спасибо, малой.

Монотонная речь учителя о последующих контрольных заставляет глаза слипаться, а голову тяжелеть всё с каждой минутой. Туманно, плывёт слегка перед глазами, и так спать хочется, но слабое давление в грудной клетке, предвещающее привычное подташнивание на протяжении всего дня, не даёт покоя. — Антон,— шёпотом начинает Полина, чуть продвигаясь к другу, — А как решить пятую задачу?— и показывает в учебник математики. Петров бы ответил, точно ответил. Если бы знал. — Не знаю, правда,— устало тянет мальчик, медленно моргая. А когда Морозова возвращается к раздумьям, то блондин руку поднимает, дабы выйти. Он чувствует себя просто отвратительно, но никому об этом не скажет, потому что никому и дела до него нет. Он даже забыл про то, что у него завтра день рождения. Забыл, потому что завтра, кроме сестры, его никто не поздравит. — Да, Петров?— почти сразу откликается учительница, вскидывая брови и заглядывая на последнюю парту. — Можно выйти? — Выходи,— отмахивает, продолжая вести урок, пока семиклассник кивает, поднимаясь со стула. Идёт неспеша, пока коленки подгибаются. Подгибаются, потому что ноги уже не способны таскать на себе его вес. Он ведь «конченный жирдяй», а ещё терпила и слабак, просто потому, что его так прозвали бывшие одноклассники, чьи лица в зловещих гримасах ночами снятся. И выходя, он вслушивается в свои шаги, что эхом проносятся по коридору. Вслушивается, потому что ему делать больше нечего. Он ведь лентяй и бездельник, просто потому, что его так прозвали родители. Родители, которые сегодня утром успели на него наорать. Отец, который сегодня утром умудрился разбить ему губу. И Катя, которая просто хотела защитить своего брата, но в итоге ещё долгое время будет замазывать синяк в области щеки. А ещё Петров не видит своих проблем, просто потому, что Ромка называет его «малым». А у малых не может быть проблем — малые же. — О, малой,— слышится, как только Антон в туалет общественный заходит, — Чё, опять с уроков отпросился? Этот до одури знакомый голос заставляет младшего на секунду зажмуриться и хоть чуть-чуть заставить конечности двигаться резвее, а глаза — моргать резже. Он окидывает старшеклассника взглядом, и снова та же картина. Сигарета дымящаяся в пальцах, мятая олимпийка и серые глаза, смотрящие глубоко в душу. — Привет,— вздохнул семиклассник, сглатывая, ведь всё ещё боится, — Да, отпросился. — Шуруй сюда,— без приказного тона, но Антон всё равно подходит; ведь раз это говорит Рома, то значит, что это уже приказ, и плевать, в каком тоне, — Короче, слушай,— парень делает затяжку, выдыхая нервно; будто думает, стоит ли спрашивать, — У тебя конфет с собой нет? Антон опешил на секунду; чёрт, этого хулигана действительно так интересуют какие-то конфеты? Но всё же, младший едва сдерживает слабую улыбку, потому что яблочные конфеты — это тоже одни из его любимых. — Нет, с собой нет,— облокачивается о подоконник, — Но есть в рюкзаке пару штук,— очерчивает взглядом стену, не концентрируясь, — Могу после этого урока занести. — Хорошо,— как-то слишком уж спокойно отвечает Роман. Его дружелюбность, в какой-то мере, начинает напрягать младшего. А Пятифан ведь просто наконец-то видит в ком-то человека, который заслуживает к себе хорошего отношения. Просто пока-что он не может нормально этого отношения проявить. Ему бы для начала перестать себя ненавидить, а потом уже задумываться о других. — Как дела у тебя, в общем-то?— внезапно выпаливает старший, — Вчера родители ничего не сказали по поводу того, что тебя дома не было? И мальчик опускает взгляд; о таких вещах он врать не может, тем более Роме. А почему «тем более» — он и сам не знает. — Малой,— кажется, почти сразу понимая, что значат эти опущенные в пол глазки и стыдливое молчание, бормочет Пятифанов, — Не пугай меня. Что было?