спасибо, малой.

— А нам далеко идти?— спрашивает Антон, пиная носком кроссовка камни по пути. Морщится, когда дым от сигареты старшего попадает ему в лицо. — Нет,— не шумно бросает Роман, — Через одну улицу пройти и всё. — Понятно,— вздыхает мальчик; дышит запахом, исходящим от олимпийки, что на его плечах надета. До сих пор не может принять тот факт, что ему помогает человек, который его бил и травил, — А ты почему решил так со мной поступить? — О чём ты?— шатен выбрасывает окурок, не глядя на семиклассника и согревая замёрзшие руки в карманах спортивных штанов. — О том, что ты помогаешь мне,— вещает блондин, — И до медсестры донес, и кофту дал,— перечисляет тихо, опуская глаза вниз и обводя ими асфальт под ногами, — Тебе, кстати, самому то не холодно? — Нет,— при этом чуть дрожит от прохладного ветра и ощущения, что мороз поздне-зимний до костей пробирает, — Главное, чтобы тебе холодно не было. — У меня то свитер, а у тебя одна всего-лишь футболка,— тянет Антон; прикусывает губу, будто чувствуя вину за что-то, — Может, не стоило? — Заткнись, малой,— цедит в ответ старшеклассник, на что Петров вздрагивает, — Если я помогаю — это значит, что я хочу помогать, а не виню себя за что-то,— и тут тоже врёт; он винит себя за всё, что с блондином произошло; за то, что вчера толпу своих гиен натравил, и за то, что требовал денег; но желанию помочь это ни капельки не мешает, — Ясно? — Да, ясно,— дрожащим, слегка пугливым тоном выпаливает Антон; в мыслях снова кичится «слабаком», потому что даже от какого-то грозного тона испугался; даже какой-то гоповатый паренёк, что на два года старше, заставил внутренности дрожать от страха. *** Дверь тихо захлопывается, а Антону в нос ударяет запах алкоголя, какой-то домашней еды и до одури неприятной сырости. Обои в квартире старшего чуток подраны, но годятся, а на кухне стоит и валяется множество бутылок из под спиртных напитков; какие-то из них пустые, какие-то полу-пустые, но полных нет. И младшему это всё до жути знакомо, ведь он и сам в таких условиях рос и растёт сейчас. — У тебя тут... уютно,— робко бормочет младший, не решаясь даже пошевелиться. — Да знаю,— иронично усмехается Пятифан в ответ, приподнимая уголки губ. Недолго думая, а точнее — не думая вообще, аккуратно цепляется пальцами за края своей олимпийски, да невесомо стягивает её с тонких плеч. Антон снова вздрагивает, сглатывая нервно и шумно. Шатен вешает кофту на крючок, а сам разбувается уже давно привычно. — Давай, снимай кроссы и проходи,— говорит до непривычки тихо, будто боится чего, — Я тебя тут подожду, проведу до своей комнаты. — А почему ты так тихо говоришь?— потихоньку начиная разбуваться, под нос себе бормочет Петров, стараясь тоже лишнего шуму не издать. — Батя пьяный спит в комнате,— вздыхает Пятифанов, — Не хотелось бы его будить. — Пьяный?— семиклассник вскидывает брови и снова бросает взгляд в сторону кухни, где, как он мельком видео, лежал сбор бутылок. — Да ясен хуй,— шмыгает носом, отворачиваясь и сглатывая. Держит напряженную паузу, — Давай, без лишних вопросов и побыстрее. Я тебя тут веками ждать не собираюсь уж точно. Антон быстро кивает на слова старшеклассника, быстро, но тихо проходя вперёд. Петров в комнату шатена заходит робко, медленно, осматриваясь; вид из окон хмурый, но тут даже комфортнее становится. Обои не обшарпаны, как в самой квартире. Кровать довольно неплохо, да мягко выглядит, хоть и односпальная, и запах духов вперемешку с табаком смешанный ударяет в нос; ударяет приятно, и при таком ударе младший готов поспорить, что не мазохист. — У тебя тут так красиво,— руки за спиной скрещивает, рассматривая всё вокруг. — Спасибо,— холод, что витает в стенках интонации, заставляет кости ощутить фантомный, морозный ветер. — Ой,— младший подходит ближе к одному из постеров, смотря внимательно, — А это что? Цой?