел потирает глаза кулаками, неловко двигается по собственной комнате, лезет за кассетой, на которой его лучший фильм записан. Вот только даже понять не может, ту ли он запись держит. Бесит. Он плюёт и так же со скоростью улитки идёт вниз с тем, что нашарил. Каждый фильм с его участием — шедевр, он у любых демонов вызывает стояки прям на улице, заставляя их желать о хотя бы одной ночи с ним. Энджелу похуй, что девочки не видят, пускай наслаждаются звуками — даже те вполне неплохо могут разыграть воображение. Он по себе знает и дело тут не в том, что он сам уже слепой, как крот — просто фетиши Валентино давали уже такую практику. Разъём кассетника сливается, толком не попасть, заставляя повозиться, а когда удаётся — оказывается, что вставил не той стороной. И видос, которым он хотел похвастаться, едва включается, с первых звуков заставляет понять, что кассета всё же не та. Бесит. И Хаск, который решает придраться к нереалистичности допроса тоже бесит. Порнуха не для того снимается, чтобы быть достоверной в некоторых аспектах, она блять создана для дрочки! Энджел рычит на кота, когда тот смеет принижать его труд и заявлять, что видит всего насквозь — и это при условии, что слепнут-то они одновременно! Даст сжимает зубы, впитывает в себя каждую чужую эмоцию. Бармен буквально ошпаривает его всеми оттенками отвращения, возводя их в тройную степень. А последние слова про фальшивость добивают окончательно. Забираются прямо в душу и крушат всё вокруг. Ломают то, что и без того сломано. Энджел чувствует слишком много всего и с этим очень сложно справляться, но он упорно продолжает с гордостью играть свою роль, надевая всё новые маски. Будто нет особой чуйки у Чарли и Вэгги, что позволяет им всё замечать. Паук отбивается от чужих слов, хочет укусить побольнее, ударить; словно ослеплённая змея пытается впрыснуть свой яд хоть куда-нибудь, лишь бы только ему самому не было так больно, и лишь знакомая мелодия прерывает его. Рингтон специальный, позволяет быстро понять, что звонит Валентино. А Вал ждать не любит. Даст торопливо отходит на некоторое расстояние от демонов, свайпая по зелёному значку ответа. Трубку поднимает, выслушивая поток брани за опоздание на съемки. Отвечает ему нервно, по итогу понимая, что должен уйти сейчас. Нет, не так. Прямо сейчас, не медля. Натягивает на лицо непринуждённую улыбку — врёт про то, что нужен для экстренной съёмки. — Ну конечно, — голосом полного сарказма отвечает ему Хаск и паук не выдерживает. Разворачивается резко, выпаливая. — Знаешь что, пошёл ты! Мне похуй, что думает обо мне какой-то алкаш, который даже базу про соулмейтов не знает! Так что шёл бы ты в ту клетку, из которой выполз, порнокритик! Своей цели он добивается: Хаск сжимается весь, щеря пасть. Спину ощутимо покалывает от его взгляда, когда он уходит. Впивается эмоциями злости, как осколками, и оставляет невыносимые шрамы, что болят и гниют заживо, пока двери не разделяют их с негромким хлопком. На студии Энджел собирает ногами все пороги — каждое даже маленькое препятствие, смех сквозь слёзы — улыбается виновато красно-белому длинному силуэту сутенёра, когда тот рычит на него, поторапливая. Ещё один безликий силуэт всовывает в руки кучу бумажек — Даст даже не пытается вчитываться. Уходит в гримёрную, срывая одежду и кутаясь в ярко розовое пятно, являющееся халатом — пиздец как повезло, что не надо никаких нарядов, он бы возился с ними вечность — закапывает глаза чернильной смесью, длинно шипя сквозь зубы, когда склеру жечь и щипать начинает безумно. Слёзы оставляют разводы на щеках, тщетно пытаясь вывести собой проклятую кислоту, которая, казалось, разъедала глазные яблоки изнутри. Энджел вытирает остатки средства с щёк, утыкается в сценарий по пути обратно — кого играет, с кем работает, — сталкивается нечаянно с безликой чёрной тенью, рыча на него. Валентино не любит ждать, помните? Так, сценарий порнушки простой. Лежал, спал, пришли грабители, выебали. Конец! Вкусно, складно, только