спасибо, малой.

Из туалета в квартире под номером восемнадцать, издаются характерные звуки; Антон снова на коленях перед унитазом, головою вниз, и в груди жмёт до неприличия сильно, отчего он блюёт без остановки; когда всё-же перестаёт, ибо блевать уже нечем, то пихает два пальца в рот, надавливая и заставляя себя продолжать. Блюёт, пока не очистит организм настолько, что даже два пальца не помогут. А в голове всё ещё витает «конченный жирдяй» и смех одноклассников. Он ведь был полным во втором классе и, переодевавшись на физкультуру, даже не ожидал, что через три года будет пить лишь ледяную воду, крепкий чай, и жевать по одному куску хлеба за день, и то — потом выблёвывать, пока не успело перевариться. Думает, что Катя и родители спят, а на часах ещё лишь шесть утра. Туалет далек от комнат, и никто из них не слышит, как вечером и утром младший надрывается, лишь бы когда-нибудь похудеть; и сам не видит, что он уже худой до изнеможения; худой настолько, что торчат рёбра, которых он тоже не замечает толком. И кажется, что внутренности замирают, переставая выплёскивать остатки пищи, когда стуки в дверь раздаются; стуки не сильные, не громкие, а значит — не родители. Катя бы подумала, что это кто-то из родителей, но потому, насколько высок голос за дверью, она пугается. — Антон?— стучит ещё раз, — Это ты? Что ты там делаешь? Петров с колен быстро встаёт, вытирая рот; кривится от привкуса собственной блевотины. Берёт полотенце; жёсткое, шершавое до жути полотенце. Проводит им по подбородку и губам, а у самого руки трясутся на пару с коленками. — Да, я,— голос хрипит, как обычно бывает после подобных способов скинуть пару грамм, — Сейчас выйду! — Антон, тебе плохо?— стучится ещё пару раз, дёргая ручку в попытке открыть дверь. Петров не расскажет — боится осуждения. Боится даже от старшей сестры, которая его ни разу и дурачком не называла. — Да, немного,— врёт; ему не плохо; разве что морально. Младший открывает дверь, а растрёпанная после сна Екатерина заходит внутрь, взяв мальчика за мягкие щёки и осматривая; Антон кажется бледным. — Тебя тошнит?— девушка бегает глазами по лицу брата, — Почему ты меня не разбудил? — Тошнило, но уже получше,— сглатывает ком в горле, хоть в груди всё ещё отдаёт желанием блевать. — А почему так? Не знаешь? — Отравился в школьной столовой, наверное,— и всё ещё врёт, даже не краснея; говорит спокойно, противясь собственному голосу. — Чем?— насупила брови Смирнова. — Едой,— жизнью, блядь, — Не помню, что я ел. — Как это, не помнишь? — Ну, во время еды особо не вдумывался,— поджимает губы, опуская глаза в пол. А ещё удивляется, как это Катя не замечала все три года, что её братец почти не ест; возможно думала, что он ест, но не в её присутствии. Ну конечно, он ведь не хочет, чтобы она также, как и его одноклассники, дразнила словами «Что, опять ешь, конченный жирдяй? Не устал ещё?». Хоть и знает, что она такого не скажет никогда. Но страх непробиваем — его не сломать, как свой организм, не стереть, как неудачный рисунок, и не разбить, как лёд холодной зимою. — Понятно,— вздыхает Катя, — Сегодня дома останешься. Пока не полегчает, в школу не будешь ходить. И Антон сглатывает боязливо; а как же Рома и его новая компания? Они ведь обещали ему показать, где сидят постоянно, да и мало-ли, что случится, если они его в школе не увидят; от этих хулиганов можно ожидать, что угодно. — А родителям что сказать?— его больше волнует, что сказать его новым друзьям. — Я всё им объясню, не переживай,— гладит брата по голове, на что тот застенчиво приподнимает уголки губ. — Хорошо,— мальчик вздыхает, блуждая глазами по полу; пол ледяной, он это босыми ногами чувствует. Всю жизнь мечтал не чувствовать ничего, но не чувствуют только мёртвые люди. Мёртвые душой. А он ещё способен по настоящему улыбаться. — Иди в комнату,— до непривычки ласково говорит девица, — Если станет плохо, то зови меня и беги в туалет. Я тебе сейчас ещё угля активированного занесу,— и на эти слова Антон лишь кивает, да шагами спокойными бредёт к комнате, — И носки надень! Но на это младший уже не отвечает ничего — ни жестами, ни словами. Лишь