спасибо, малой.

Пиная камни по дороге, Антон идёт в тиши, придерживая лямку рюкзака; мельком слушает, как Катя что-то бормочет под нос, рассказывая какую-то историю. Он не вслушивается, ведь чувствует, как внутри всё промёрзло; его сердце бьётся медленно, размеренно, но с каждым шагом к школе ускоряет ритм, а страх подбирается к горлу, отдавая тошнотой. Он с утра не ел, но сплюнул кровь, ведь постоянно кусает губы от нервов. — У тебя сегодня сколько уроков?— чуть громче проговаривает девушка, смотря вниз и идя поспешно. — Семь, вроде,— хрипло отвечает младший. Его лицо откровенно сухое, будто покрытое холодной плёнкой, ведь солёные реки из глаз по ночам — это то, что он проживает, когда на часах стукает двенадцать ночи. И слой Катиной тоналки на лице отдаёт неприятными ощущениями; ему приходится наносить этот крем, ведь надо маскировать следы побоев — в детский дом он не хочет, и опеку на пороге видеть тоже. — У меня восемь. Тебе снова придётся идти без меня,— выдыхает Екатерина, — Ничего не случится? — Да нет, не случится,— врёт; он и сам хочет, чтобы ничего не случилось, но увы, он учится в одной школе с Пятифаном. — Точно? — Точно,— и продолжают идти в тишине. Антон до сих пор смакует привкус крови на языке; он металлический, прям как лезвие ножа, оставившее на предплечьях младшего несколько свежих, тонких порезов. И уже, стоя у школы, Екатерина снова ждёт подругу, оставляя брата одного идти до кабинета физики, что первым уроком у него стоит. А сейчас Антон крупно дрожит, ибо издалека видит фигуру высокорослую, что движется явно к нему. Роман его к стенке прижимает, не надавливая и особого не напрягаясь. Смотрит не со злостью, а с безразличием, и это заставляет работу органов Петрова замереть — Ну, привет, что-ли,— начинает старший чуть неуверенно; совсем непривычно для такого грубого, бессовестного хулигана. — Привет...— голос дрожит на пару с коленками, и шатена это едва забавляет; малолетки боятся его, ему это нравится, — У меня денег нет, если что... — Да не нужны мне деньги,— кривится Пятифанов, отсоеденяя ладонь от стены. — Как это?— Антон вжимается в стенку ещё сильнее, боясь, что снова ощутит боль от кулака. — Вчера пацаны мои не по правилам поступили. А точнее, именно Сёма,— держит паузу, сглатывая, — У нас без команды по лицу бить нельзя, особенно с ноги и особенно малым,— облизывает губы хищно, поднимая глаза; блондин покрывается едким слоем холодка, дрогнув, ведь серые глаза ледяные, как снег в зимнюю пору, — Поэтому, сделаю тебе на сегодня поблажку в качестве извинения. Денег не надо. — Хорошо,— дрожащим тоном выпаливает блондин, — Ну, я пойду?... — Стой,— Пятифанов хватает его за предплечье, слегка сжимая; Антон шипит и, будто обжигаясь, отдёргивает руку, — Эй, ты чё?— сводит брови к переносице, — Дохуя чувствительный? — Да нет, просто...— растерянно обводит глазами пол, — Просто там.. ну.. — Ну-ка, покажи,— Роману чисто интересно; в голову мыслей не приходит, что там живопись из синяков и порезов. — Может, не надо?— отчаянно пытается выкрутиться, ведь о своей привычке он не рассказывает даже сестре. — Надо,— сжимает предплечье ещё сильнее, — Показывай. — Хорошо-хорошо!