разработать себя забыл — а похуй. Назад в любом случае уже не повернёшь. А так даже реалистичность будет, хотя он все равно будет звать «папочку». Всё уже готово к съемкам, а чёрное пятно, в которое он въебался, оказалось ничем иным как Трэвисом. Он ёбаный новый оператор. Впрочем, не похуй ли? Паук забирается на двуспальную кровать, опускается и растягивается на шелковистых простынях, вытягиваясь во всю длину, как кот, которому достались все сливки. Хлопает глазками, пытаясь убрать таким образом остатки дискомфорта от капель, но делает это так, что больше похоже на неуловимые сигналы «выеби меня» азбукой морзе, отчего эмоции Валентино колются довольством. И едва раздается «мотор» Энджел прячется под одеялом, морально готовясь к новой игре в четыре члена. Дверь распахивается, он тут же принимает сидячее положение, прижимая одеяло защитно и строя самую испуганную мордашку, какую только может. Повторяет строчки из сценария, делая голос пошлый-пошлый, с лёгкостью позволяет себя на спину уложить и ноги на бедра чужие закинуть. И пока бык пристраивается поудобнее, чтобы начать трахать, Энджел на подушки откидывается, бегая взглядом по грешнику и комнате — фокус глаз не удерживается ни на чём, контуры плывут и размываются. Раздражают слезящиеся, почему-то по-разному видящие глаза — блять, капли теряют свой эффект похоже. Или связь эта ебаная слишком далеко уже зашла, что они просто бессильны. Он смотрит вдаль на дверь и замечает нечто белое с красным, отчётливо не являющееся Валентино. Картинка восстанавливает чёткость и Энджела в холодный пот бросает. — Чарли?.. — против воли вырывается из глотки. Когда вместо принцессы отвечает бык, паук морщится, сталкивая того с себя и кровати разом. Встаёт как можно скорее, путается в рукавах халата, спеша дойти до дочери Люцифера раньше, чем сутенёр её бы заметил. Девушка переводит взгляд слепых глаз с демона на демона, склоняет голову с интересом к плечу, пока прямо перед её носом адская гончая лифчик снимает. Уходит чуть в сторону, но натыкается на новых грешников, что смазывают маслом очередного актёра. И краснеет невинно, будто на самом деле видит всё это непотребство. Совсем как тогда, в БДСМ клубе. — Какого хуя ты тут забыла? — шепчет нервно паук, хватая её за запястье. — Я принцесса ада, Энджел. И я иду, куда пожелаю! — незнакомым голосом заявляют ему в ответ, вырываясь из хватки. Но Морнингстар тут же смягчается, возвращаясь к нему обратно, — я хочу выпросить тебе время для отеля, где твой босс? Ох, святое дерьмо! Нет-нет-нет! Паук обратно её к выходу разворачивает, выдворить пытается едва не ласково, потому что… Ну. Это Чарли. Она глупенькая, наивная. Её задеть так же легко, как и ребёнка. — Подожди меня пока я не закончу работать. Я обещаю, мы все обсудим, но сейчас прошу, уйди! — тараторит, всеми парами рук подгоняя за дверь, но спину уже привычно обжигает от чужого взгляда. Воздух колышет шерсть, заставляя ту встать дыбом. Энджел замолкает, широко распахнув глаза, ещё до того, как слышит голос босса. — А-а, Ваше Высочество. Добро пожаловать в мою скромную обитель секса. Чем могу помочь? Даст одним движением руки мотылька оказывается за его спиной, с ужасом пытаясь наблюдать за тем, что он делает, несмотря на плывущую действительность. А делает босс то же, что и всегда — пытается вербовать любого, кого считает достаточно хорошеньким и кто может приносить прибыль. Чарли Валентино лишь бесит. Но он позволяет ей «радушно» остаться, после короткого разговора. Энджел с заминкой, но всё же возвращается на кровать. Звучит «мотор» и его снова заваливают на простыню. Чарли в упор не замечает того, что все блять трудятся — и лезет к демону, держащему микрофон. Кадр безвозвратно испорчен, всё останавливается. Вал закипает и Энджел передёргивает плечами. Новая попытка. Чарли лезет не в своё дело, пытаясь дать совет и спотыкается об провода — ёбаный в рот, где хвалебная ловкость соулмейтов? — и всё воспламеняется. Актёры