тихо, но со скрипом протяжным закрывает дверь, выдыхая. Его пронесло, и Катя теперь верит, что он просто отравился; он ведь и вправду отравился, только не едой. Не едой, и не водой. Но ложась на твёрдую кровать и укрываясь, на удивление тёплым, одеялом, он просто прикрывает глаза, игнорируя давно знакомое давление в области груди, что дыхание перекрывает ненароком. Греет босые ноги и руки, а ещё душу, когда вспоминает Катину улыбку. До невозможности любит свою сестру — единственную опору в жизни. И потом эта единственная опора приносит ему четыре таблетки активированного угля и стакан холодной воды, а когда родители в восемь тринадцать утра просыпаются, то она им скороговоркой всё объясняет, на что те машут рукой, мол «похуй». Хоть когда они напьются, ей и придётся защищать младшего, ведь те забудут, что они по трезве делали и говорили. Для них пьяное состояние привычное, а поэтому всё наоборот. Когда пьяные — забывают всё трезвое. *** Рома вместе с Бяшей приходят к третьему уроку, потому что сегодня у них их восемь. Но отсидят они всего на двух, а потом со спокойной душой уйдут. Приходят без Семёна, не ожидая его, потому что со свиньёй стоять рядом мерзко; не мерзко только в том случае, если надо дать по ебалу, а по ебалу Бабурин получает больше всех; даже ответку не даёт, потому что драться с главарём — это борьба ценою в жизнь. И идя по коридору после сорванного урока, Роман заглядывает в расписание седьмого «В» класса. Сейчас у них по счёту история, и он ищет младшего везде, когда не находит низкой, светловолосой тушки в нужном кабинете. — Блядь, где он?— шипит сквозь зубы парень; где-то в уголке сердца просыпается волнение. — Может, не пришёл сегодня, на?— вещает Игорь, шмыгая носом. — Нужно у Смирновой спросить, она в туалете с Анькой, наверное,— пожимает плечами старший, задумываясь. — Точно, на,— воскликает Бяша, — Ты гений, Ром! — Да ну, Бях, не льсти,— с отвращением кривится; не любит, когда подлизываются, — Ты ж не Сёма. И бурят понимающе кивает, пряча руки в карманах стёртых джинсов. Парни бредут к женскому туалету, и слова друг другу не говоря. Не время общаться, на кону дела другие. Они сегодня хотели младшему показать место посиделок, а не искать его по всей школе. И подойдя к двери большой, шатен на неё опирается, стуча костяшками по твёрдой поверхности. — Катюха-а-а,— тянет он, — Ты там? Екатерина, что сидела и спокойно общалась со своей подругой, выкуривая горькую сигарету, закатывает глаза, передавая "никотиновую палочку" Анне и, складывая руки на груди, открывает дверь. По телу пробегают мурашки от ветра, грядущего с длинного, школьного коридора. — Что надо?— спрашивает Смирнова, прыгая взглядом то на Бяшу, то на Ромку. — Где малой твой?— с лёгкой этакой наглостью начинает Пятифанов, вскидывая брови. — Зачем он вам? Отъебитесь от ребёнка. — Да там спросить надо, на,— врёт Будаев, почёсывая затылок, — Так где он? — Он дома сегодня сидит,— цедит сквозь зубы Катя, злостно глядя на одноклассников, — Ему плохо. — Бля, а чё с ним?— и Ромка не понимает, почему интересно; он за этого малыша по правде волнуется, подумывая, что тот его любимчиком в компании станет; перед сном не раз думал, как научит того драться и флиртовать с какими-нибудь красивыми девчонками. — Отравился. Вы же знаете, какая еда в столовке дерьмовая,— поджимает губы, опуская взгляд. Она и сама за братца переживает, надеясь, что того не избили пьяные родители. — Пиздец, бедный пацан, на,— кривится Бяша, вспоминая, как и сам однажды отравился школьной недо-пищей, а после — от унитаза отойти боялся, учитывая силу рвоты, застывшей в горле. — Бля-ядь,— тянет Роман, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — И сильно плохо ему? — Да тебя это почему интересует?— и тут же девушка вспоминает их вчерашний разговор, во время которого увидела первую слезу мудака напротив. Вспоминает и снова поджимает губы. — На вопрос ответь, Смирнова. — Да, сильно. Всё? Я свободна?