— не выдерживая сильной боли, скулит семиклассник, — Только не сжимай так! — Вот и славно,— усмехается Ромка, замечая, как уголки голубых глаз отдают блеском, — Давай, показывай, и не выёбывайся. Антон в ответ ничего не говорит, лишь дрожащими пальцами подцепляет ткань рубашки; медленно, неохотно закатывает рукав; порезы лишь на середине предплечья, а синяки жёлтых и фиолетовых оттенков украшают почти всю руку; всю, ведь Борис явно был неистово зол. — Блядь,— Ромка замирает на мгновение, а ухмылка медленно сползает с его лица; он не раз видал таких любителей резаться, но его больше настораживают не порезы, а именно синяки, — Малой, это чё такое вообще? — Я.. я не режусь, честно...— глаз Антона начинают слезиться, он шмыгает носом, пытаясь сдержать водопад. — Да я не об этом,— более шумно говорит парень, — Вот это что?—твёрдо проводит пальцами по свежим синякам, отчего младший шипит, зажмуриваясь на секунду. — Это я.. у-упал..— придумывает первое, что лезет в голову, а сам не замечает, как это глупо звучит. — Так упал, что вся рука в синяках?— Ромка вскидывает брови; он полон злости, смешанной с сочувствием; в голову лезут лишь картинки, как Антона кто-то бьёт, и его охватывает гнев; он уже заприметил этого мальца, так что за хуйлан посмел руку на него поднять? — Да... — Давай вторую руку показывай, блядь,— хватает Антона за ладонь; предплечье не трогает, ведь итак понимает, что младшему досталось достаточно. Блондин лишь глазами голубыми хлопает, сглатывая и смотря ошарашенно на старшего снизу вверх. — Чё вылупился? Говорю — рукав закатывай! И выходя из шока, Антон растерянно закатывает другой рукав; там та же самая картина, только, помимо синяков, ещё и полно ссадин. — Кто тебя так отхуярил, малой?..— у Ромки голос тише становится, а сам он аккуратно, будто стараясь не надавить на больное, касается синяков на светлой коже; снова пальцами проводит, но не грубо, невесомо так, — Скажи мне, кто это, я его убью нахуй. — Это...— сглатывает, думая, говорить ли правду, или соврать, — Папа..— он не умеет врать в таких ситуациях. И Ромка узнаёт что-то своё; его батя тоже пиздил и пиздит до сих пор; просто сейчас он сдерживает слёзы и находит тех, на ком отыгрывается и выпускает пар ярости, скопившейся внутри. А дать ответку он не может, потому что отец — это родитель, а родителей бить — не по понятиям. — Тебя батя отпиздил, хочешь сказать?— вздыхает; ему не жаль младшего, ведь тот не выглядит жалко; Ромка лишь сочувствует, потому что сам в такой ситуации находится. — Да,— кивает едва заметно. И старшему в голову лезет куча вариантов, почему отец Петрова так поступил, но самым веским становится лишь один — те четыреста рублей, отданные лично ему в руки; он их вчера потратил на сигареты и пиво, а теперь по настоящему жалеет, что вообще что-то требовал с этого малого. Он впервые узнает, что такое совесть. Он ведь отчасти тоже виноват. — Из-за денег, да? — Да.. а.. как ты узнал?— хмурится; чёрт, даже когда Антон хмурый, то выглядит до одури мило. — Ну, ты ведь говорил, что у родителей спиздил,— тянет вздох гортанный. Краснеет от стыда; вчера он расслабился за счёт денег, которые ему принёс четырнадцатилетний пацан, а сегодня он осознаёт, что пока кайфовал с друзьями, Антона избивал родной отец, — Извини. — Что? — Извини, говорю,— повторяет более громко, — Если бы не я, то ты бы был цел, наверное,— и снова совесть ударяет в область сердца, которое, казалось-бы, уже давно, как лёд зачерствело. Антон отличается от других малолеток; он слишком вежливый, слишком хороший, слишком добрый, а ещё со слишком хреновой судьбой. Не такой, что те, кого Пятифанов раньше стрессовал и стрессует до сих пор. — Не вини себя,— вдруг начинает Петров, смотря точно в стыдливые глаза сверху, — Это я виноват. — А ты тут