разбегаются, а Энджел в ужасе жмётся к изголовью кровати. Не столько от огня, сколько от осознания, что вот сейчас терпение босса лопнет. Даже Будда терпит лишь до трёх раз, а Валентино даже и близко не похож на него. И он не будет столь щадящим по отношению к нему, как тот же Аластор к Пентиусу. — Боже, мне очень жаль! — лепечет Чарли, когда всё пламя исчезает с одного взмаха крыльями мотылька. — я всё уберу! — Не забивайте свою белокурую головку, у нас для этого персонал есть. — В голосе Вала ни намёка на недовольство или раздражение, и от этого только страшнее. — Энджел, кексик, отойдем-ка с тобой в костюмерную на минутку. Тело пробивает мелкая дрожь, сердце заходится в груди. Интонация и тон голоса, несмотря на широкую улыбку и прищуренные глаза, дают понять — смерть близко, как никогда. Паук даже не думает и слова против сказать, послушно следуя за мужчиной. — Вал, я… — пытается он, когда за спиной дверь захлопывается с грохотом. — я не знал, что… — Удар обжигает щёку, заставляя прикусить язык. — Вал, я! Энджел руками прикрывается, когда его за воротник хватают с силой притягивая к себе. — Ты действительно думал, что я позволю, чтобы люциферский недоносок защищал тебя? — не растрачиваясь на хождение вокруг да около, сразу шипят ему в лицо. Спинка стула больно впивается куда-то пониже лопаток, когда его откидывают точно тряпичную куклу. Энджел прячется за мебелью, точно пытаясь удержать дистанцию, но знает, что идея обречена на провал. Он пытается снова что-то сказать в своё оправдание, что не знал он, что Морнингстар поедет следом, испуганно пятясь, когда Валентино опасно надвигается, рывком лишая преграды, разделяющей их, оттесняя к стене, блокируя варианты отхода, пока дым ловко сковывает руки за спиной. — Ты притащил её сюда, чтобы защититься… Защититься от меня? — ноги отрываются от пола, комната совершает сальто, а последующая волна боли пробегает по всем позвонкам разом, вышибая весь воздух из груди. — она пришла вытащить тебя с работы? — Нет, нет! Вал, я! Н-нет! — Даст хрипит, с трудом удерживая глаза открытыми, барахтается, хватаясь за чужие руки, пытается ослабить давление и открыть доступ к кислороду, когда босс его душить начинает. Он выгибается и бьётся ногами, ища опору, хоть какое-то подобие контроля. Но, естественно, никто и не думает давать ему такой роскоши — новый удар отправляет уже на пол, с которого он даже не пытается подняться, лишь судорожно хватая ртом воздух. Он был проигравшим в этом противостоянии с самого начала, полностью отданный на милость Валентино, что тот и подтверждает следующими словами. — Ты знаешь, что она бессильна. — дым в форме цепей оказывается на шее, вздёргивая и заставляя повиснуть. Энджелу просто хочется разрыдаться, когда перед глазами всплывает знакомый контракт. Капли всё ещё действовали, но ему и зрение не нужно было бы, чтобы знать, что там написано. Знать, что в конце стоит подпись с его именем и сердечком, что тогда ещё казалось ему забавным. Энджел хочет рыдать — и он понятия не имеет, что сдерживает его от этого. — Ты моя собственность! Или уже забыл об этом? — Нет… — паук жмурится, лишь бы не видеть собственного отражения в зеркале. Отвечает послушно на следующие вопросы, когда босс заставляет вспоминать, что на площадке он просто не имеет права отказать тому в чём-либо. Сердце в груди бешено колотится, а страх заставляет перестать дышать из-за чего ответы вылетают поверхностными. Единственное, чего сейчас хочется — чтобы всё это просто закончилось. Но внезапно тема касается Чарли, и Энджел просто не может ответить утвердительно, заставляя босса повторить, в раздражении грубо царапая щёку когтем, когда он наперекор предпринимает очередную попытку сгладить углы — принцесса глупенькая, она вечно вляпывается, он выгонит её с площадки — он с самого начала только и пытался, что выдворить её! — выпросить милость, лишь бы Валентино не трогал её. Это же он виноват, по правде, бросил сгоряча, что пока босс не