— вскидывает брови, злясь не на шутку; ей курить уж очень сильно хочется, а её ещё и тревожат. Ещё и эти два мудака. Ещё и по поводу её брата. — Свободна,— выбрасывает кратко парень, вздыхая и отворачиваясь, — Пошли, Бяш. Девушка кивает и закрывает дверь, возвращаясь к подруге; глядит на неё и хмурится. — А где сигарета? — Пока ты разговаривала, твоя сижка стлела,— прикусывает внутреннюю сторону щеки Анюта, — Там мало оставалось. — Блядь,— шёпотом выругивается блондинка, закатывая глаза и скрещивая руки на груди. *** Ромка уходит после пятого урока вместе со своей компанией идиотов; к идиоту он только Бяшу не числит, ведь тот ему ближе и роднее всех. И главарь отнекивается, мол, дядя после школы просил зайти и помочь с починкой автомобилей. А сам идёт к знакомому подъезду, где поживает его новый друг. К подъезду, недалеко от которого он этого друга и встретил, и к которому провожал глубокой ночью. Номер квартиры он знает, ему младший говорил однажды. Жмёт две цифры — один и восемь. А потом слушает тихие гудки. Сердце бьётся до непривычки сильно; он не понимает, как может чувствовать себя так во время похода к какому-то семикласснику. И позже слышит голос на конце трубки. Голос, который кажется до изнеможения ангельским. — Кто?— робко, и тихо до безумия произносит младший. — Это я, Ромка,— произносит парень, и слышит, как шумно сглатывает Антон, — Впустишь? — Заходи,— младший нажимает на кнопку в домофоне, открывая дверь подъезда старшекласснику. Вслушивается, и улавливает звук бьющейся о косяк, металлической двери. Зашёл, значит. И у самого Петрова дыхание стирает, ведь родители дома, хоть и снова пьяные спят. Но он вспоминает, как старший его в шкаф прятал, а затем вспоминает, что у него в комнате, под кроватью, довольно объёмно. Может, Ромку можно будет спрятать туда, если вдруг отец или мать проснётся? Но Антон быстро выбрасывает эти мысли из головы, когда тихо приоткрывает дверь и видит Романа. — Привет ещё раз, малой,— вещает Пятифан, подходя ближе. — Привет,— блондин открывает дверь, впуская высокорослую фигуру за порог. — Как дела у тебя?— говорит тихо, ведь подозревает, что у Антона тоже лежат два пьяных, храпящих тела в родительской комнате. — Хорошо,— Петров робеет, поджимая губы и бегая застенчивым взглядом по полу, — А у тебя? — Да нормально,— беспардонно разбуваясь, отвечает, — Как чувствуешь себя?— заваливает с непривычки заботливыми вопросами, на что младший краснеет. — Да хорошо я себя чувствую. А чего спрашиваешь? — Твоя сестра мне сказала, что ты отравился,— имя одноклассницы даже не произносит, перед Петровым гордо вещая её «твоя сестра», — Тошнит, м? — Утром сильно тошнило и вчера после школы, сейчас вроде получше,— скрещивает ладони внизу, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Ну вот и хорошо,— олимпийку с себя не стягивает — в гостях ведь, и то не факт, что надолго. — А ты чего придти решил?— руки младшего слегка дрожат. Он со старшими общаться боится, а тут и вовсе в дом пускать. Что-ж, ему придётся привыкнуть, он ведь теперь у них в списке друзей. — Да просто...— желание сказать, что переживает, считывает на «нет», потому что и сам этого не до конца принимает, — Просто захотелось узнать, как ты. — Переживаешь? — Блядь, малой, не выдумывай,— отмахивается рукою, — Не переживаю я. — Ну ладно,— вздыхает тоскливо, приподнимая уголки губ в слабой, милой улыбке, — Проходи. Роман кивает, тихо проходя вперёд. Разглядывает квартиру и слегка кривится, ведь она ему свою напоминает. Там тоже бутылки из под спиртного валяются, тоже воняет смрадом сигарет и тоже тоска волною накатывает. — У тебя тут прям также, как и у меня, малой,— усмехается по-доброму, — Где комната твоя? — Вот,— Антон охотно открывает дверь скрипучую. В комнате его теплее, чем во всей квартире; прям, как у Пятифана. А ещё в его комнате односпальная кровать, стол, тумбочка и окно, открывающее вид на сырой, тусклый район с пустыми улицами; прям, как у Пятифана. И шатен чувствует себя, как дома, а потому садится на кровать рядом с младшим, вздыхая. Останавливает взгляд на закрытой двери и прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Тебе может конфет, чая?