— и указывает на картинку, по щенячьи вытаращивая глаза. — Да, малой,— кивает, падая на кровать устало, — А ты что, знаешь его? — Конечно,— кивает активно, — У меня его сестрёнка любит слушать. — Сестрёнка?— хмыкает парень, хмурясь и принимая сидячее положение, — А как твою сестру зовут? — Катя,— с улыбкой на лице говорит, ведь с Екатериной только приятные воспоминания, — В нашей школе учится. — Катя, говоришь,— задумчиво опускает взгляд, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — А фамилия какая? — Смирнова,— и на этом моменте младшего становится ещё жаль; кажется, что он бы так не отзывался о своей сестре, если бы знал, какие сплетни о ней в школе ходят и чем она вообще занимается, — А что? — Да так, ничего,— хмыкает, утирая нос, — Она моя одноклассница, просто. — Что, правда?— Антон по детски округляет глаза, приоткрывая рот в удивлении; уж этого он не ожидал, — А она хорошо учится? И Роман усмехается; Катя учится хорошо, вот только деятельность её вызывает у него отвращение, хоть он и сам когда-то ей попользоваля, получив удовольствие и даже не отдав те несколько пачек Винстона. — Да,— тянет вздох гортанный, — Она прилежная ученица,— врёт так, как только может. Он этому ангелочку правду не скажет, особенно такую гнусную, ведь у мальчишки психика и так треснута, а портить её ещё сильнее не хочется; Ромка ведь только сегодня узнал, что такое совесть, — А у тебя с ней хорошие отношения? — Да,— и вновь улыбка эта детская, заставляющая Пятифана улыбнуться в ответ; он не понимает, что к этому малому чувствует; ещё ни у кого из своих жертв жалости не кипело, да и синяков с порезами на телах их он не видел, — Она мне всегда говорит теплые слова, защищает от родителей,— мечтательными глазами таращится в потолок, — И даёт дельные советы. — Это благодаря ей ты в эту школу перевёлся, а, малой?— с приподнятыми уголками губ смотрит, откидывясь на спину и ладонями затылок подпирая. Узнал с другой стороны сегодня не только этого податливого терпилу, но ещё и шалаву, которая, оказывается, его сестра старшая. — Конечно,— нетерпеливо кивает, пока в голове перемешиваются самые разные мысли, — Мама долго не хотела, а Катя настояла. — Мама твоя такая же, как и отец?— прикусывает губу, взглядом размеренно бегая по комнате, но не всматриваясь в голубые глаза напротив. — Да, но она меня не бьёт,— вещает мальчик, — Только может подзатыльника пару раз дать, не более. — Сочувствую тебе, малой,— держит паузу, пока в комнате нарастает тишина гробовая, глушимая лишь ветром и звуками машин за окном второго этажа. Замечает, что Антон даже никуда не присаживается — стесняется, видимо, — Ты садись,— прерывая тишь, начинает старший, хлопая ладонью по месту рядом с собой, — Не бойся, не укушу. — Точно не укусишь? — Ха-ха,— слабо смеётся шатен, — Точно,— с улыбкой снова указывает на то место, — Садись, малой, не стесняйся. И Антон вздыхает тихо, кивая и с подрагивающими коленками решительно подходя к кровати. Садится рядом, чувствуя явное волнение и напряжение. Роман снова сдерживает тишину, да шуршит рукой в кармане, вытаскивая пачку сигарет и снова закуривая. Протягивает одну Антону со словами: — Куришь? — Неа,— чуть кривясь, мотает головой в отрицании, на что старшеклассник кладёт сигареты на тумбочку, — И тебе не советую,— тихо бормочет Петров, — От этого люди умирают. — Люди умрут, а я останусь,— чиркает зажигалкой, выдыхая дым и прикрывая глаза. — А ты что, себя за человека не считаешь? — Нет,— Роман зажимает фильтр сигареты меж кончиков пальцев, сглатывая, пока дымок едкий обвивает собою костяшки его рук, — Я не человек. — А кто ты тогда?