исправится, всё напрасно. Он же не знал, что она это всерьёз воспримет! — Я убивал сучек, как ты, и за менее дерьмовый нрав! — снова поднимая его в воздух за воротник, шипит мотылёк. — Тебе повезло, что ты приносишь доход! Сейчас ты от неё избавишься, а потом будешь сниматься всю ночь, ясно? Тело снова летит в сторону туалетного столика, заставляя схватиться всеми руками за поверхность лишь бы не долбануться головой и удержаться на ногах. Энджел прижимается к мебели спиной, дрожа всем телом, выдавливает из себя еле слышное: — Да, Вал. Теснится боком к двери, приоткрывая ту, но его снова под руку грубо хватают, вытаскивая на всеобщее обозрение. Протаскивают мимо актёров, кидая мордой в кровать, попутно раздавая указания о пересъёмке кадра. Чарли едва не принимает полную демоническую форму от ярости, пытается едва ли не напасть на сутенёра, но Энджел между ними стеной встаёт, в ярости крича. — Чарли, прекрати! — лицо перекашивает от обуздавших эмоций, заставляя схватить демоницу за костлявые плечи и развернуть несильно — даже в такой момент он не хочет причинять ей боль — подталкивая к двери. — и свали уже нахуй! — Энджел, я… — тихо лепечет принцесса, выворачиваясь из захвата и кусая губы, — но… — Я не просил сюда приходить, я просил уйти, а ты не послушала! И всё испортила! — Я просто хотела помочь… — едва не шепчет девушка, обнимая себя руками. Энджелу почти стыдно и больно видеть её такой, хотя, казалось бы, это она виновата. Но, сука… Этот ёбаный отель действительно работал на нём, но сейчас совсем не время думать об этом. Он, если что, извинится позже. — И не помогла! — паук руками комнату обводит, будто указывая на все те проблемы, что она принесла по итогу в своём порыве, — если хочешь мне помочь, съеби отсюда! Сейчас же! И дай мне закончить работу! — Я… Я не хотела, я не знала, что ты… — что-то внутри отзывается ужасом на последнее предложение. Блять… Она же не могла понять через слой стены, верно? Энджел бросает ещё более разъяренный взгляд на девушку, отчего у той выступают слёзы на глазах. — Прости меня. Сразу после этих слов Чарли быстро проходит мимо, скрываясь за дверью, оставляя наедине с едва заметным шлейфом её духов, что пахнут озоном, как при приближающемся дожде. Но свежесть тут же перебивает чужой запах, когда Валентино подходит ближе, укладывая когтистую лапу на плечо, тихо посмеиваясь и шепча на ухо «хороший мальчик». Грешники окружают толпой, поправляя макияж и едва раздаётся негромкое, довольное «мотор», исчезают из кадра. Съёмки возобновляются и Энджел натягивает улыбку на лицо, пряча все эмоции и переживания куда поглубже. Растягивается по новой на простыне во весь рост, но не может удержать маску, отчего позволяет запечатлеть в объективе выражение страха, когда его гончие вчетвером окружают. Сценарий изменён на ходу. Теперь порнушка чуть ли не по собственному согласию перерастает в насилие. С ним никто не церемонится. Его удерживают вчетвером, пуская слюни, зад вновь поднимают за бёдра и несколько пальцев растягивают сжатое кольцо в разные стороны, не скупясь на грубость и силу. У Энджела нет сил ни сопротивляться, ни вырываться из душного плена, он послушно принимает беспощадную тяжесть навалившихся тел, что, кажется, уже готовы войти. И верно, ноющий проход заполняют не пальцы, а толстый член. Когда первая съёмка заканчивается, сразу начинается вторая. Даст едва успевает переодеться к ней и хоть чуть-чуть очистить задницу от спермы — сейчас предстоит крутиться на пилоне для первых кадров, а потом с усердием сосать демону с камерой, чтобы тот снял его работу от первого лица. Третья съёмка. Он танцует с Валентино с дурацкой пробкой-хвостиком. Растягивает губы в улыбке Чешира, пытаясь хоть как-то подойти ближе к боссу, потереться об того, стремясь к большему. Но Валентино лишь сбивает его с ног ловко, заставляя подобраться уже на коленях. Усмешка гремит в груди сутенёра, прежде чем его рука близко — но недостаточно — проходится по пушку на