причём? — Я ведь взял деньги, а не ты,— блондин отчаянно доказывает обратное; хоть Ромка и сделал ему больно, но он всё ещё считает виновным себя, потому что всю жизнь ему говорили лишь «Сам виноват», а раз говорили — значит правда. — Малой, ты слишком податливый,— фыркает Ромка, отстраняясь, — Научись себя уважать,— и, спрятав руки в карманах штанов, идёт в кабинет туалет школьный, где как обычно закурит сигарету и затянется; это будет ощущаться совершенно привычно, да вот только самым непривычным окажется лишь угрызение совести. *** Саша не из тихих, и никогда им не был. Он много говорит на уроках, не раз их срывая, много кого доканает, а ещё под хулигана косит, поднимая на одноклассников руку, обзывая их и стараясь быть в центре внимания; у него это отлично выходит. Бабушку он не слушает, как и старшего брата; он слушает лишь то, как бабушка на Семёна по вечерам ворчит, мол от того воняет сигаретами, и зубы чистить надо чаще, а то выпадут нахуй. И Бабурин-младший чувствует много привилегий, ведь знаком с самим Пятифановым; Роман его не трогает, потому что стрессовать родственников пацанов из собственной компании — это не по понятиям, хоть Семён далеко не главарь, а даже опущенный в какой-то мере — на него не одна девчонка не позарится, а ещё он дохуя жирный по мнению главаря. Саша много веселит Антона, много ему чего рассказывает, но никому не говорит, что в некоторых моментах служит хулиганам, давая им много информации и иногда выбирая им жертву, возраст которой идентичен ему. — Ты мне когда ручку вернёшь?— складывая руки на груди, выгибает бровь Полина. — А ещё чё, возвращать надо было?— Александр хмурится, в непонятке округляя глаза. — Вообще-то да!— повышает голос девчонка, — Это моя единственная была! — Да блин, Полин, не будь букой,— слегка пихая приятельницу в плечо, будто не при делах говорит Бабурин, — Я верну. — Надеюсь. Не вернёшь — с домашкой больше не помогу!— угрожающе возмущается Морозова, поправляя чёрную прядь, упавшую на лицо. — Да верну, верну. — Ребят,— начинает Антон, — Я щас, пару секунд и приду,— и двигается в сторону мужского туалета, пока друзья его без лишних вопросов кивают. А заходя, у него кровь в жилах стынет; компания Пятифана стоит около окна, выкуривая по сигарете; он среди них не замечает лишь главаря и того беззубого типочка. — Опана-а-а!— говорит прыщавый, выбрасывая окурок, — Ну, Антошка, здорова. — Вам чего?— сам за собой того не замечая, вжимается в стенку. — Из-за тебя вчера Сёму наклепали,— подаёт голос один из парней, что младшему явно не совсем знаком, — Вину на себе вескую тащишь, Антоха. — Какую вину?— голос начинает неистово дрожать, а слова еле связываться между собой, потому что старшеклассники движутся ближе к младшему. — Ты чё, глухой?— Семён даёт Антону хлёсткого леща, а тот кривится, шипя от боли, — Меня вчера Ромка из-за тебя отпиздил, сучонок. — Надо бы тебя проучить,— и младшего хватают за шкиршку, бросая в сторону открытой кабинки туалета. — Что вы хотите сделать?