— парень руку на плечо чужое кладёт, а сам пытается выцепить взгляд небесных глаз. И тут же смотрит на влажные от языка и пухлые от природы губы; вглядывается, ведь что-то тут не так. Не то, чтобы он смотрел на губы младшего ранее, но явно видит изменения, и в глаза сразу бросается светло-бордовая ссадина, которой ранее не было. Ссадина, означающая, что губа явно разбита. — Малой, почему ты молчишь?— повышает голос старшеклассник, от чего младший вздрагивает, — Ты думаешь, что я, блядь, слепой?— и указывает украдкой на губу, — Что это?— и снова молчание в ответ, — Да блядь, почему, когда не надо, ты постоянно ебало стягиваешь и стоишь, как будто хуй проглотил?!— срывается на крик, что, кажется, звучит довольно громко; его бесит это молчание, а ещё больше бесит то, что Антон страдает. И он слышит всхлип, заставляющий его сбавить громкость. — Малой, ты чего?— подходит ближе, снова кладя ледяную руку на плечо; дым сигареты, что у него в пальцах, слегка в глаза блондину попадает, от чего слёз становится больше, потому что дым едок, прям как слова Ромы, — Я не хотел тебя обидеть, не ной только,— более нервно, да неуверенно вещает парень, — Ты просто скажи, в чём дело. Меня бесит, когда люди молчат. Антон снова всхлипывает. Тихо всхлипывает, потому что не хочет, чтобы старший это услышал. Потому что боится, что его снова посчитают за нытика и слабака. — Это папа..— сквозь слёзы произносит, — Сегодня утром... И у Романа скулы сводит, зубы стискиваются, кулаки от злости чешутся. Он отца Петровых не знает, но ненавидит его не меньше, чем подзаборных шлюх. — Уёбок,— ударяет по подоконнику, поднимая яростный взгляд в потолок. Делает затяжку, ведь та хоть чуть-чуть готова его успокоить, — Он с самого утра бухой был? — Трезвый,— вытирает солёные дорожки на щеках, — Злой был, потому что алкоголь закончился весь, в его можно только с десяти утра покупать,— и кусает нижнюю губу, тут же дёргаясь от боли, ударившей в тело, словно электрический ток. — Думаешь, если бы алкашка была, то он бы тебя не ударил?— гнев старшеклассника всё ещё с головою переполняет. Он в Антоне видит самого настоящего ангела, самого светлого дитя, что вообще способен существовать. Потому что Антон не посылает нахуй своих ебанутых родителей, не курит за гаражами, не бухает «Балтику девятку», как делают это его ровесники, а ещё сестру встречает не с закатанными глазами и цоканьем языка, а с объятиями, до жути наивной улыбкой и блестящими на свету глазами. И Рома по настоящему поражен. И Рома по настоящему хочет стать его защитником, потому что у таких наивных детёнышей, как Антон, должен быть охранник. Потому что такие наивные детёныши, как Антон, испытывают на себе самую хреновую судьбу и хотят ласки, хотят прижаться к тому, кто крепче, кто сильнее, кто способен уверенно присвоить их себе и заменить папу. И Антон правда такой — смазливый, невинный, и желающий тепла. — Скорее всего, нет,— тихо, почти шёпотом отвечает младший. — Ударил бы, малой,— твердит Ромка в ответ, — Он бы ударил тебя и ему было бы плевать. — А тебе не плевать? — А мне не плевать! И грудь старшего беспорядочно вздымается, выдавая тяжёлое, учащённое дыхание и ту ярость, накопленную внутри. — Ром, успокойся, пожалуйста,— тихо бормочет Петров, размеренно хлопая глазками. — Пацаны мои больше тебя не тронут,— внезапно переводит тему старший, — И если в семье проблемы — мне говори, будешь ночевать у меня. — Почему ты так ко мне относишься?— с непонимания лепечет Антон, сводя брови к переносице. — Ты же мой друг,— на этом моменте глаза Петрова расширяются, а сам он, кажется, теряет дар речи. «Друг»? Чего, блядь? — Друг?— еле как выдавливает из себя шёпотом мальчик, смотря точно на старшеклассника. — Да, друг,— подтверждая свои слова, кивает шатен; оба сталкиваются взглядами, — Ты теперь мой друг, ясно? — Хорошо...