груди, заставляя член в юбке подпрыгивать от предвкушения. Кадры и обстановка смешиваются друг с другом, становясь совсем цветастым месивом, когда ему дают занюхать порошок. Энджелу кажется, что он падает на кровать в объятия суккубов, но вот он уже летит на колени к Валентино, позволяя тому взять себя побыстрее, без долгой и нудной подготовки, практически насухо, обходясь обслюнявленным после минета членом. Он цепляется за него, стонет и умоляет трахнуть, вот так, да, да, сильнее, папочка. Он вкладывает в свои крики столько страсти, сколько может, словесно лаская своего господина до конца. Он захвачен выступлением и не в силах определить, где заканчивается притворство и начинается реальное удовольствие. Последняя съемка самая тяжёлая. Он вымотан, ловит отходняк от наркоты и обкончался уже чуть ли не досуха. Но у его хозяина другие планы и он лишь поит его, пока остальные связывают искусно веревками, зельями Вельвет высшего сорта из стеклянного флакона и туманит разум розовым дымом. Энджел обездвижен, ничего не видит из-за плотной маски, из-за чего ощущения обостряются даже сильнее обычного, а между зубов проходит тонкая кожа кляпа, не позволяя сомкнуть челюсти или прикусить язык, давая волю всем унизительным звукам, вроде крика или стонов боли прорываться наружу. Удавка на шее мешает дышать и его дёргают в разные стороны за поводок, отчего он валится на пол с резким стуком коленей. Его тело отказывалось подчиняться, каждое движение усиливало повреждения, о которых он подозревал, но которые серьезно недооценивал, но никому нет до этого дела. Новый член заполняет глотку, пока на беззащитные бёдра осыпаются удары, оставляя синяки. Он не может убежать, не может ничего сделать, кроме как принимать послушно всё, что дают и страдать под чужим натиском. Комната полнится хрипами, вскриками, звонкими шлепками, влажными причмокиваниями, тяжёлым и потным запахом. Маска сползает с глаз и все могут лицезреть плескающуюся панику в его глазах. В одно мгновение он совсем не может дышать из-за того, что его берут в коленно-локтевой и лицом в подушку, размашистыми движениями загоняя по самые яйца, сжимая до боли пальцы на хрупких тазовых косточках. Мир вращается перед глазами бешной каруселью — Даст даже не понимает, кто его ебёт, в какой он позе и сколько времени прошло. Но, наконец, всё заканчивается и он, будто не выжатая досуха тряпка, как кажется по ощущениям, мечется по собственной комнате, то хватая себя за волосы, то обнимая всеми парами рук. Он маринуется в неожиданно сильных, ярких эмоциях, которые болезненно бьются о рёбра изнутри грудной клетки, кое-как собирая размазанные по стенкам черепной коробки мысли, перемолотые в однородный фарш, точно после мясорубки. Боль везде: она пульсирует, сгустком плавает в разорванных мышцах, тянет и отдаёт спазмами в голову. Чужие запахи, заглушающие собственный, прикосновения не смываются даже в кипятке душа, где только там, при очередной попытке нанести новый слой мыла до него доходит понимание, что неважно сколько он потратит мыла, шампуня или попросту воды — он так и останется грязным до конца жизни. И от этого было тошно, а ещё хуже было от того, чем от этого понимания вяло — покорностью. С того момента, как он подписал контракт, он плыл по течению, отдался судьбе, и с отстранённым, тупым любопытством наблюдал, куда она его занесёт. А занесла она его в отель, где после долгих лет в постоянном напряжении апатичная расслабленность оказалась крайне приятной. Энджел достает телефон, снова являющийся для него бесполезным кирпичом, который он даже разблокировать не может. Даст сжимает гаджет со злобой, тянется за каплями. Ему нужно вызвать Раззла или Даззла — один хуй, что со зрением, что без не различает их — чтобы они забрали его как можно скорее. Потому что отель, несмотря на всё, что с ним творит, всё ещё позволяет надеяться — на обретение счастья и наверное даже свободы. Пусть это и кажется наивным и, скорее всего, неосуществимым, но