Любовь слепа

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Грудь судорожно двигается в такт дыханию, наводя на мысли о океане или, скорее, море. О ритмичном движении волн, что приходят и уходят. О тихих приливах и отливах вдоль берега, о шёпоте подводных течений, которые он смог услышать, когда впервые решил искупаться и ушёл с головой под толщу солёной воды. Она тогда была довольно прохладной, особенно на дне, поскольку сезон купания как раз подходил к концу. Сейчас же, пока в руках покоится чужое тело, согревая своим теплом — воспоминания, ощущения путаются. Мерещится размытое изображение солнечных бликов на поверхности мелких волн, что ласкают собой грязно-жёлтый песок, усеянный крошечными осколками разбитых раковин на пологом берегу, на котором он сидит, погружённый в море примерно до пояса, хоть и какая-то часть тела, разума, мыслей, определённо проваливается, тонет в безмолвной глубине, но это отчего-то совсем не страшно. Наоборот, позволяет таким образом заметить, почувствовать в себе то, на что в обычном состоянии не обращаешь внимания: каждую клеточку собственного тела, каждый нерв и вену, по которым вместо крови циркулирует не кровь, а солёная вода; каждый удар сердца, что колотится в одном ритме вместе с чужим, но в то же время до невероятного родным; каждую фалангу на пальцах обеих рук. Вдох. Выдох. Чувствуется каждое движение вздымающейся груди. И, несмотря на окружающую тишину, в душе гармонирует спокойствие и умиротворение. Глаза закрыты, будто Хьюго спит, но всё внутри говорит, что он ещё бодрствует. Тепло в руках шевелится, уходит, он было слепо тянется следом, но останавливается: осознание всего, что произошло, прошивает его будто током. Кто-то словно щёлкает пальцами и наваждение стремительно угасает. Мозг начинает работать со скоростью света, прокручивать одни и те же мысли в голове без перерыва. Он не на пляже. Он в Аду, где подобное место находится там, куда ему ход закрыт. Тело его умерло, и теперь он в новой оболочке. Кажется, недавно он чуть не откинул копыта во второй раз по неизвестной причине. Глаза распахиваются, перед глазами белёсая тонкая пелена, сквозь которую он видит Энджела. Руки ещё хранят его тепло, тело ещё помнит его тонкую, но крепкую спину — Хаск с силой моргает, обнимая себя и укрывая дополнительно крыльями, в желании сохранить остатки эфемерного ощущения, когда то сменяется холодом, который начинает ненавязчиво щекотать ноги, плечи. Энджел отзеркаливает его движения, поудобнее устраиваясь на земле. Его рот шевелится — язык собирает собравшуюся там слюну, кадык дёргается, когда сглатывает. — Что… Что это было? — шепчет он. — Понятия не имею, — так же едва слышно отвечает ему кот. Тело ощущалось вяло, как будто в него ваты напихали, а нюх улавливал весьма противные запахи подворотни, среди которых весьма существенно выделялся один металлический, крови, — но, думаю, нам лучше убраться отсюда и поскорее, в нашем состоянии небезопасно оставаться здесь. Вернёмся в отель? Даст кивает, осторожно поднимаясь на ноги, оглядывается в недоумении, пытаясь понять, где вообще это «здесь» и в какую сторону идти, но его лицо искажается, а глаза прищуриваются, чего Хаск благополучно не видит, поднимаясь следом и придерживаясь за стену какого-то здания. — Мне кажется, или стало темнее? Вопрос пролетает мимо ушей, но каким-то задним числом всё-таки цепляет что-то в мозгах и едва чужие слова заканчивают формироваться в голове, демон так же принимается осматриваться: в Аду никогда не было по-настоящему темно. Во-первых, потому что над городом всегда царило красное небо, а во-вторых, даже ночью, Пентаграмм-Сити продолжал жить, пестря яркими вывесками и огнями. Но сейчас и вправду кажется, что всё будто в приглушённом цвете, отчего контуры далёких башен размываются окончательно — кот ещё на всякий случай заглядывает в подворотню, в которой раньше не без труда бы разглядел весь мусор или трупы, но сейчас она полностью сливается в чернильное месиво, не позволяя разобрать что-либо. Сердце пускается вскачь, темнота будто заглядывает в самую душу, оскаливая пасть и тихонько постукивает когтями. — Тебе не кажется, — глухо отзывается бармен. — уходим, срочно. Энджел кивает, проходя мимо белым пятном, точно призрак. Ухо дёргается, когда слышится шарканье — Даст не успевает пройти и пары метров, как его нога соскальзывает, из-за чего он едва не летит на проезжую часть. Хаск стремительно оказывается рядом, хватая того за бледную веточку, являющуюся рукой, и тянет на себя, как раз вовремя — мимо с оглушительным визгом шин пролетает машина на огромных скоростях, появившаяся буквально из ниоткуда. Конечность в захвате дрожит. Паук судорожно впускает кислород в лёгкие, панически оглядываясь в страхе, ожидая новой опасности, но улицу снова окутывает почти звенящая тишина, съеживается, наверняка снова обнимая себя парами свободных рук, но ту, что держит Хаск вырвать не спешит. Ебучий боже, быть слепым в Аду то ещё дерьмо… Принимая это за молчаливый знак, демон тянет его прочь с проклятого места. А темнота следует за ними по пятам, окружает со всех сторон, подбирается не спеша, как хищник, который знает, что жертве некуда деться. Улицы были пусты, и никто сейчас не мог увидеть, как известный порноактёр послушно шёл туда, куда его вели, устремив взгляд в землю, и лишь изредка поднимал голову, чтобы посмотреть на проводника — бармен чувствовал его взгляд и понимал, что их обоих тишина разъедает изнутри. Нет, не она. Изнутри разъедало ожидание. Любой из них в один момент мог что-то сказать, и тогда пришлось бы отвлечься от полчища мыслей, засевших в голове, и придумать ответ, который мог бы устроить если не обоих, то хотя бы одного. Отель возвышается над ними всё больше с каждым шагом — хорошо, что когда Энджел спешил уйти, он не особо петлял. Это сначала позволило его быстро найти, а сейчас так же быстро вернуться назад. Кот останавливается вдруг перед дверью, не решаясь открыть. Если сейчас не поговорить и разойтись по комнатам — а при условии, что они жутко вымотаны это более чем возможно — разговор потом завести будет трудно. Хаск опускает челюсть, выдвигает её вперёд, заставляя желваки ходить ходуном — хочет что-то сказать, но… Но. Если бы он тогда промолчал или даже если бы сказал, но не так, а другими словами — всё было бы иначе. Опыт в съёмке даже двухминутного ролика показал, насколько это тяжёлая работа — а Даст в ней ночами варится. Причём не просто заучивая короткие строчки