— непоримающе хмурится, выпячивая губы. — Животное. И блондин вскидывает брови в лёгком удивлении. Пятифанов себя не любит, да и не любил никогда. Он презирает шлюх, пидоров. Презирает всё, что видит, а в зеркало он тоже смотрит не редко. Себя презирает больше всего, потому что понимает, что его человечность на грани, и в любой момент он может лишиться её остатков. В нём есть хоть капля адекватности, капля совести, но так хочется, чтобы эта капля стала океаном. Да вот, только, не получается. Он всё ещё пользуется продажными шмарами, не отдавая им обещанных денег, а потом ещё и распуская слухи. Всё ещё прижимает малолеток за углом, угрожая им и забирая деньги, ну и сладости всякие. Всё ещё курит и бухает, хотя обещал себе, что не будет на отца похож. Он всё ещё такой, а поэтому, в первую очередь, ненавидит не шалав, педиков или наглых малолеток, а себя — ебанутого, гоповатого хулигана, что глядит презрительно на всех, пытаясь воссоздать пред всеми облик хищника, а потом терпит яростный ор и кулак отца по ночам и вечерам. Он не хищник. Он животное. Самое настоящее, потерявшее инстинкты самосохранения, животное. — Э-э..— тихо тянет младший, — Жи.. животное? — Да,— шмыгает носом, издавая всхлип, — Именно так. — Но ты же не животное,— Антон складывает брови домиком, а шатен усмехается, думая, что малой этот себя не уважает; впервые это вызывает у него не отвращение и жалость, а сочувствие и желание помочь; желание помочь он пытается сдерживать, а сочувствие видно в глазах туманных. Петров не умеет читать по глазам, — Ты человек. — Да какой я человек, малой?— смотря на младшего, как на самого настоящего ребёнка, выпаливает старшеклассник, — Я самый обычный гопник, хулиган, головная боль учителей,— всё, что копилось внутри, вываливается прямо сейчас в виде слов и вываливается именно на Антона, — Ну не человек я. — Ты человек, Рома,— твёрдо цедит семиклассник, отчаянно пытаясь переубедить парня, — Ты не животное, пойми! — Заткнись,— без всякой агрессии выдыхает шатен, но Антону и этого достаточно, лишь бы сомкнуть зубы и слегка прикусить язык. — Ай,— тихонько скулит младший. — Что? — Язык прикусил,— нервно сглатывает ком в горле, ощущая яростную боль во рту; у него на язычке таких следов от укусов много; он чаще всего от волнения или испуга так себя ранить может, — Больно так.. — Тш-ш,— расслабленно тянет старший, — Не переживай, пройдёт. — Точно?— и смотрит на лицо справа, чуть склоняя голову в бок. — Точно,— кивает, произнося с тоном, будто Антона не четырнадцать, а пять, — Я так тоже не раз прикусывал. — Сильно больно было? — Терпимо, малой,— парень делает последнюю затяжку и бросает окурок в стакан с холодной водой. — Ты так их тушишь?— внимательно смотря за бычком, плавающим в стеклянном стакане, щурится блондин. — Да. А что?— проводит пальцем под носом, снова шмыгая; едва улавливает запах сигарет на ладонях. — Да ничего. Странный какой-то способ, просто,— пожимает плечами, опуская взгляд. А далее, оба замирают, ведь из дальней комнаты слышно скрип кровати. Не один, не два. Этот скрип будто нескончаемый. А потом голос отца Пятифана, судя по всему. — Эй,— слышатся шаги, — Иди сюда, недоносок!— голос мерзко звучит; он пропитый, хриплый, грубый до одури, что младшего дёргает. — Блядь,— шипит сковзь зубы Роман, — Прячься в шкаф, малой. — Что? — Не чтокай,— берёт семиклассника за плечо, пока тот кривится и шипит от боли, ведь на плече этом несколько синяков свежих, — Прячься, а то под горячую руку попадёшь, придурочный,— и открывает просторный шкаф, в котором и вещей не так уж много. — Ладно, хорошо,— Петров лезет в шкаф, прикрывается вещами и наблюдает за происходящим из под щёлочки, в которую едва свет попадает. Видит, как Пятифанов садится обратно на кровать, делая вид, будто ничего и не было. — Я кого зову?— мужчина высокорослый, с пропитым наглухо лицом, открывает дверь, врываясь в комнату, — Ты чё, глухой, блядь?!