любые попытки уже помогали, позволяли каждое утро делать глоток воздуха, а не исполнять предсмертный хрип умирающего. Там и комната родная и Толстый Наггетс под боком и напиться можно до беспамятства — Господи, как же хочется туда… Козёл-слуга Чарли приезжает быстро и Энджел осторожно устраивается на сидении. Удобно сесть, как хочется, просто не получается — повреждённые ткани, всё ещё не зарегенерировались давая о себе знать — ну хоть уже не клокочущей агонией, как раньше, а ноющей пульсацией. Тёплый салон расслабляет его, отчего он даже успевает задремать, что является ошибкой. После такого «сна» башка трещать начинает и тело неприятно затекает, отчего в отель он заходит усталый и раздражённый. Падает на барный стул, чуть ли не утыкаясь носом в стойку, командует Хаску: — Мне надо выпить. Самое крепкое, что есть. — косится на него недовольно. Вчерашний? Утренний? Хер разберёшь, какой, поэтому просто последний их разговор оставил после себя неприятное послевкусие, но сейчас ему совершенно не хочется об этом вспоминать. — Дерьмово выглядишь. — косятся на него в ответ, пока бармен отворачивается, выбирая нужные бутылки. Точнее, нащупывает их, пока не наткнувшись на нужное, несмело и осторожно, обхватывает горлышки. И Энджел заводится с пол оборота просто потому, что и сам знает, что в словах мужчины есть доля истины — с глубоким вздохом выпрямляет спину, отрывая лицо от дощатой поверхности, поправляет причёску. Он не должен выглядеть так, он должен выглядеть улётно, чтобы даже те, кто слеп, прозрели. Так что набирая воздух в грудь он фыркает, прежде чем ответить бойко: — Не может быть! Просто долгие съёмки, всё по-старому! — усталость успешно прячется под новой маской, но едва он замечает, что бокал полон, он выхватывает его, мгновенно осушая до дна, чуть проливая и оставляя на стойке пару капель. Крепкий напиток отдаëт горечью, но такой приятной. Обжигает горло, с колючим холодом протекая дальше. Но этого мало, — я же просил, покрепче! — Прошу прощения, не сразу понял, что это была ночь, которую хочется забыть. — вскидывая двоящуюся в глазах бровь, по новой наливает ему кот, внимательно вглядываясь в стакан, чтобы не пролить. Чувства никак не хотят укладываться внутри, рискуя взорваться и выплеснуться наружу бурным потоком, а горечь обиды распространяется по телу вместе с кровью: несколько секунд назад полный решимости не «ругаться» с Хаском в ответ, сейчас паук из последних сил сдерживается, чтобы не вмазать грешнику, что совал нос не в своё дело. — Ой, совсем забыл, что ты у нас мудрый бармен, который всё повидал, — с сарказмом растягивая слова, машет ладонями Даст. А затем опрокидывает бокал, расплёскивая выпивку, — займись делом и налей мне стоящее пойло. — Знаешь, если у тебя проблемы, ты не найдешь их решение на дне бутылки. Поверь, я давно там ищу. — негромко, со вселенским спокойствием сообщают ему, пока демон собирает тряпкой пролитый напиток. — О, конечно. — паук облокачивается локтем на стойку, подпирая голову, — и где же мне искать, м? — а затем расплывется в противной улыбочке, ловко пересаживаясь на другой стул и поглаживая пальцем горлышко бутылки, — может, в твоей постели? Под одеялком? Может, сходим и вместе поищем? Он говорит почти нежно, но каждое слово будто пропитано ядом, пока глазки, в противовес, таращатся, намаргивают, зазывают по-бабски ресничками. Хлоп-хлоп. Мило. Пошло. Все обычно ведутся. Вот только бармена зрение подводит ещё с первого дня встречи — он и сейчас отходит чуть ли не к самым полкам от него, как от прокажённого. — Не начинай… — рычит Хаск, а его уши гневно прижимаются к голове. — Ой, да брось, — запрыгивая на стойку, улыбается паук, обхватывая рукой чужое крыло и расправляя, — могу поспорить, что со мной эти крылышки запорхают… — Отвянь! — едва не кричит ему в ухо кот, с силой сталкивая обратно на стул, отчего бутылка вылетает из рук и звонко разбивается на осколки. — вот же блять! Харе актёрствовать, на мне это не