и красуясь личиком, а прям по полной, едва ли не наизнанку. Да, допрос вышел хуйнёй собачьей, но ведь и правда — кто в здравом уме, смотря порнуху, думает о реалистичности? Те слова вылетели в то утро сами по себе, но даже они понесли за собой ужасные последствия. Запустили химическую цепочку. Сегодня был шанс всё исправить, но он опять всё испортил — правда не вода, глаза щиплет. И Хаск своими действиями будто песком посыпал лёд, заставляя тот таять стремительно. Не осознавал, насколько больно сделал человеку, что и так переживал последние дни в стрессе. Что уж там говорить, да он сам чуть не поседел за неделю, потому что чувств дохуя, всё обострено, как у голого провода под напряжением, и сна почти ни в одном глазу, потому что страшно. Да блять он даже как-то приравнял себя к космическому мусору, бесцельно летающему посреди тёмного безвоздушного пространства, ненужный и одинокий — только потом понимая, насколько это пиздец. Ухо дёргается из-за шебуршания — Энджел возюкает ладонью по двери, пытается нашарить ручку, чтобы внутрь зайти. Дышит, сопит недовольно, едва не рычит, негромко матюкаясь. Кот зубы сцепливает и ловко ловит чужую конечность за предплечье. — Я хочу… Поговорить с тобой. — бесцельно смотря перед собой, говорит он. А потом уши прижимает к голове, всё-таки поднимая еле видящие глаза на паука, — точнее не так. Я хочу сначала извиниться перед тобой, а после уже поговорить. Нам… Следовало это сделать наверное уже очень давно. Бледно-серый силуэт как-то весь поводит, точно рябь на воде. Рука в захвате напрягается, пытаясь вырваться, но Хаск держит крепко. — Не понимаю о… — давясь паникой шепчет Даст и демон больше чувствует, нежели видит, как он пытается натянуть улыбку непослушными губами. — Более чем понимаешь. — твёрдо прерывает его. Прошло уже столько времени, да даже недавние события прекрасно показали — улучшения зрения не будет. А вот стать ещё хуже, вполне себе может. Энджел же знает, что происходит, чем чревато такое попустительство для его работы, но предпочитает избегать его, оставляя этот вопрос в глубине тёмной коробки. Наверняка, утешал себя тем, что всё решит. Разберётся во всём, но потом. И не мог заставить себя начать действовать, и хер там его уже знает, почему. — но это мы отложим. Сначала — я прошу перед тобой прощения. Я выразился слишком грубо по отношению к тому фильму, придравшись к херне. И потом… — А теперь ты притворишься, что тебя ебёт, что с нами! Думаешь, после всех твоих слов, я возьму и прощу тебя? Или откроюсь в ответ? Брось! Хаск задыхается, зубы скрипят, едва не стираясь в крошку. Вдох. Выдох, спокойно. Нужно с хладнокровием присущим солдату переждать бурю, поймать и обезвредить. Нельзя снова ругаться, нельзя поддаваться, хоть для этого и приходится прилагать массу усилий. Нельзя, чтобы Энджел заткнулся, уйдя в отрицание или забастовочное молчание. — Я с самого начала дал понять, что эта тема ещё как меня ебёт, когда пришел к тебе тогда! И, чтоб ты знал, я бы относился к тебе лучше, будь ты самим собой! — голос в противовес всем усердиям падает до угрожающего шипения. — а не хуёвой версией, вечно выводящей меня! Ты в упор не видишь факта, что здесь всем насрать, какой ты! Какой известный, какой горячий, так что и ты кончай притворяться! — Я не притворяюсь! — голос Энджела становится почти ледяным, словно снег, попавший за шиворот, только прямиком в кровь, разносясь колкими иглами по жилам. — это то, каким я должен быть! Его тон поднимается на пару нот и будто ломается — всё, что он сдерживал, прорывается наружу, срывая все барьеры. Трепаться он всегда умел отлично, но сейчас всё делалось через силу. Но хотя бы слушают без всяких ухищрённых методов выкачивания информации, не предлагая методы возможного лечения, когда ж ещё такая возможность выговориться появится? Вот и выливает всё, что только можно, экспрессивно, лишь некоторые детали закапывая в глубь мозга — ему ещё жить как-то надо дальше, всё ещё волнует утечка информации. С каждым его словом, Хаск всё больше хмурится, пытаясь коротко вздохнуть. Его грудь заныла вокруг пустой дыры, где раньше было сердце. Каждый раз, при каждой встрече с пауком их связь выскребала что-то из глубины, проникая до основания и утягивая всё ниже, до самого дна, искренне выдавая это за любовь, от которой никуда не деться. И сейчас он окончательно уходит под воду — кот чувствует, как всё его тело медленно погружается в могилу, как со всех сторон обнимает холодная земля, и не может сопротивляться. Всё внутри начинает прорастать коркой льда, заставляя вдыхать вместо воздуха ледяную воду, которая постепенно переполняла и разрывала его лёгкие. В груди становится больно, но мазохистски приятно, ведь хотя бы это греет. Все нутро горит, стонет, изводится. Страх, ярость, боль. Всё такое яркое, что кажется душа поросла шиповником сквозь мышцы, разрывая вены, заставляя почти задыхаться. В уголках глаз скопились слёзы, но плакать не хотелось, только бы прекратить удушливый кашель и хрип. Это не его чувства — осознаёт Хаск, — похожие, но всё же не его. Инстинкты вопят так, что он слышит, чувствует всё до мельчайшей молекулы воды во влажном воздухе, до мельчайшего шороха гравия под ногами, когда Энджел отходить начинает, то хватая себя за волосы, то в бессилие стуча кулаком по кирпичам. Но несмотря на расстояние, бармен ощущает всё, но не может разобраться в мешанине чужих эмоций. Они вопят, путают его. Он уверен, на глазах у Даста ну может пара слезинок, вот только на эмоциональном фоне тот уже не просто плачет, а рыдает, захлёбываясь — кот только прислушивается к звериной боли, принимает её, пытается взять, вобрать хоть часть — но её так много, что и девяти жизней не хватит. Энджел говорит, не точно, в обход, но Хаску не нужно зрение, он видит и без него всё прекрасно. Что фигура актёра ссутулилась, что у ног его множество красных, пульсирующих осколков, что когда-то составляли целое, нежное сердце, которое он так неосторожно вручил в чужие руки, которым этот дар оказался совершенно не нужен. Что и в груди у него одна сплошная дыра, пока основное тело тщетно бьётся о стены клетки, отчаянно мечется, ища свободу, несмотря на то, что ключ от замка уже давно покоится во власти того, кто не даст выйти на волю. И Хаск осознаёт. Постепенно, не сразу, даже после слов «может, если я сломаюсь, то перестану быть его любимой игрушкой» — осознаёт, что мальчишка-то, смирился уже. Готов к тому, что однажды окажется раздробленным, расколотым