— тихо произносит блондин, касаясь ладонями холодного пола. — Ничего такого,— усмехается третий хулиган, — Просто похлебаешь воду из унитаза,— и Антона берут за затылок, головой опуская в унитаз. Кто-то из парней нажимает на кнопку смывания, и блондин чуть-ли не захлёбывается, когда ледяная вода плескает в лицо. Он умоляет, чтобы его отпустили, просит прощение, хотя не виноват, но получает ещё больше воды в лицо. Сердце бьётся о рёбра со скоростью света, а с глаз текут слёзы от осознания своей беспомощности и унизительного положения. — Пей, блядь,— рычит Семён, — Или утопим нахуй. И остальное младший уже не слышит; в глазах темнеет, к горлу льнётся ком, вызывающий тошноту, а ещё отвратительно горькая вода заполняет собою пищевод, погружая в сон. Кто-бы мог подумать, что Антон потеряет сознание лишь от воды, хлынувшей лицо. Но связанно ли это с голодом и постоянными походами в туалет лишь ради того, чтобы проблеваться — неизвестно. *** — Малой,— туманно слышится, будто вдали, — Малой, просыпайся,— Антон едва ощущает, как его нежно хлопают по щекам, — Ты чё, сдох? И медленно открывая глаза, Петров щурится, потому что яркий свет лампочки режет взор. Он приподнимается на локтях медленно, в голове болью отдаёт, а приходя в себя, обнаруживает, что лежит на какой-то кушетке, а вокруг всё белое, как в психушке. — Ты живой, а?— голос Ромки обращает внимание на своего владельца. Антон шмыгает носом, обводя взглядом сидящего рядом Пятифана. — Где я?..— говорит тихо, почти шёпотом. — У медсестры. Она вышла пока, а я тут сижу,— объясняется старшеклассник, оглядывая только проснувшегося блондина. Антон замечает свежие ссадины на костяшках пальцев хулигана; их не было, когда они виделись сегодня в школьном коридоре. А Ромка до сих пор вспоминает вопли Семёна и остальных парней из своей компании; он бы их выкинул из банды; всех, кроме Бяши, который кажется самым адекватным. Они все жалкие, все вызывают у него лишь отвращение, но он с ними тусит, сам не понимая, зачем. Пятифанов до сих пор фантомную боль на кулаках чувствует, потому что челюсть у тех пацанов тверда, как и носы, но заставляют его ухмыльнуться лишь воспоминания о том, как за пределы губ его приятелей хлестала реками кровь, как из носа текла алая юшка, и как они просили прощение. А ещё, как он рычал грозно, что Антона, без его разрешения, они и пальцем тронуть - права не имеют. — А.. а сколько времени? — У тебя уже третий урок, судя по всему, идёт,— вздыхает шатен, — Ты вообще как себя чувствуешь? — Нормально,— врёт старшему, врёт самому себе; врать не умеет, поэтому Ромка сглатывает, сразу замечая в голубых глазах ложь, — А кто меня сюда принес? — Я, блядь,— повышает тон хулиган, — Кто ещё мог тебя сюда затащить, раз тут сижу я? — Ну, да...— кивает, принимая сидячее положение. — Кстати,— чуть замявшись, начинает неуверенно старшеклассник, — У тебя, кажется, тоналка стёрлась. — Всмысле?— сердце начинает биться в бешеном темпе. — В прямом. У тебя всё ебало в ссадинах, в зеркало посмотри,— Пятифанов указывает рукой на зеркало, висящее на стене, — Не переживай, медсестра подумала, что тебя в школе отхуярили. Поэтому, в детский дом тебя никто не заберёт. — Точно? — Точно,— кивает, слегка усмехаясь; его забавляет, даже в какой-то мере умиляет голос Антона; такой тонкий, на высокой ноте, а ещё довольно пугливый и частенько дрожащий, — А если серьезно, то тебя ещё и по лицу пиздят? Петров держит напряженную паузу, а спустя две секунды выпаливает не шумное: — Да,— и опускает глаза, — Но ты себя не вини! — Бля, вот ты это сказал, и я себя ещё больше виню,— проводя ладонью по собственным волосам, оповещает шатен, вскинув бровями. — Ты не виноват, нет,— блондин теряется, ноги убирая с кушетки и свиснув из над полом, — Не переживай так. — Да не переживаю я,— врёт самому себе и врёт младшему; он переживает; он пиздец как переживает, но сам не может разобраться, за кого; за Антона или за себя? Скорее всего, за себя. Не может же он впрягаться за какого-то мальчика с хреновыми родителями; ну да, не может, и именно поэтому отпиздил своих пацанов, защитив Антона. — Вот и хорошо,— опускает глаза семиклассник, — Ладно.. я на урок пойду.. — Стоять,— оседает младшего, кладя руку ему на плечо и тут же убирая; мало-ли, там тоже у него синяков куча, — Медсестра не пришла ещё. — Мы будем ждать её? — Ну да, а хули нет?