работает! Не позорь себя этой фальшивой игрой! Маска притворной игривости спадает с лица. Гнев заполняет огненной волной всё тело, грудь будто сжимает тисками, глаза затягивает яростная пелена, открывая дополнительные пары глаз, а из горла вырывается тихий утробный рык, когда Энджел стремительно сокращает расстояние между ними: — Только попробуй ещё раз назвать меня фальшивкой! — рявкает он, — ну, давай! Дополнительные пары рук, спрятанные обычно внутри тела, зудят — ещё одно слово, и он за себя не ручается. Но Хаск, будто проверяя нервы на прочность, лишь тычет пальцем в грудь, едва не по слогам повторяя и улыбаясь довольно: — Фальшивка. — Ебучий обмудок! — взрывается яростью Даст, готовясь обрушить ту на демона, но ебаный навес на барной стойке путает все карты, когда он, подскочив, таранит тот прям темечком и валится грузно на пол, с болезненным айканьем и матом вперемешку. — Закончил? — совсем как тогда интересуется бармен всё с тем же спокойствием. Слёзы впервые за долгое время не душат горло, вставая комком. Но маска как будто ещё сильнее давит на лицо, заставляя ползти улыбку непослушными губами по лицу, от одной лишь фразы. Энджел плюется, почти не замечая, сыпет как из рога изобилия обвинениями на Хаска, сообщая, что он упустил, а тот смотрит цепко, как будто выжидающе. — Наслаждайся одиночеством, говнюк! — завершает свою тираду паук, спеша выбежать из отеля и отталкивая плечом уже шедшую разнимать их Вэгги. Когда он слышит вслед удивлённое «куда ты?» от неё, он лишь вопит неопределённое «прочь!». Двери за спиной оглушительно хлопают, пока ноги стремительным шагом уносят его куда подальше от этого проклятого места, где ненависть на каждого росла с геометрической прогрессией, отчего он только больше демонизирует. Кровь гулко стучала в ушах, он тяжело дышал, пытаясь успокоиться, вывески Пентаграмм-Сити мелькали перед глазами яркими вспышками — всё мешает сосредоточиться. Твою мать, Хаск, как соулмейт, должен же был быть опорой — так хуле он наоборот всё усугубляет? Чужие слова всё ещё гремят в ушах, крутятся там, как на повторе, пронзая насквозь порядком прохудившееся за все годы в аду сердце. Нервы с каждой миллисекундой натягивались, как леска при ловле очень крупной рыбы, трещали, грозясь вот-вот порваться. И внезапно происходит что-то. Нечто, как похоронный колокол, разрезающий моросящую хмарь над Адом при приближении ангелов, нечто, как выстрел, протыкает все пары глаз невыносимой болью, заставляя на ходу мгновенно остановиться, когда мир сжимается до одной-единственной точки, и за веки схватиться, раскрывая рот в вопле. Острый, режущий электрический импульс пробегает по всем нервам разом — Энджел кружится слепо на месте, рефлекторно пытаясь отбиться от того, кто мог бы попытаться причинить ему вред, по итогу лишь путается в ногах, влетает всем телом в стену, прикладываясь затылком и безвольно сползает на землю. Но даже контраст холодной земли и кирпичей не помогает: всё тело — каждую клеточку, каждый сосуд — охватывает жаром, как от адского огня. Во рту мгновенно расплывается вкус металла и соли, а с влажных, покрытых слюной губ срываются нечленораздельные звуки. Тело выгибает дугой, выламывает ровно по позвонкам, из-за чего он падает ничком на землю, где продолжает биться в конвульсиях. Трястись, отчаянно прижимая ладони к изнывающим векам, потому что склера под ними буквально взрывается, плавится, впивается в тонкий слой кожи ядовитыми осколками, как кажется по ощущениям. И непонятно, фантомны ли они. Это совсем не то, как когда он пользовался каплями — сейчас больше кажется, что ему в глаза воткнули ангельское оружие, прошив череп насквозь. Боль захватывает его в бурный, свирепый поток, который безжалостно волок и швырял его, как щепку, ненасытный его страданиями. Что не предоставлял ни малейшей возможности хоть как-то выбраться из этого водоворота. Парень вертится по земле, как рыба, которую пронзили гарпуном и сразу швырнули на раскалённую сковороду, уже