на тысячу мелких кусочков, которые не склеить даже самым лучшим, самым крепким и надёжным клеем из всех существующих. Станет чем-то мёртвым, но не до конца. Не человеком. Ведь сколько бы он не давился до рвоты в попытках обрести иммунитет или хотя бы какое-то подобие безразличности, сколько бы не хорохорился и не воздвигал стены напускного равнодушия — осколки его сердца изнывают от боли, будто на них давил груз весом сто килограмм. Хаску хотелось плакать, но слёз не было. Был лишь противный комок в горле, от которого никак не избавиться и стремительное ощущение, что земля уходит из-под ног. Гадкое чувство, цветущее под кожей, что ни вытравить алкоголем, ни стереть из памяти настигает его, ловко заключает в свою ловушку — ему будто снова пятнадцать, когда он усваивает ценные уроки жизни. Он в том возрасте, когда мир в мгновение ока разрушается до основания, погребая его под обломками; когда на грёбаном белом свете больше никого нет, кому он смог бы посвятить свою заботу, отдать хоть что-то, потому что ничего не осталось. Хьюго, Хаск, уже не важно — ведь он никто и зовут его никак, чтобы хоть как-то предотвратить повторение ошибки. Мужчину колотит. В голове вереница воспоминаний крутится бешено, протыкая нутро невыносимой болью. Он будто снова во Вьетнаме, когда его подстрелили и оставили медленно умирать среди холода мыслей и пламени сжигаемых надежд. — Я понимаю тебя, Энджел… — едва слышно говорит он. — понимаю, как никто другой. Сразу после этих слов он ощутил почти обжигающую ненависть, и устало прикрывает веки, позволяя энергии обволокнуть себя полностью, считывая доступную информацию. Он не знает, что Энджел может увидеть, но предполагает, что приблизительно то же, что и он сам, будто они два кривых изображения, что с трудом подлежат возвращению к прежнему виду. Волны заканчивают гудеть и с тихим шипением уходят, Хаск открывает глаза, безошибочно прослеживая взглядом за потоком, что мутным водоворотом втягивается в тело паука, и с последней каплей будто слышит, как сердце его заходится стуком, робко светом озаряясь, точно маяком подзывая. Хьюго как-то в одном из путешествий услышал то ли китайскую, то ли японскую притчу: между тобой и другим человеком ровно десять шагов. Чтобы быть вместе, каждый должен сделать свои пять навстречу. Но всё это время они стояли на месте, потому что было страшно. От того, что обмен мог оказаться неравноценным, что тёмное прошлое могло оттолкнуть, что они подавлены грядущей неизвестностью; а потом, потому что на фоне постоянно тенью мельтешили посторонние, а удавки на шеях перекрывали доступ к кислороду — как можно принадлежать кому-то, если ты не можешь принадлежать даже сам себе? И все эти факторы тревожили сердечные осколки, даже при одной только мысли о шаге навстречу, хоть обоим и хотелось хоть каких-то тёплых отношений, даже просто на уровне хороших знакомых. Но сейчас, когда они видят друг друга как-никогда чётко, когда все маски сброшены, когда впервые за долгое время никто не стоит над ними и когда даже не нужны слова, чтобы понять друг друга — они одновременно двигаются навстречу, встречаясь на середине. Энджел не пытается улыбаться, желая показаться вызывающим и наглым, потому что это вышло бы совершенно безрадостно и мертвецки жутко и вместо него это делает Хаск, хоть мышцы не слушаются его, словно он не делал этого целую вечность и уже забыл, как это делается. Буря успокаивается, ледник встречается с тёплой, прогретой кровью и трупами землёй, оттаивая, омывая почву, делая ту мягкой и плодотворной, упокаивая усопших. На выжженной смертью земле пускают тонкие стебельки первые цветы. Мужчина пытается убаюкать, поглаживая Энджела по спине, когда тот сгибается чуть ли не в три погибели, чтобы уткнуться ему лбом в плечо. Позволяет нервно и часто дышать, пока тот наконец не обнимает в ответ. — Мы с тобой такие лузеры, детка, — шепчет демон, устало вздыхая и желая прилечь. Этот день высосал из него все соки, не хуже Ниффти, но хоть принёс немало ясности в их отношения. Энджел лишь хмыкает, прикрывая веки. У него в голове ничего кроме запыленности чужими чувствами, среди которых почему-то выделяется тонкий шлейф магии, щекоча нос свежестью озона. Знание того, что он теперь не один, что есть тот, кто понимает как-никто другой, строит глубоко внутри крепкую стену, пряча за ней осколки, что склеиваться сами собой начинают. И уже даже не так страшен подступающий сумрак — потому что он не рвёт на куски сознание безжалостно, а ласково накрывает своим капюшоном, окончательно замазывая мир перед глазами.

***

На следующее утро Чарли проводит собрание и игру на тему «личных границ», перед этим хорошенько прорыдавшись на его груди, сбиваясь в извинениях. Энджел слушает её какое-то время, замерев с бесцельным взглядом в пустоту, внимательно впитывая в себя ощущения. Всё совсем как с Хаском, но иначе, почти как до полнейшей темноты с прикосновениями и взглядами, но сравнение тоже не то — он чувствует морской бриз, что словно успокаивает воспалённые нервы через кожу, обдувая ласковым шелестом. Каждое касание принцессы кажется до невозможности близким и осторожным, будто любое неловкое движение может окончательно доломать эту атмосферу доверия между ними из-за недавних событий. Близость крепкой нитью между ними протягивается, но не рвётся от давления, лишь наполняется новыми нитками, становясь канатом. Даст моргает несколько раз, удивляясь тому, как живо он почувствовал это, почувствовал и увидел — но не глазами, потому что бескрайняя темнота, поглощающая свет, никуда не делась, что в прочем не мешает ему ловко уложить руку на голову Морнингстар даже не промазав. И порыв этот с благодарностью за заботу кажется как никогда естественным, ведь и ночью она помогла, защитив магией их разговор от чужих ушей. Тема собрания, в котором они участвуют с особым удовольствием, кстати, даже помогает им с Хаском в скором будущем: потому что границы дозволенного не очень понятны, не изучены до конца, но паук уже чувствует, что можно спать, прижавшись к коту спиной, что можно говорить о наболевшем на трезвую голову, зная, что скоро ему расскажут в ответ что-то о себе: Энджел узнаёт, что Хаск сирота с пятнадцати лет, что он был на войне, что много путешествовал после увольнения; что раньше демон был Оверлордом и проиграл душу Аластору. Узнаёт, что когда бармена удавалось разговорить, тот был хорошим рассказчиком. А когда был не в духе — то отделывался краткими и нелюбезными