— хватает сына за шкирку. Шатен морщится, ведь ему в нос ударяет запах перегара; отец, видимо, не успел проспаться. — Пап,— толком не оказывая сопротивления, начинает Ромка, — Чего ты хочешь? — За пивом мне сходи,— мужчина сына не отпускает, всё также держит. Антон смотрит на происходящее с дрожащими веками, руками и в принципе дрожащими конечностями. — После семи алкашку не продают, пап, ты же знаешь,— безмятежно отвечает Ромка. Гримаса спокойствия кажется до одури не наигранной, слишком настоящей, но её нереальность выдаёт слегка дрожащий голос и подрагивающая нижняя губа. — А тебе чё, сукин сын, в падлу до дальнего дочапать, а?— яростно глядя в серые глаза Ромки, выпаливает мужчина, — Чё, трудно жопу свою с кровати поднять? Нихуя не делаешь по дому, ублюдок, так ещё и за пивом отцу лень сходить? — Пап, я работаю,— вещает тихо парень, — Как это «нихуя не делаю»? — Ты как с отцом разговариваешь?!— повышает тон, от чего уши Антона желают взорваться, — Чё, сильно взрослый стал, что материться себе позволять начал?! Удар. Хлопок. Шипение яростное, зажмуренные глаза, а ещё ступор Петрова. Работа органов Антона замирает, когда он видит, как шатен падает на пол после удара. Старший проводит тыльной стороной ладони под носом вытирает, а на руке кровь остаётся; отец разбил, всё таки. — Чё тебе, мало?!— орёт, дерёт глотку, нанося ещё один удар; ногой по печени лежащему на полу сыну. Блондин вздрагивает с каждым таким ударом, и сам не замечает, как слёзы по щекам скользят, оставляя солёные дорожки. Он видит, как Пятифанов откашливается кровью в попытке встать. Видит, как этот ублюдок бьёт Пятифана ещё раз, но уже с ноги по рёбрам, срывая с уст шатена болезненный хрип. Видит, как грубые, неаккуратные руки хаотично берут парня за воротник, а мужчина притягивает его к себе, яростно, прямо в лицо рыча: — Ты, сука, у меня инвалидом останешься, если ещё раз сматеришься,— а десятиклассник надменно усмехается, потому что надо сохранить гримасу смельчака и похуиста, — Чё лыбишься, мразь?!— и ещё один удар, да уже с кулака и в губу; с той юшка алая по полу растекается, оставляя кучу пятен и яркие лужи. Антон снова чувствует рвоту, подходящую к горлу. То ли от слёз, то ли просто от вида страдающего Пятифана. Рвота жалости, что-ли? Нет, конечно. Просто не ел давно, вот и тошнит, а в шкафу сидеть душно, и это тоже на голодный желудок влияет. А слёзы — это слёзы. Антон, непонятно почему, продолжает волноваться за этого хулигана, и ему до одури жаль, ведь смотря на привычный всем образ мудака, за маской которого прячется истинное лицо Ромы, хочется лишь скривиться и плюнуть, но не пожалеть, обнять и прижаться Мужчина бьёт несколько раз с ноги по рёбрам, по животу, а потом уходит, бросая грубое: — Ещё одна такая выходка и в детский дом поедешь, сучонок. Громкий хлопок двери, что отскакивает от дверного косяка, оставаясь чуть приоткрытой, и шумные, "слонячие" шаги. — Ром?— тихо, почти шёпотом говорит младший, из скрипучего шкафа вылезая. Пятифанов плюёт кровью, которой, кажется, полно, а сам еле как пытается подняться с пола, хотя даже локти еле как сгибаются. — Ром, ты в порядке?— младший подбегает к старшему, аккуратно кладя руки ему на плечи и помогая подняться. — Я в порядке, малой,— хрипит, садясь на кровать и тут же кривясь от боли, торкающей по телу. — Я бы мог тебе обработать раны, но у тебя отец на кухне,— Антон разглядывает лицо Ромки; губа у старшего в двух местах кровоточит, нос кровоточит, и бровь на пару с ними, — Где болит? — Рёбра и печень,— аккуратно притрагивается к названным местам удара, и тут же убирает руку, шипя, — А по поводу отца.. он сейчас уйдёт к дружкам, поэтому можешь через минут десять выйти и в ванной, на самой верхней полке, найти коробку небольшую. Там вся эта хуйня лежит. — Да, я тебя понял,— Антон внимательно запоминает, будто в голове записывая каждое предложение слово в слово. В комнате тишина снова; гробовая назойливая, едкая, но прерванная бархатным голоском; — А ты, кстати, и вправду работаешь?