— противоречит не может. Не может, потому что слаб, — А почему ты так решил?.. — Потому, что захотел,— Роман твёрд до безумия, на своём стоит, и младший ему, в какой-то степени, даже завидует в этом плане. Завидует белой завистью, — Теперь тебя не тронут, обещаю. Антон в ответ лишь молчит, переваривая услышанное. Он не знает, что такое дружба. Он даже до конца не воспринимает своё общение с Полиной и Сашей, а тут его в друзья записывает и вовсе старшеклассник, что пару дней назад ударил ему по печени, а потом и вовсе натравил свору своих гиен. — Спасибо, Ром,— уголки губ сами по себе приподнимаются. Приятно. Приятно до одури. — Да не за что, малой,— вздыхает, кажется, успокаиваясь; но беспокойство за этого ни в чём не повинного малыша не отпускает гнилое сердце. Раз не отпускает, то точно ли оно гнилое? Гнилое ведь уже не живое, а живое не чувствует ничего, — Если вдруг кто-то обижать будет, то говори мне, я им там всем ебальники к чёртовой матери расхуярю. — Хорошо,— покорно кивает, а после глядит на отделяющуюся от себя фигуру, бредующую к выходу. *** Роман не слушает никого. Его преподаватели не любят, он у них не любимец, и он их тоже терпеть не может, и поэтому ненависть абсолютно взаимна. — Пятифанов!— громко хлопая папкой по столу, срывается Ксения Геннадьевна, — Вон из класса! Шатен усмехается; он чувствует себя кукловодом, когда выводит на эмоции людей. Дёргает за верёвочки, то бишь, пиздит на уроках и срывает их, а куклы-учителя поддаются — злятся, орут и скалятся, будто за пределы их губ сейчас рекою вытечет пена, как у наркомана от передоза. — Да не хочу,— невозмутимо отвечает, подпирая затылок ладонями, — Вам надо — Вы и выходите. — Мне твоему отцу позвонить?— угрожающе лепечет учительница истории, пока грудь вздымается от дыхания гневного. — Звоните, он трубку не возьмёт,— усмехается, чем ещё больше раздражает, — Его дома нет. — Хорошо,— кивает нервно, — Тогда я выйду!— и окидывает учеников яростным взглядом, да выходит из класса, громко хлопая дверью. — Ну наконец-то,— гортанно выдыхает Пятифан, полностью откидываясь на спинку стула. — Красава, Ром,— льстит Семён; подлизывается, и это старшего бесит, — Она уже заебала. — Сём, завали ебало,— беспардонно затыкая товарища, отмахивается в ответ Ромка, — Ты не меньше заёбываешь. И Бабурин, даже не закатив глаза, поворачивается к своему месту. Главаря слушается, как шавка последняя. И весь класс говорит шумно, потому что никто не будет жалеть преподавательницу, тем более ту, что постоянно на всех орёт без причины и ставит тройки за то, что буква «О» почерком ученика для неё, видите-ли, на букву «А» смахивает. Только Катя не заводит первой диалог со своей подругой, по совместительству соседкой по парте — Аней. Девушка молчит, покусывает внутренню сторону щеки, а после смело встаёт со стула; смело, потому что знает, что всем плевать. Подходит к парте шатена, чуть наклоняясь и бегая глазами по столу. — Тебе чего?— замечая подошедшую к себе Смирнову, вскидывает подбородком парень. — Можно с тобой поговорить?— изгибает бровь блондинка, — За классом. — Ну...— тянет парень, — Ладно, пошли,— и встаёт, пряча руки в карманах штанов и выходя вместе с одноклассницей из класса. Холод коридора окутывает тела старшеклассников, пока Екатерина облокачивается спиной о не менее ледяную стену и скрещивает руки на груди. А старший лишь стоит напротив, глядя девушке в глаза. — Ну, чего хотела?— тоном «на отъебись» спрашивает, чуть наклоняя голову в бок. — Откуда ты знаешь, что Антон — мой брат?— щурится слегка, вскидывая брови. — А, так ты об этом хотела поговорить,— улыбается парень, — А я то думал, что услуги свои предложить хотела,— издевательски глядит, с презрением. Девушка тоже его презирает, это взаимная ненависть, взаимное отвращение. Отвращение, да вот старшему было не мерзко, когда она ему в туалете сосала. — На вопрос ответь. — А он тебе что, ничего не говорил?