ответами. Пару дней спустя паук находит почти неисчерпаемую тему для разговоров: традиции, достопримечательности и языки разных стран, в которых он никогда не бывал, да уже и не смог бы. А вот послушать истории, уткнувшись лбом в крепкую спину, в ожидании, пока противная пульсация в висках не стихнет из-за ломки — да, он стал принимать гораздо меньше, чем раньше — было приятно. Они оба следили друг за другом, и казалось что ничего между ними не изменилось, но они понимали, что находятся уже совсем на ином уровне отношений — и дело тут совсем не в том, что они ходили, как приклеенные друг к дружке из-за обоюдной слепоты. Иногда было трудно соответствовать, но как оказалось очень легко угождать — они притираются друг к другу, касаются, расширяя радиус взаимодействия, и даже со временем смогли позволить себе объятия по ночам, сводя разговоры к минимуму, если совсем плохо. И Энджел признаёт робко, моменты, когда они молчат, лёжа друг напротив друга или в неге переплетённых рук и ног, не ведая и не задумываясь, кто из них кого греет, кажутся более интимными, чем тот же секс. Они заставляют забыться лучше наркотиков, унимают боль, отчего желание вырвать себе сердце, в кои-то веки собранное по кусочкам, со всеми сосудами, утихает. Но покой им только снится. Ведь идея отеля до сих пор не работает, а день истребления с каждым днём всё ближе и ближе. Шесть месяцев — ну, вернее, пять с копейками — что были даны для спасения души, это крайне мало. А время ещё, подлая сука, не спешит останавливаться. Оно летит на всех скоростях, отчего Чарли бушует, слетая с катушек. Эмоции её проявлялись завихрениями ветра. По началу они были совсем слабые, с редкими всплесками активности, но сейчас… Кожу буквально хлещет довольно неприятно, режет тайфуном из игл. Энджел в шоке следит бесполезными глазами за будто воюющими потоками воздуха, что сталкиваются друг с другом, образуя плотные клубы облаков. На весь холл освежительно пахнет озоном, вот только он не предвестник свободы или печали, а бури. Эмоции принцессы сгущаются, облака окрашиваются в тёмный, сотрясаясь от её периодических выкриков, как от грома, пока она пытается понять что не так. Что удивительно, каждый из наблюдающих, кроме разве что Аластора, за его отсутствием, посылает невидимые обычному глазу сигналы: пытается дотянуться мыслями, ворваться в её голову, прикоснуться, спросить, утешить. Что угодно. Даже он к ней тянется — маленькая снежинка направляется в эпицентр, но будто натыкается на барьер — всё глухо. Единственная, на кого хоть как-то реагирует Морнингстар — Вэгги, что просыпается, когда дочь Люцифера совсем из себя выходит, демонизируя и сотрясая уже физически отель мини землетрясением. Её предложение попросить помощи у главного хуя всего ада, его Величества тире отца, действуют, гроза перерастает в смерч, но тут же обрывается, рассеиваясь. — Это он допустил проведение истреблений! — жалуется Чарли, окатывая холодным потоком воздуха, — на их встрече папа сказал «вперёд, убейте всех!» О-о! Точно… Температура тут же меняется, становясь тёплой-тёплой, и Энджелу совершенно не нравится, что она делает это сразу после слов про массовое убийство. Но нет, задумка вовсе не в смерти, а в том, что благодаря папашке можно устроить встречу с самой верхушкой рая, раз Адам оказался тем ещё ублюдком. Эмоции наблюдателей теперь ощущаются более отчётливо и в них смешано всё: там и интерес, и шок, и страх с беспокойством, и дикое неуёмное любопытство. Даже не озвученные, но вполне понятные из-за общей ситуации, вопросы. Но все держат язык за зубами, с понимающими вздохами и подбадривающими кивками, что ознаменовалось шуршанием волос и воротников, когда Чарли отходит к телефону. А затем они все наблюдают за весьма странным разговором отца и дочери, хоть первого и толком не слышно. Но по интонациям, по снова бушующим эмоциям и тому, что девушка сказала перед тем, как отойти на созвон — а именно, что с отцом она виделась редко после его развода, и что тот звонил лишь когда ему было скучно, и что последний раз, когда они общались, был пять месяцев назад — понятно, что ей общаться с корольком весьма непросто. А финал сия разговора таков: к ним в гости ровно через час нагрянет сам Люцифер, чтобы полюбоваться на их труды. Разумеется, нужно не ударить в грязь лицом и показаться во всей красе, чтобы он помог Чарли. Вот только Энджел и Хаск, кажется готовы изваляться по самое не могу — паук держится крепко за чужое предплечье, буквально мелкими шажками переходя комнату и рукой перед собой машет, чтобы таким образом им наткнуться на барную стойку. Темнота перед глазами вызывает головокружение и тошноту, и приходится фокусироваться на потоках чужих эмоций. Да… Это они видят. И это, безусловно, круто, классно, вот только… Мебель-то бездушна. И даже творение Аластора, коим являлось рабочее место бармена, уже застыло в своей статичности, слившись с обстановкой, отчего найти его откровенно сложновато. Приходится двигаться куда менее быстро и плавно, чем раньше, но они это ещё на следующее утро после душевного разговора прочуяли. — Блять, когда у нас этот волшебный третий глаз-то прорежется, чтоб мы жить нормально могли? — рычит Хаск, нервно выдыхая. Его действия поднимают облачко пыли, щекоча нос. — Я не знаю, котик, но мы можем спросить у более знающих и варящихся в этой теме дольше нас знатоков. — рука упирается во что-то твёрдое и паук пытается нащупать, во что именно. Быстрое поглаживание заставляет закатить глаза — они упёрлись в стену, хоть и старались идти по прямой. Блять. А вообще да, хотелось бы уже волшебное прозрение обрести, у Энджела табун неприятных мурашек по коже от осознания, что если Вал его вызовет, то всё точно поймет, когда он даже кровать найти не сможет, чтобы разлечься на ней, как послушной блядине. — Прости, Энджел, но мой папа задумал связь соулмейтов так, что нужны сильные эмоции, чтобы, как говорил Хаск, «глаз прорезался». — голос Чарли прорывается сквозь слой мыслей, когда она проносится мимо, пуская в них с Хаском небольшой луч магии, что приподнимает их над полом, плавно отправляя в неизвестность, заставляя их сдавленно заматериться, а кота вообще крылья распустить, из-за чего тот нечаянно хлестает его по носу, тут же сбивчиво извиняясь. Но паук и так всё понимает и обиды не держит, сам не зная, как реагировать на мир в воздухе, если даже с трудом мог ориентироваться на земле. Приходится вспомнить уроки доверия, и с трудом расслабиться. — Ага, — тянет