— по милому приспуская голову в бок, с вопросом Антон сверлит Романа взглядом. — Да, малой, работаю,— вещает Пятифанов. — А кем? — Это не официальная работа, я не устраивался,— вздыхает протяжно старшеклассник, — Помогаю дяде тачки чинить и мыть. — Ого,— улыбнулся Петров, — И что, получаешь с этого деньги? — Да. Но там по разному получить можно. Смотря, что делать,— пожимает плечами, сглатывая и облизывая губы; чуть кривится, ведь задевает свежую ссадину. — Всмысле? — Ну, за мойку одной машины я получаю от силы сто рублей. За починку — четыреста рублей,— загибает палец, пересчитывая у себя в голове, — В день как минимум моем по четыре-пять машин, а чиним около двух-одной. — Да ты прям работяга,— подбадривает старшего Антон, на что тот слабо приподнимает уголки губ, да смущённо так, что и самого на улыбку тянет, — Нет, ну ты молодец, правда,— бережно кладёт руку на плечо, но тут же убирает, словно уколовшись, — В шестнадцать лет в принципе не каждый хочет работать. И Роман смотрит в пол, смакуя металлический привкус крови на языке и сглатывая с улыбкой слабой. *** — Ром, не дёргайся,— шикает Антон, проводя ваткой с перекисью в области губы, — Чего нежный такой? — Да не нежный я,— фыркает Пятифанов, глаза закатывая, — Просто ты, малой, так резко это делаешь, что я толком среагировать не успеваю. — Не злись,— смягчая тон, вздыхает мальчик, да капает ещё чуть-чуть перекиси на ватку, — А ты меня скоро домой поведёшь? — Сейчас ещё даже девяти нет, а я тебя планирую к одиннадцати вести,— кривясь от ватки в области губы и привкуса перекиси водорода, едва произносит шатен, — Ты ещё поспать успеешь и чаю попить заодно. — А можно, что-ли?— Антон концентрирует всё внимание именно на обработках ран, но всё равно внимательно вслушивается в разговор. Когда он услышал слово «поспать», то тут же на секунду замер, сглатывая. — Можно,— кивает, — Не запрещаю. — Прям поспать можно?..— всё также слегка ошарашенно спрашивает семиклассник. — Малой, если я говорю «можно» — это значит, что можно,— усмехается. — А если твой отец придёт?— Антон меняет, капая перекисью уже на другую, новую. — Не придёт, не переживай,— вещает старший, прикрывая глаза умиротворённо, — Он до четырёх утра там в гараже сидеть будет. А вдркг что — в шкаф спрячешься. — Хорошо,— со вздохом кивает, улыбаясь в ответ. Прикосновения мальчишки кажутся раем, хотя Роман не нежен и любить не умеет. Он не знает, что такое любовь. А может, просто забыл, что это. *** — Выспался?— глядя на растрёпанного семиклассника, улыбается старший, попивая чай. — Да,— кивает Петров, чуть прокашливаясь, — А сколько времени? — Пол одиннадцатого,— смакует сладкий чай на языке, глотая, — Через пол часа выходить. Давай, жуй конфеты и чай пей, скоро уже собираться будем. — А это ты, что-ли, для меня сделал?— кивает на кружку горячего чая, от которого пар исходит слабый. — Ну не для барабашки же,— вскидывает брови Ромка, пережёвывая конфету, — Давай, не медли. — Хорошо-хорошо,— активно кивая, Петров присаживается за стол, притягивая к себе кружку с напитком. В этот раз ему спалось в несколько раз лучше; кровать была тёплая, уютная, а ещё он, кажется, чувствовал, как кто-то его укрыл одеялом, когда он только-только засыпать начал. Естественно, это был Пятифан, ведь, как бы сказал и сам старший, «ну не барабашка же!». — И чё, как спалось, малой?