— смотрит по сторонам, надеясь, что тут училки нигде не окажется. Хотя лучше училка, чем разговор со шлюхой, но так бы Роман посчитал ранее, ведь до этого не знал, что эта шлюха — вполне примерная старшая сестра, являющаяся единственной опорой и поддержкой в жизни братца. Правда теперь не единственной. — Нет,— мотает головой в отрицании, — Он мне лишь сказал, что ты хороший и что он ночевал у тебя. Роман грустно усмехается, опуская глаза в пол. Даже тут младший абсолютно слеп. Даже тут младший не видит, насколько Пятифан гнилой внутри, и самому Ромке от этого неприятно, ведь даже сам шатен понимает, насколько он мудак. — Да, он ночевал у меня,— слова о том, что он хороший, не подтверждает; никогда не подтвердит, — А что? — Ты правда ему ничего не сказал о том, чем я занимаюсь?— и теперь в горле Кати ком отвращения к самой себе встаёт; сначала в её горле мерзкий член, сперма, которую заставляют сглатывать, а потом ком, не позволяющий говорить и который она сглатывает сама; по своей воле. Хоть что-то она делает по своей воле, а не по прихотям всяких уродов. — Не сказал. А зачем? — Ты ведь только и делаешь, что портишь жизнь малолеткам,— вещает Смирнова, — И ты, думаю, прекрасно знаешь, что если бы Антон узнал правду обо мне, то ему было бы хуёво, как никогда. Так почему ты решил именно ему помочь? — А ты только и делаешь, что блядствуешь за бабки, Катюш,— презрительно, уже без улыбки говорит парень, — Так почему ты не предложила свои услуги Сёме, а? И Катя сгорает от злости. — Потому, что он стрёмный?— вскидывает брови Ромка, — Да, он стрёмный, не спорю. Я бы на твоём месте ему тоже не дал,— приподнимает уголки губ, — А твой брат, знаешь-ли, наоборот. — Всмысле? — Он далеко не такой, как его ровесники,— чувствует, как потеют ладошки в карманах штанов, а потому высовывает, охлаждая их льдинностью коридора, — Эти ублюдки в свои четырнадцать уже как маргиналы. — Не все,— твердит девушка, — Что тебе так понравилось именно в Тоше? — Судьба у твоего малого хуёвая,— цедит Роман в ответ, шмыгая носом, — Он пиздец какой адекватный, но у него только ты, как опора единственная,— мысленно себе обещает тоже стать этой опорой, — И если он узнает правду, то боюсь, что не переживёт,— и губа сама по себе начинает дрожать. Плакать при шаболде — это последнее, но Ромка уже не может сдерживаться; первая слеза течёт по щеке, — Блядь!— ударяет по стене, вымещая боль и гнев, — Такой хороший, а живёт, как будто кот с помойки, сука! А девушка лишь молчит, обдумывая его слова и глядя в пол. Отходит от шока, ведь всегда думала, что такие мудаки, как Рома, не имеют совести, жалости, да и в принципе давно прогнившие душою. *** Антон идёт с миной весёлой, не обращая внимания на боль в теле и тошноту. На улице, как обычно, холодно, пусто и тихо. Прохожих тут не видать, лишь пару человек раз в час пройти мимо могут. Петров всё ещё переваривает всё сказанное его новым другом. Он ранее со старшеклассниками не то, чтобы не дружил, да и в принципе в контакт не входил, если не считать старшей сестры. Он не знает, какого это — дружить со старшим. У Пятифана ведь и своя компания есть, а раз он теперь его друг, то может, и сам в эту компанию попадет? А как он там себя должен вести? Он ведь там самый младший будет, а им всем по шестнадцать, по семнадцать. А ему четырнадцать всего-то. Не то, чтобы два года — это большая разница, но в таком ключе это очень волнительно. И вдруг, справа, прям как в тот день, слышится голос, явно отзывающий мальчика. — Эй!— по низкости можно определить, что точно Рома, — Малой!