— искренне не понимая заданного Петровым вопроса, вскидывает руками. — Но мне на урок надо,— блондин пытается встать, но крепкая рука снова заставляет его остановиться. — Мне тоже,— уверяет Роман, — Но будем ждать медсестру. И Антон со вздохом отвечает лишь тихое: — Ладно. *** Антон хлопает дверью до одури тихо, надеясь, что родители спят; он не хочет снова получить по лицу; чёрт, он хочет к Кате, хочет к кому нибудь; хочет прижаться к крепкому телу, способному защитить его от этих вечно-пьяных монстров. — О, явился!— тянет Карина, выходя из комнаты, — Дневник показывай! — Щас, мам,— растерянно произносит Антон, снимая обувь, — Разбуюсь и покажу... — Побыстрее, побыстрее!— и женщина, пошатываясь, заходит обратно на кухню, где музыка тихо играет и звук рюмки о рюмку слышно. Блондин проходит к себе в комнату, падая на кровать устало. Его снова тошнит от всего вокруг; тошнит не только морально, но и физически. Хочется снова засунуть два пальца в рот, но лучше, всё-таки, сначала показать дневник. Взяв нужный предмет в руки, Антон сглатывает с опаской, выходит из комнатушки. Когда заходит в кухню, то в нос ударяет смрад табака, алкоголя и сырости; протягивает матери дневник, пока отец выпивает ещё одну рюмку залпом, запивая стаканом воды и закусывая кусочком помидора. — Ну-ка, щас глянем,— пьяно тянет женщина, открывая дневник; глазами мелькает по оценкам, стараясь разглядеть, что там красной пастой начёркнуто, — Тут пять,— перечисляет, — Тут четыре,— слава Богу, что к четвёркам относится нормально, — Тут тоже пять,— уже более неразборчиво проговаривает, а Антон на пару секунд задумывается — с чего бы пьяниц должны интересовать оценки детей, — А тут.. три!— и хлопает дневником по столу, — Борис, ну ты посмотри на него! Трояки в дом таскает. — Трояки?— пьяно давиться удивлением отец, — Сучонок,— и встаёт со стула, рыча, — Иди сюда, я тебе щас покажу, как у нас тут к тройкам относятся,— и толкает сына на пол, — В комнату пошёл, немедленно! И Антон послушно убегает к себе; он бы закрыл дверь на щеколду, но так только хуже будет. Слышит громкие шаги отца, у которого в руке снова кожаный, армейский ремень. — Давай, покажи ему, какие оценки надо получать!— поддакивает Карина, пока Борис переворачивает сына на живот, ударяя ремнем по спине. — Пять, блядь, получать надо, сучий ты потрах!— и бьёт ещё раз, но уже с большей силой. Антон сдерживает рвоту, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Он зовёт Катю, хотя знает, что та не придёт, потому что не слышит. А домой сегодня снова девушка придёт почти в одиннадцать, и сразу пойдёт в душ, чтобы смыть с себя следы от лап тех трёх уродов, что использовали её, а потом бросили заветные полторы тысячи в лицо девчонки, лежащей в изнеможении. Она парней не любит, никогда не любила; она на месте их старается выдумывать красивых девушек с сексуальными формами, ведь они возбуждают её в разы сильнее, но грубые мужские голоса заставляют её кривиться от того, насколько мерзко. И Антон, истекая кровью, крупно дрожа и тихо заливаясь слезами на кровати, хочет выть от безумной