не понимая, пытается он что-то кричать или просто ревёт, срывая глотку от непереносимого жжения, от которого не помогают даже хлынущие сплошным потоком слёзы. Следующие жуткие пара минут, за которые его жизнь так круто и резко переворачивается, проходят в тумане. Всё тело, мысли и чувства немеют, оставляя после себя лишь привкус крови во рту и воспоминания. Тяжёлые, полузабытые. Что удивительно, страха он не испытывает, может, потому, что уже отупел от отчаяния, а может, потому, что его сердце начинает пропускать удары, замедляясь. Господи, да! Лучше смерть, чем вгрызающаяся в глаза скручивающая боль, пожирающая изнутри подобно паразиту! На смену жару неожиданно приходит холод, но это не приносит облегчения. Потому что он идёт из той дыры, где раньше душа была, льётся, таранит ледяной глыбой, с жадным рычанием ломая кости, невидимыми зубами отрывая ломти мяса и вгрызается в тело, содрав кожу, покрывает открывшиеся раны водой, что тут же схватывается тонкой коркой — будь у Энтони силы, он бы опять начал вертеться, будь связки целы, он бы опять залился громогласным, душераздирающим криком. А если точнее, неосознанным зовом. Но у него нет ничего из этого, он может лишь, как тогда с Валентино, принимать послушно всё, что дают. Дрожа, задыхаться от собственной безнадёжности и прислушиваться к сердцу, ритмичные стуки которого глушат звон в ушах, звуки, с которыми его всхлипы капают на землю. Затихающие навсегда чувства почему-то вдруг шепчут, что это совсем не конец, которого он так ждёт, и он не понимает, почему, ведь кровавая пелена уже застилает сознание. — …Эл! Энд!.. Энджел! — темнота приветливо раскрывает свои объятия, манит, но сердце колотится в груди лихорадочно, старается разогнать остывшую кровь по обессиленному организму, разогреть, разбудить. Он что, замерзал? Но, похоже, это действительно было так, и лишь чужой крик и чёртов орган мешали застыть подобно ледяной скульптуре; погрузить Энтони в сон — в ту тишину, куда его так звало сознание. Там было так хорошо, оно обещало спокойствие. Там не будет забот, тревог, там не будет Валентино. Там не будет этой адской боли и даже воспоминаний о том, что он пережил. Так зачем же этот бестолковый орган напрягается? Можно же просто сейчас провалиться в небытие и ни о чём не волноваться… — Энджел! — и снова крик, в котором он отчётливо различает голос знакомый, хоть и со странными интонациями. Хаск. И всё внутри отмирает, принимаясь крошиться, рушиться, обращаться в прах, готовя пространство для подступающей пустоты — в небытие будет всё, чего он хочет, но Хаска… Этого ворчуна там не будет. Он не знает, каким именно местом он это понимает, но этого достаточно для того, чтобы Энтони глаза распахнул, подрываясь в сидячее положение. Холода нет, жара нет, лишь голову обносит и он чуть было снова не ложится. Мир обжигает густой тьмой, в которой летают синие, фиолетовые и бурые пятна, парень всматривается в них, точно надеясь найти ответ, а понимая, что бесполезно, оглядывается судорожно. Хаск… Хаск! Из глотки вылетает лишь хрип. — Энджел! Ладонь нашаривает стену, Энджел ломает ногти, отчаянно в ту цепляясь, подтягивая онемевшие ноги. Ловушка забвения протестующе ревёт, когда он не поддаётся на уловки хитрого разума, самоотверженно двигаясь наперекор. Изгиб стены заканчивается резко, парень даже не успевает толком испугаться, как вытягивается на противно пахнущей земле, ударяясь подбородком, отчего зубы жалобно ноют, громко клацнув. Но никуда больше ползти не надо — ветер услужливо бьёт в лицо, позволяя учуять нотки алкоголя. То, что он искал, уже здесь. Энтони со слезами на глазах вытягивает все пары рук в разные стороны, хлопает по камням, пока его за запястье не хватают крепко, протаскивая по земле. Бок, живот неприятно ссаднит, когда он невольно цепляется за бетон, но — глубоко похуй. Парень уже валится бессильно в горячие объятия своего соулмейта — единственное убежище, способное дать передышку без вреда для жизни.