Даст с заминкой, всё же обозначая, что услышал ответ от знатока, но потом замирает непонимающе, когда до него доходят слова принцессы, — погоди, чё? Твой отец… В смысле задумал связь? Чарли охает, пошуршав волосами, судя по всему, поправляя их, так как для него это осталось загадкой, пока её потоки магии пролетают то тут, то там, колыша шерсть, продолжая плавно вести по воздуху. Хлопают крылышками Раззл и Даззл, шелестя плакатом, а где-то совсем вдалеке, на кухне, стучат ложки по кастрюле, днища стаканов о деревянную поверхность стола — Пентиус с Ниффти во всю замешивают тесто для печенья. — Да… Но это… Немного долгая история. — тянет Морнингстар, щёлкая пальцами, но что именно она делает уже непонятно, так как ноги касаются пола, и Энджел едва не летит носом на пол лишь благодаря стойке, что оказывается под ним. Кажется, их мини-путешествие окончено. — я расскажу, если будет время. Магия девушки изворотливая, мягкая, успокаивающая настолько, что теряешь бдительность, соглашаясь с каждым словом, ярко обозначает им фронт работы и демоны берут бокалы и тряпки в руки, принимаясь натирать те до блеска. Стекло под пальцами тонкое, гладкое, раньше и со зрением казалось, что выпасть из хватки легко может, а сейчас вообще, всё равно что скользкое мыло, грозится в любой момент выпасть из дрожащей ладони. Энджел хмурится, возюкая тряпкой то внутри, то снаружи по граням, долго перебирает пальцами по поверхности бара, словно не доверяя собственным ощущениям, чтобы точно поставить бокал так, чтобы тот не упал и не разбился. И снова принимался шарить, поскольку хоть магия и показывает, подсвечивая, нащупать ножку сложно из-за дезориентации. Кажется она должна быть ближе, но руку нужно увести дальше, поскольку сам он магией не обладает и себя видеть не может. Вздохнув, он старательно отгораживался от ярких колючих ощущений, что было не самым приятным ощущением на свете, особенно в таком количестве — чары проносятся стремительно то под носом, то где-то за спиной, что-то создавая или убирая чистую посуду на законные места, позволяя не беспокоиться о том, что можно случайно смахнуть что-либо. Холл заполняет запах выпечки — Ниффти устраивает на зачарованном столе пару подносов со свежеиспечёнными печеньками и даже парочку коробок с попкорном. Колется ехидство Аластора откуда-то сверху, его магия, в отличие от Чарли, была более агрессивная и порой хлестала даже положительными эмоциями довольно неприятно. — Так, полагаю мы управившись даже раньше, чем планировалось. — Чарли улыбается довольно, за руки подхватывая их с Хаском и как на буксире направляет к столу. Кажется, тут они и будут стоять каменными изваяниями, пока его Величество куда-нибудь не уйдет. Энджел облокачивается бёдрами о мебель, устриваясь поудобнее, готовясь к этому, — и… По поводу твоего вопроса… Да, соулмейты это папина идея… Он… Слегка повернут на утках, а те, как, возможно, вы знаете, отличаются особой верностью. Ну и он подумал, что если люди так же будут крепко связаны узами, всем будет только хорошо. Девушка выдыхает тяжело, омывая потоком прохладного воздуха, и наверняка прикусывает губу. — Но он не успел реализовать задумку. Его в принципе никто особо не поддерживал, видя в его мировоззрении нарушение спокойствия, а потом и вовсе случились Адам и моя мама… — Чарли в ладошки хлопает, нервно посмеиваясь, — короче… Папа отбил у первого человека аж двух жён и это тоже мало кому понравилось. Не желая повторения подобного, Михаил, это почти что брат его, решил воплотить идею соулмейтов, договорившись с Уриилом — этот архангел должен был просвящать душевные и телесные чувства, являясь наставником заблудших, и они вместе представили это Богу, как свою идею. И, как видите, он это одобрил. Чарли замолкает, переводя дух, но не успевает никто и слова вставить в этот короткий промежуток, как она снова говорить более бодро начинает: — Поверьте, потеря зрения это ещё цветочки! Причём в прямом смысле, по первоначальной идее папы, у нас каким-то образом в лёгких должны были распускаться любимые цветы предназначенного человека, и лишь ответные чувства останавливали бы этот процесс. — И что же его заставило, мм… Поменять решение в пользу другой связи? — с интересом спрашивает Пентиус, омывая любопытством. Ему, наверное, как изобретателю, уже более чем стал интересен король вся ада — Энджел задумывается коротко, пытаясь припомнить, как много в его обществе подобных грешников-новаторов и, откровенно, да… Статистика печальненькая. — Знание того, что какой-то из ангелов создал кактус. Грешники разом издают звуки шипения, а Даст прикладывает руку к пушку на груди, беззвучно выдыхая «ауч». Да, пожалуй, им ещё повезло. На земле сто процентов возросла бы смертность — демон не думает, что ангельская наивность хотя бы предполагал идею того, что не все будут рады навязанным свыше узам. — Должно быть Его Величество был очень расстроен, — шипит Пентиус, обдавая чувством несоразмерной печали. Змейки стремительно окутывают его с хвоста до плеч в своеобразном объятии — его эмоции, кстати, выглядят самыми причудливыми, иногда проявляясь лишь одним хладнокровным, а иногда целым гнездом, как сейчас — темнота перед глазами не позволяет видеть, что он делает, как меняется его поза, что угадывается лишь по шуршанию одежды, но что-то подсказывает, что изобретатель и его шляпа опять стоят с мокрыми глазами, — его идею не поддержали, а после и вовсе украли. Да и зная, что после всего этого его ждало падение… — Да, с тех пор он перестал мечтать… — вот дерьмо, теперь и эмоции Чарли фонят грустью, лишь слегка реагируя на тёплое, поддерживающее прикосновение Вэгги. Все напряжённо молчат некоторое время, пока рядом вдруг не материализуется Аластор, развеивая своим «светлым» ликом эту гнетущую атмосферу. — Попрошу вас отставить разведение сырости. — Надменно хохочет он, из-за чего радио-помехи становятся чуть громче. — не думаю, что вашему отцу понравятся кислые мордашки первых кандидатов на искупление, моя дорогая! — Ох, да, ты прав, Ал. Взбодритесь, ребята! — Чарли звонко шлёпает себя по щекам, будто подавая пример. Подскакивает на месте, что ознаменуется шорохом волос и паук даже понимает, почему. За входной дверью отчётливо ощущается чужая энергия. — итак, шоу начинается. И отходит уверенно, готовясь встречать гостя, что пришел ни минутой раньше, ни минутой позже, и пуская того на порог. — Чарли! — Энджел сглатывает, когда слышит голос владыки ада, что очень рад видеть свою дочь, что