боли. Спина снова горит, как и вчера, и тошнит ещё сильнее. Он еле как поднимается и, выйдя из комнаты, прислушивается; Карина и Борис всё ещё на кухне, распевают песни, бухать продолжают, а он заходит в туалет, тихо закрывая дверь. Садится на коленки перед унитазом, опускает туда голову; воспоминания с происшествия в туалете накатывают волною, но он отбрасывает все адекватные мысли из головы, засовывая пальцы в рот. И выблёвывая всё, что у него было в желудке, он замечает среди рвоты капли крови; то ли от разбитой губы, то-ли от того, что ему уже почти нечем блевать и наружу лезут органы — неизвестно. *** С носа снова текут алые реки, пелена слёз перед глазами; Антон снова был избит, и снова от руки Бориса; его обвинили в пропаже сигарет, что просто упали под стол. Он наслушался грязных слов, наслушался оскорблений, и теперь, слушая ор отца, хватает лишь обувь, выбегая в подъезд босиком. На нём лишь какая-то светло-голубая кофта из тонкой ткани и чёрные штаны, что явно не согреют, когда на улице минус пять и почти вечер. У них район довольно тихий, там никто почти не ходит, поэтому блондин не рассчитывает на помощь. Он просидит у подъезда часа два, прогуляется немного, и только ближе к ночи дождётся сестрёнку, да вместе с ней пойдёт домой. И выбегая из подъезда, он обувается, слегка обнимая себя руками, потому что холодно, как в морозилке, ещё и ветер прохладный дует слабо, подогревая льдинность температуры. Наворачиваются слёзы, и Антон вытирает кровь, медленно идя в сторону какого-то безлюдного, заброшенного парка. Там никто не ходит, а младший не в счёт, ведь он тоже никто и никем себя не считает. — Малой, ты, что-ли?— слышится справа. Работа органов снова замирает, а младший останавливается, растерянно оглядываясь; Ромку он увидит издалека, а особенно, когда тот к нему подходит. — Я тебя еле как узнал,— и подходя вплотную, шатен всматривается в мягко очерченное лицо, а улыбка резко сползает с лица, — Ебаный рот... Антон молчит, опуская глаза вниз. — Малой, тебе вообще нормально, а? Выглядишь хреново,— старший подцепляет ладонью подбородок и приподнимает его, смотря в голубые глаза, полные слёз; чувствует дрожь, осыпающую хрупкое тело, — Тебе не холодно, а? — Холодно...— наконец-то решает подать голос семиклассник, сглатывая. Пятифанов вздыхает гортанно, убирая руку и стягивая с себя олимпийку. В этот раз младшего избили далеко не из-за Ромки, но всё-же, старшего теперь будет вечно грызть совесть, когда он видит Антона в ссадинах, синяках и прочем. — Стой, ты чего?— увидев, как Роман снимает кофту, вдруг теряется Антон, — Не надо. — Надо,— шатен накидывает на плечи блондина собственную олимпийку, — Заболеешь ещё. — Чего ты так за меня переживаешь?— не возражая и стараясь не сопротивляться, поддаётся действиям старшеклассника. — Малой, я не переживаю,— фыркает, доставая сигареты из кармана и зажимая одну меж губ, — Просто я ещё не настолько мудак. — Понятно,— опускает глаза, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — Ты сейчас домой пойдешь? — Да, и ты идёшь со мной. — Что?— округляет глаза мальчик, вздрогнув. — Ты идёшь со мной, ясно? До ночи побудь у меня, я тебя потом проведу. — П-почему я должен соглашаться?— вскидывает брови семиклассник. — Потому, что я так сказал,— выдыхает дым вот-вот подкуренной сигареты, — Не выёбывайся, малой. — Ладно,— вздыхает, и опускает глаза; он не сопротивляется, потому что лучше и не сопротивляться; ему же хуже будет, если не поддастся.