— и это прозвище греет душу, хоть и заставляет ощутить незначимость своих проблем. Антон смотрит вправо. Компанию Ромки видит и слегка успокаивается, ведь теперь чётко знает, что главарь вместе с ними. Внутренности, правда, всё равно замирают, иногда дёргаясь, а руки начинают дрожать на пару с коленками. Парни, что в компании Романа состоят, как то по странному в пол смотрят, будто глаза пряча, и идут медленно. Блондин успевает некие изменения в старшеи подметить; вчера он ещё ходил просто в олимпийке, а сегодня поверх надел кожанку, которую, кажется, надевал в тот день, когда натравливал на младшего толпу своих ребят. И эта кожанка действительно идеально смотрелась в сочетании с синим костюмом. И вот, компания останавливается перед Антоном. Все мнутся, кроме самого главного. Самого главного, высокого, и, как минимум на лицо, симпатичного. — По одному,— приказывает парням старший, и от грубости тона блондин вздрагивает. Парни к нему по одному человеку подходят. Первый — брюнет с зелёными, словно яблоки, глазами, подходит, кусая губы. — Извини,— кивая, говорит, пока Антон с непонимающим взглядом и слегка округлёнными глазами пожимает ему протянутую руку. Каждый так к нему подходит, вплоть до Семёна, чья ладонь была по мерзкому потная и скользкая, что даже пожимать не хотелось. И сердце, кажись, хочет грудную клетку разъебать вдребезги, а потому Петров дышит тяжко, учащённо. — Вот и славно,— громко оповещает Роман, оглядывая старшеклассников. — А...— решается подать голос младший, — А что происходит?— говорит тихо, что даже половина присутствующих не слышит нихуя. Ромка с улыбкой подходит к товарищу, выдыхая и говоря: — Ты теперь с нами, в нашей компании,— чёрт, сердце ускоряет темп вдвое, — Сейчас тебе всех представим и можешь спокойно идти домой. Антон, не думая, кивает. Не думая, потому что ошарашен. Да, были мысли, что он может попасть в эту компанию хулиганов, но он каждый раз считывал это на «нет», ведь вряд-ли кто-то из "Пятифановских" захочет его к себе, а уж тем более и сам главарь. Он ведь обычный малой, который даже драться толком не умеет. Да не то, чтобы драться, а лишнее словечко вставить, постоять на своей позиции, ослушаться или сматериться ненароком. — Это Тёмыч,— указывает на брюнета, что подходил самый первый, — Это Бяша,— и точно также рукой показывает на парня бурятской внешности, что имеет отсутствие передних зубов. — Бяша? — Ну, ваще Игорь, но зови его Бяшей, так привычнее,— отмахивается старший, и продолжает перечислять, — Так, это Илюха,— показывает на ещё одного, — Ну, а Семёна ты, думаю, и сам знаешь. И блондин кивает, в попытке запомнить имена всех; запомнился лишь Бяша, что отличается внешностью и тем, что у него есть кличка, ну и Семён, что отличается своей уродливостью и неаккуратностью. — Надеюсь, ты запомнил,— усмехается Ромка, и снова переводит глаза на младшего, — Короче, завтра тебя в школе выцепим, покажем, где мы обычно сидим,— треплет Антона по голове, на ощупь пробуя мягкость светлых волос, — Чё, один пойдёшь или тебя провести? — Как хочешь,— невинно пожимает плечами семиклассник, слабо улыбаясь. — Тогда проведу. Пацаны, идите без меня. И компания его снова кивает; чёрт, они ведут себя, как услужливые псы. Хотя, какие услужливые псы будут обсуждать между собой своего хозяина за его же спиной? — Мне кажется, или он втюрился?— тихо бормочет Артём, как только две фигуры отдаляются, болтая о чём-то. — Кто, на?— округляет глаза Будаев, таращась на друга. — Ну, Ромка в этого пиздюка,— как-то робко уточняет парень, почёсывая затылок. И теперь выпадают все три хулигана, включая Илью и Семёна. — Да ну, ты гонишь что-ли?— вытаращился рыжеволосый, — Чтобы главарь банды был пидором, да ещё и с этим смазливым? — Да ну, ребят,— чуть отходя от удивления, вздыхает Илья, — Лично мне похуй, если честно. — Да мне тоже, так-то, на,— вещает бурят, — Просто это было-бы неожиданно, если в натуре так. — Это да, Бяш,— солидарно с другом кивает Артём, отводя взгляд. ***