— в лоб вопрос прилетает, пока Антон сёрбает горячий напиток. — Хорошо спалось,— кивая, отвечает младший, — Но сон такой страшный был. — Рассказывай,— шатен откидывается на спинку стула, доставая пепельницу и сигарету; меж губ зажимает, — И конфеты жуй. Я нахуй их доставал вообще? Блондин усмехается слабо и тянется к конфете; среди них узнаёт пару своих, яблочных, но на это внимание обращает меньше, чем на то, каким Роман, всё-таки, бывает гостеприимным и заботливым. — Ну, вобщем,— раскрывая обёртку, молвит тихо, — Мне снилось, как я белку по тёмному коридору,— берёт в рот сладость, смакуя приятный вкус, — И вроде как ничего, но было освещено мало мест, а ещё было такое ощущение, будто за мной следят,— вздыхает, — И сон закончился на том, что споткнулся на ровном месте и упал. — Интересные у тебя сны, однако,— саркастично тянет старший, выдыхая дым, — И как, страшно? — Вполне,— робко опуская взгляд, вещает Антон, — Меня ещё долго не отпускало это чувство. И Ромка не отвечает, лишь делает ещё одну затяжку, слушая тиканье часов и облизывая губы, да после отпивая из кружки, кривясь от того, как горячий напиток прижигает ссадину на губе. *** На улице темно, почти двенадцать ночи. Лишь шаги двоих юношей слышны по улицам, да и шорохи листьев от слабого ветерка. Шёл бы Антон сейчас один, испугался и инфаркт бы словил от страха при каждом таком шорохе. Но, когда рядом идёт крепкое тело, что выше тебя в несколько раз, так и легче становится на душе, и идти спокойнее, и чувства защиты, безопасности тело не покидает. — Твой подъезд?— кивает на дверь, что освещается вдали где-то. — Да,— кратко бросает Антон, — Мне именно туда. — Хорошо, малой,— вздыхает протяжно старшеклассник, — Давай, поднажми, осталось немного. Оба юноши ускоряют шаг, идя целенаправленно к подъезду, чья дверь всё также освещена белым, ярким присветом. И вот, уже подойдя, оба замечали фигуру девушки, идущей к тому же подъезду и издавающей звук каблуков. Как только фигура оказывается с каждым шагом всё ближе, то чуть приостанавливается, то ли вглядываясь в парней, то ли ещё чего. — Антон?— резко звучит голос Кати, а её лицо слегка освещается при свете лампы. — Катя? Катя!— Петров с улыбкой к сестре подбегает, обнимая её крепко и утыкаясь лицом в плечо. — Да, это я, Антош,— с улыбкой поглаживая мальчика по мягким волосам, улыбается девушка, а после, поднимая взгляд, улыбка сползает с лица, — А ты что тут делаешь?— спрашивает безмятежно, со вздохом. —Я твоего брата провожал,— сплёвывает, пряча руки в карманах штанов. — А это Ромка,— начинает младший, даже на мгновение позабыв, что его сестра и новый приятель, являются одноклассниками, — Он меня проводил до подъезда. — Да?— вскидывает брови Смирнова, — И ничего плохого тебе не говорил? — Нет, нет конечно,— вертит головой из стороны в сторону, — Рома хороший,— и в этот момент даже слегка удивляется не только Пятифанов, но и сам Антон, у которого с языка сорвалось первое попавшееся. — Ну, хорошо,— вздыхает девица, и снова глядит на одноклассника, которого всей душой ненавидит, — Ты, я так понимаю, хороший у нас, да?— саркастично усмехается, глядя на шатена. — Видимо, да,— взглядами они обмениваются презирающими; друг-друга терпеть не могу, порвали бы прям тут на месте, — И ты, Катюш, младшего братика вот так не бросай,— разворачивается, уходя и напоследок бросая: — Он, как мне кажется, поважнее твоих дел будет. — Я сама решу, спасибо,— грудная клетка вздымается от яростного дыхания, но лицо старается не выражать ничего, кроме безразличия, а взгляд ничего, кроме презрения. И Роман усмехается, уходя. — Пока, до завтра!— напоследок кричит младший, махая тому рукой. — Пока, малой,— в ответ не шумно выкрикивает старший, — И до встречи! А Екатерина вздыхает тяжко; судя по всему, Пятифанов Антону ничего плохого не наплёл про неё, раз братик встретил её с объятиями, а не слезами и истериками. А Петров лишь задумывается над тем, засунуть ли сегодня два пальца в рот. Конфеты, которые он ел дома у Романа, казались до одури вкусными. Даже выблёвывать жаль.