ярко отражается на его облаке эмоций, стремительно наполняя холл. Он ещё даже толком не приблизился к ним всем, но ядерный запах сахарных яблок, корицы и выпечки уже бьёт в нос мощнейшим ударом, заставляя на секунду прикрыть глаза. Люцифер шумный, активный — его эмоции плещутся, разворачиваются огромным гейзером, обрушиваясь на Чарли беспощадным потоком, из-за чего «привет, пап» звучит совсем заглушено. Голова кружится, фон Хаска зашкаливает, не помогая — он тоже мгновенно теряется из-за обилия всего и сразу — метаясь дикобразьими иглами, неприятно покалывая кожу, пылью с песком поднимаясь защитно, пытаясь укрыться, но лишь забиваясь в глаза. Энджел жмурится, сжимаясь, рукой шарит, нащупывая лапу, и сжимает ту чуть ли не до треска костей, пока под когтями бармена стол жалобно скрипит. По ощущениям их разом зашвырнули куда-то в океан в самый разгар шторма, даже пол куда-то исчезает, принимаясь раскачиваться — бурный поток воды стремительно заполняет комнату, ласково обращаясь к Раззлу и Даззлу, КиКи, проносятся рядом, взрываясь на тысячу брызг. В ушах зашумела кровь, в висках заломило. Блять, они уже хотят убежать немедленно от человека, от которого так и разило той самой силой, что разрушает континенты. На плечо ложится чужая рука, окутывая теплом святой энергии, барьер из глины не может помочь, вода разрушает его, но даже это уже помогает, позволяя банально дышать — паук бессильно растягивает губы в улыбке, обращая ту Вэгги. Она в принципе как страж порядка в отеле. И Чарли успокаивает, становясь мягкой-мягкой, и перед лицом опасности твердеет, готовясь отразить любой удар, что сейчас как-никогда полезно. А Люцифер тем временем спокойно проходит во владения дочери — его яркий свет заполняет всю комнату, кажется, даже доставая до верхних этажей. Боже, вот она — реальная сила владыки-архангела, что незрима обычному глазу. Даже Аластор рядом не стоит — он хоть и силён, но даже близко не равен к тому, что паук сейчас наблюдает, как-никогда понимая: все, кто думал смеяться над королём просто слепые придурки. Но он никогда бы не подумал, что запишет в этот список и самонадеянного улыбашку. Потому что олень тут же принимается выводить столь могущественное существо из себя с рвением отчаявшегося суицидника: упоминает рост — Энджел про это ничего сказать не может; вступает с ним в словесную перепалку, отчего их диалог больше напоминает игру в пинг-понг, завершаясь красочным «нахуй шёл» от радиоведущего; и, несмотря на вмешательство Чарли, снова стремится вернуться в игру, нащупывая болевую точку — паук слышит злобное рычание, пока перед глазами огонь ловко тянется к ветру, формируя ласковое объятие, кажется демон как-то взаимодействует физически с дочерью архангела. Вес ладони пропадает, понимая, поддержка больше не нужна, когда Даст расслабляется немного — окей, пока Радио-Придурок тут, королёк будет вымещать недовольно только на нём — поводя носом в сторону ещё тёплого печенья. Абстрагируется от чужого диалога, пытаясь передохнуть и, возможно, перекус в этом мог бы помочь. Энджел тянет руку, ловко перебирая пальцами, но тут уже Пентиус на него шипит. Эфемерная змея поднимает голову, угрожающе раскрывая капюшон — по тыльной стороне ладони проходится чужая, легонько шлёпая, защищая выпечку. Кольца оборачиваются вокруг пустого места, но это лишь подсказывает, что тарелка там и паук расплывается в дерзкой улыбочке: теперь отобрать печенюху будет делом чести. Благо, когда Чарли представляет их отцу Пентиус весь сдувается, выпрямляясь, хрипит не своим голосом, приветствуя, и парень улавливает момент, шустро цапая находку, обходясь лишь шутостливым жестом, изображая, что снимает шляпу, когда и его представляют. Но сладость в горле встаёт комом: едва заканчивается приветствие постояльцев, по какой-то крайне интересной случайности люстра, что висела себе… Явно не в холле, ни с того ни с сего едва не падает на голову корольку, на что тот и глазом не ведёт. А вот все незрячие негласно разом обращают слепой взор на Аластора — огненные всполохи ясно указывают им на виновника столь громкой сцены. Но принцесса даже сказать ничего не успевает, как её отец начинает ни с того ни с сего — ага, это кажется семейное — петь, эффектно одним движением развеяв клубы пыли, заставляя закашляться, и забирает её куда-то мгновенной телепортацией, заставляя свет погаснуть. Хаск прочищает горло, когда спустя пару мгновений исчезает в портале из ангельской силы и Аластор, оставив после себя запах серы и часть ехидных эмоций, колющимися иголками из каждого угла. — Давай поспорим? — неожиданно нарушает тишину кот, устало облокачиваясь на стол бёдрами, что понятно по лёгкому покачиванию. — На что? — тут же загорается паук, ловко усаживаясь на деревянную поверхность и закидывая ногу на ногу, снова откусывая печенье. Судя по всему у них есть пара минут передышки и ей просто грех не воспользоваться. — На то, будем ли спать у меня сегодня. Улыбка чуть гаснет, спор бессмыслен, они могли спокойно прийти к этому решению и простым разговором, но раз демон хочет именно так, Энджел пожимает плечами, только потом, когда тишина затягивается, понимая, что его не видят и озвучивает вслух своё согласие. — Я готов поспорить на то, что они не закончат свою песню логично. Их кто-нибудь да прервёт. Эмоции Хаска шуршат уютно гравием, и грешник соглашается на пари, выдвигая свою теорию — сегодня им споют минимум три песни. Они закрепляют спор рукопожатием, что разбивает Пентиус, как раз вовремя: откуда-то с лестницы пышет смесь магии Аластора, и радостные эмоции Чарли, что танцует с ним под его голос. И снова, точно лампочка, освещает всё Люцифер, стоя где-то неподалёку. Пожалуй, стоит сказать спасибо, что на столе не было алкоголя — если бы они пили, то точно подавились или дружно выплюнули бы свои напитки на пол. Потому что Радио-демон в своей песне просит называть принцессу ада его «папой», совершенно игнорируя факт, что её настоящий отец стоит совсем рядом, отчего эмоции шока у всех заходятся на сумасшедших скоростях, а от владыки ада летит целое цунами в сторону недоброжелателя, будто желая того потопить. Но их эмоции лишь сплетаются друг с другом в причудливый водоворот и сразу после этого фон у Чарли и Вэгги меняется на предистеричный, как на грани щекотки. Блондинка ругается сдавленно на испанском, пока певцы, не замечая ситуации, меряются инструментами — Хаск на это тихо шепчет, что слышит музыкальный мат — а младшая Морнингстар буквально взрывается грибовидным облаком, колыша шерсть ударной волной. И Энджел совершенно точно не понимает, отчего Вэгги произносит еле слышно «это будет ещё интереснее», едва трио исчезает опять в огненном портале. Некоторое время ничего не происходит, все анализируют её слова, а затем от Хаска вдруг исходит тонкий шлейф, что Даст опознаёт как… Веселье? Он что-то понял? — Погоди-погоди, это типа… Оно? У Аластора и… — Да, — и одного этого слова достаточно чтобы кот буквально прыснул, сдерживая истеричное хохотание, что в прочем не помешало его эмоциям развернуться ежом, покалывая кожу иглами. Он отчаянно сдерживается, лишь беззвучно сотрясаясь всем телом и хватаясь за стол в попытке удержать равновесие, отчего тот буквально заходится ходуном. — Мазаль тов, ублюдок, — срывающимся голосом сипит грешник, безуспешно пытаясь избавиться от улыбки на всю морду, пока демоны не вернулись. Энджел бровь выгибает и снова откусывает печенье. Он всё ещё нихера не понимает, но ему приятно: всё тело окутывает тепло, нежное, заботливое, будто из далёких воспоминаний, что под тяжестью обязательств давно растеклись мутной акварелью. Это гораздо лучше, нежели воюющие потоки, и кажется песня подходит к своему завершению. Люцифер и Аластор буквально бодаются, перебивая друг друга, и на моменте, когда бывший ангел уже собирается послать куда подальше оленя, двери оглушительно распахиваются, впуская новую душу. По голосу, женщина лет тридцати; она наполняет весь холл своей партией, перебивая спорщиков, провозглашая, как её ждали, как она не спешила, чем-то кидая в морду — Даст ладонью проводит по берду, нащупывая тонкую нежную ленточку, косится на Хаска от забавы которого не остаётся и следа, начиная фонить недовольством. Кажется, и эту особу он знает. А потом он замечает нечто. Пока эмоции женщины скачут туда-сюда по отелю, на фоне Короля Ада и Радио-демона происходит что-то невообразимое. Огромный зелёный поток огня точно сорвавшийся с поводка бешеный зверь бросается в самую гущу ангельского облака, в то время как от Люцифера в огненную геенну летит золотая змейка. Энджел прослеживает за ней жадно, и, о боги… Хладнокровное, широко раскрыв рот с острыми клыками, впивается в тонкий слой барьера, повисая на том, прочно зацепившись, заставляя столпы пламени взмыть куда-то под самый потлок и расстелиться ковром по каждому доступному кусочку холла, очерчивая мебель и всех наблюдающих. Треск радиопомех заходится в белом шуме — паук присматривается повнимательнее и только сейчас понимает, тем, во что впилась змея было не барьером. Это были глаза Аластора. Благодаря потокам магии, он может наблюдать, как деревенеет демон, уставившись стеклянным взглядом в пустоту, как замирает каменным изваянием Люцифер — тот кстати всё-таки очень низкий — крепко сжимая трость с забавным наболдашником в виде яблока. И это до жути напоминает день, когда они с Хаском впервые ослепли на короткое мгновение. — Они!.. — поражённо выдыхает Даст, но не успевает договорить, как Вэгги ловко прописывает локтем между ребер, а его соулмейт заходится в шипении не хуже Пентиуса, благо, незваная гостья в этот момент взяла особенно высокую ноту, протягивая свое имя, и никто не замечает их подозрительных телодвижений, кроме, разве что, Чарли. — Аластор, душка, нельзя перебивать даму, — укоризненно звучит от невысокого пухленького силуэта. Кажется, треск помех был слишком громким не только для тех, у кого все чувства обострены. — Приношу свои искренние извинения, милая. — стряхивая оцепенение, шелестит олень, но всё ещё остаётся напряжённым, будто готовый драться или убивать. — ты устроила прекрасный беспорядок, но на фоне недавних событий… В прочем, уже неважно, рад тебя видеть, Мимзи. — демон на негнущихся ногах подходит ближе, выслушивая риторические вопросы про его ничего, и обнимает женщину, окутывая ту ласковым пламенем, с трудом заставляя себя расслабиться. Мимзи же в ответ распускает несколько коротких молний, отвечая ему покалыванием. Рассказывает коротко, что заглянула ненадолго, из-за желания навестить старого друга, вот только эмоциональный фон её заходится как-то странно, пробегая по пухлому телу, и Энджел щурит слепые глаза подозрительно, понимая, что она врёт. Это ощущение так же подкармливается скоплением облака подозрительности — этот отголосок эмоции оседал со стороны Хаска и Аластора, ко второму примешиваясь так же интерес и некий азарт. И демон не мог предположить даже один вариант того, что вызвало бы подобное. Но Аластор и глазом не ведёт на чужую фальшь, миролюбиво соглашаясь на то, чтобы Мимзи осталась на некоторое время. Люцифер отмирает, подавая голос и решаясь воспользоваться шансом, уговаривая дочь на продолжение экскурсии, пока её ассистент занят воссоединением со старой подругой, но Аластор ловко пресекает любые его попытки, навязывая свою компанию и непринуждённо спихивает гостью на оставшихся не у дел постояльцев. Кажется, новоявленные соулмейты решили поступить так же, как и они когда-то, смахнув помутнение зрения на признак переутомления. Ностальгично… Энджел отчётливо слышит скрип зубов Хаска, когда тот стремительно, пока благодаря магии видно комнату, направляется к бару, будто пытаясь спрятаться за ним, как в окопе. Но Мимзи следует за котом буквально по пятам, заваливая вопросами, на что тот с привычной язвительностью выдерживает любой выпад, наливая той выпить, чтобы заткнуть, и даже ему вручает бокальчик. Понимая, что услышать что-либо из их диалога не выйдет, паук на стуле усаживается, снова погрязая в темноте, где лишь чужие эмоции и являются хоть каким-то проводником. Спрашивает заинтересованно у дамочки про Аластора, впитывая информацию как губка, как-никак это демон всё ещё ходил среди них жуткой загадкой: улыбашка при жизни мог спокойно хлестать коньяк и при этом поспевать за голливудской звездой на танцполе; откровенно холодеет, когда узнаёт, что Аластор убивал Оверлордов, транслируя их крики на весь Ад, чем и заслужил свою славу. Хаск… Его голос однажды мог звучать тогда, если бы он не продал душу… Энджел косится в сторону стойки, но там от кота лишь слабый эмоциональный отпечаток. Он ушёл, и относительно недавно. Не успевает Даст задуматься о том, куда он пропал, как чувствует просто физическую необходимость поднять голову вверх: невидящий, выцветший взор устремляется куда-то мимо, сквозь доски потолка, словно нужный ответ там выгравирован. И в ужасе распахивает все пары глаз. По бару, перебегая с потолка, стремительно ползут зелёные трещины со странными символами, мигает свет. Энджела бросает в жар и холод, волосы встают дыбом и дополнительные пары рук, спрятанные в теле, зудят, сжимая автоматы, но ужас буквально вдавливает его в сидение стула, из-за чего он может лишь схватиться за стойку, чтобы не упасть плашмя на пол. Но он продолжает следить за метомарфозами, чувствуя, как сердце буквально сжимают в тисках, грозя разбить — вот только если это случится, он уже не сможет собрать его заново, потому что урон будет непоправимым — он не слышит коварного смеха того, кто делает это, но отчётливо ощущает, что зверь не пытается быть снисходительным. Потому что ты у него в лапах и обратной дороги нет. Тёмная сила засасывает в свою тягучую и бездонную пустоту. Затягивает целиком и полностью: сознание, тело, душу — но ведь у него нет души, она на привязи у сутенёра, что далеко-далеко — паук сотрясается всем телом, его будто сейчас вырвет от внезапного осознания. Но ужас ещё не окончен. Гул не стихает, сменяясь нестерпимым грохотом цепей, к которому невозможно привыкнуть. От которого можно сойти с ума. Страшное дребезжание, которое своей силой словно разрывает барабанные перепонки: ужасный звук, который не даст тебе ни поспать, ни расслабиться, ни даже спокойно умереть, пока не сорвёшь горло во всеуслышание. Так душу готовятся порвать в клочья, угрожающе растягивая звенья. И вдруг всё заканчивается. Но тишина напрягает ещё больше, она звенит в ушах оглушительно; чужие эмоции мельтешат, став совершенно обеспокоенными, метаясь дикобразьими иглами, неприятно покалывая кожу; чужое прикосновение к плечу будто ножом проходится по венам. — Что с тобой? — едва не кричит Пентиус, крутясь рядом. Энджел пусто смотрит на то, как змейки тянутся к нему, пытаясь достучаться, но натыкаются лишь на барьер. Разряды электричества же проходятся по своей хозяйке, она не пытается помочь, лишь наблюдая с интересом за происходящим. — Вы… Вы что, не видели? — сорванно шепчет паук, шатко вставая со стула. Ему приходится схватиться за изобретателя, потому что ноги подводят, став ватными. Он не может успокоить дрожь, а голова кружится от такого испытания. — Видели, что? — непонимающе, всё ещё едва сдерживая крик, уточняет Пентиус. Энджел сглатывает тяжело, косясь на их фон, но и без того уже понимает — не видели, не могли просто. — Ща приду, — парень устало машет рукой, отстраняясь от змея, торопливо направляется к лестнице. Темнота перед глазами обнимает его в свои объятия, но зрение не нужно, страх Хаска насколько огромен, что он буквально стелется ковровой дорожкой, направляя его. О пару ступеней он всё же сбивает ноги, но это не важно — он пытается восстановить дыхание, будто бежал несколько километров без остановки, пытается успокоить сердце, что загнанно скачет, пытаясь проломить клетку из рёбер. В кордиоре второго этажа он прижимает руки ко рту — здесь всё ещё витает удушающий запах серы и остаточная магия Аластора. Пыльный, грязный воздух песчаной бурей заполняет лёгкие, вперемешку с первобытным ужасом и инстинктом самосохранения. Виски заходятся пульсацией, на веки будто накладывают свинец, Энджел опускает голову, понимая, что надо искать на полу. Пальцами шарит, опускаясь на колени, подушечки натыкаются на мягкую шерсть, что тут же реагирует, уходя из-под прикосновения. Он оказался совсем рядом: стало слышно сбитое дыхание, быстрое биение сердца. Хаск. Язык не шевелится, ни звука из глотки не выходит, но его вдруг слышат. Будто взамен утраченного зрения они обрели телепатию. — Я… Я в-в порядке, — шепчет темнота голосом бармена. Он уже не лежал ничком на полу, осторожно поднимаясь в сидячее положение, судя по шуршанию одежды и крыльев. — Аластор мудак, но я привык. Айсберг тает, воды осторожно тянутся к демону, но не натыкаются на барьер, а плавно заключают землю в эфемерные объятия — ровным потоком омывая грунт, будто пытаясь смыть тяжесть с костей и мышц. Энджел поднимает глаза и на подсознательном уровне понимает, что они сейчас вглядываются друг в друга. И видит, что несмотря на все ободряющие слова, Хьюго сейчас больше походит на труп недельной давности, наливающийся болотной гнилью. Энтони накрывает его руку, мягко направляя, позволяет уткнуться лбом в плечо. Без возражений даёт сжать себя в объятиях сильнее. Не обращает внимания, как одежда постепенно намокает. Хаск был для него всегда твёрдым стержнем. Жизнью сточенным — сильным и в тоже время хрупким. Ему не нужно говорить ложь — ведь он и так понимает, что они не построят той жизни, о которой так грезил Энтони будучи маленьким; о которой задумывался сам мужчина пусть и ненадолго. Их существование сплошные мышеловки. Но каждое прикосновение близкого человека — спасительный круг, тихая гавань. Перед слепыми глазами снопы цветных искр летят, намекая на перегрузку, но отдыхать рано. Энджел помогает Хаску надеть маску, наглядно показывая, как справлялся с дерьмом когда-то сам, чтобы никто ничего не заподозрил; держится рядом, когда возвращаются вниз. Несмотря на простор холла, там тесно; несмотря на горящие лампы, нет света; и дышать нечем, несмотря на пронизывающий ветер поскольку отец Чарли не верит в её идею. Последующие события завертелись с огромной скоростью, калейдоскопом звуков и запахов, чужих эмоций и магии. Всё поворачивается стремительно, облачаясь запахом гари, крови и лёгкого безумия. Но это позволяет не скатиться окончательно, подсказывает, как себя вести, из-за чего в конце, когда чужие горячие слёзы обжигают глаза, сметая с лица Ада огромные континенты, они уже почти обычные, никак не показывающие, что пальцы цепляются, переплетаясь и стискивая до побелевших костяшек; что души обнажены, оставлены незащищёнными. Это замечают лишь незрячие, выражаясь безмолвной поддержкой, когда Чарли отводит отца чуть подальше, а Вэгги окутывает теплом энергии, точно защитным барьером, подсовывая под руки попкорн. Они почти обычные для всех остальных и Энджел будто вернулся во времени, когда ему только сообщили идею спасения души. Люцифер наконец уходит, Чарли омывает Вэгги радостью, а сама бывший ангел совсем не рада её предложению пойти в рай вместе, но не может отказать. Энджел зевает, устало косясь на Хаска и говорит тому, будто без разницы, решая напомнить о недавнем споре, чтобы уйти без проблем в комнату к бармену, где уже можно будет вздохнуть спокойно. И сбросить все маски, возможно, даже посмеявшись над Радио-демоном, что встретил соулмейта и теперь будет слепнуть.