— мягко спрашивает Петров, ёрзая на постели. К нему в гости не приходили ни разу, а потому он не знает, как себя в этой ситуации вести, и старается быть максимально вежливым, гостеприимным. — Ну я не против,— пожимает плечами, отводя взгляд, — А твои предки не проснутся? Блондин сглатывает. Не понимает, откуда Роман узнал, что его родители дома и что они спят. А Пятифанов просто знает, что Антон такой же проблематик с ебаной судьбой, как и он сам. — Не проснутся,— заторможенно тянет мальчик, — Ладно, я пойду, чайник поставлю. — Да, иди. *** Антон вздрагивает, как только видит огонёк на конце спички, всполыхнувший, будто его щёки при ласковом тоне Ромки. Он в этом огне видит лишь свои проблемы. Хотел бы, чтобы они сгорели до тла, чтобы от них ни черта не осталось. Но он верит в их незначимость; грубо говоря — верит в сладкую ложь. Приторно-сладкую, заставляющую кривится, будто от чая с десятью ложками сахара. Да, верит он именно в такую ложь. По крайней мере, хочет верить. И когда он ставит чайник над огнём, то уходит обратно в комнату, где его встретит серая пара глаз и грубый голос. — Какие планы на сегодня, малой?— уж не зная, о чём поболтать, спрашивает Пятифанов. — Весь день лежать в кровате и спать,— неловко усмехается Антон, садясь рядом со старшеклассником. — Да ну, не будь таким депрессивным,— аккуратно толкая Петрова в плечо, приподнимает уголки губ Роман, — Я смотрю, ты рисуешь,— кивает на рисунки, висящие на стене, и другие обрисованные разными живописями листы, лежащие на небольшом столе. — Да, есть такое. — Покажешь пару рисунков?— изгибает бровь, откидываясь назад, как и ранее. — Тебе это правда так интересно? — А что, в этом есть что-то хуёвое? — Нет, просто...— хмурит брови, — Это как-то неожиданно. — Не выёбывайся, малой,— пускает добрый смешок, смягчающий не совсем добрые слова, — Я же не какой-то критик ресторанный. Показывай, не стесняйся. И младший, ни капли не противясь, слегка смеётся, да встаёт с кровати. Со стола берёт все листы, и садится обратно, пока шатен льнётся ближе, почти вплотную своим плечом к чужому. — Вот первый,— Антон показывает рисунок, на котором открытая, явно упавшая баночка лежит, а из неё таблетки выпавшие. — Интересно...— тянет Ромка, вглядываясь в рисунок глубее, — Это, типа, упавшие с чего-то таблетки? — Да,— кивает, не замечая в этом ничего странного; он и в своей привычке ничего странного не видит, что уж тут говорить про обычные рисунки с не совсем хорошим посылом. — Понятно,— сглатывает, — А ещё чего есть? — Ну, вот,— показывает второй рисунок, уже разукрашенный. Там изображён бирюзовый глаз, смотрящий вверх и слезящийся; белок глаза был с красноватыми подтёками и окрасом, а зрачки до неприличия расширены, что наводило довольно нехорошие мысли. — Это красиво, конечно,— старший хмурится, — Но мне кажется, или тут какие-то странные намёки? — А что странного? — В первом рисунке намёк на то, что кто-то нахавался таблеток, тут прямой намёк на наркоту,— отводит взгляд Роман, сглатывая, — Тебе вообще нормально такую жесть рисовать? — Да, тут ничего такого нет. — Ну, не знаю... Это как-то.. неправильно, что-ли. И Антон пожимает плечами, мол ничего в этом странного нет. А Ромка поджимает губы, прикусывая внутреннюю сторону щеки. *** После долгих посиделок, Ромка только и замечает время восемнадцать ноль шесть. Встаёт с кровати, поставив пустую кружку из под чая на тумбочку и смакуя привкус полюбившихся яблочных конфет. — Ладно, малой, мне пора,— мнётся слегка, прикусывая нижнюю губу, — До завтра. — До завтра,— Антон тоже встаёт с кровати, поднимая глаза на Романа. Они смотрят так друг на друга ещё какое-то время, как младший поддаётся вперёд, обхватывая руками полностью спину Ромки. Пятифанов сначала опешил, округлив глаза, а после и сам неуверенно опустил руку, положив одну на плечо, а второй поглаживая мягкие волосы. И не сказав ни слова, Антон отстраняется, приподнимая уголки губ и кивая. Роман улыбается в ответ, да разворачивается и тихими шагами бредёт в прихожую. Младшему в какой-то мере пусто даже становится, он на кровать обратно садится, ощущая фантомный запах старшеклассника. Берёт кружку, подносит её край к губам, и чёртова запотевшая ладонь портит всё. Он тут же чувствует влагу остатков чая на футболке и пятна. Облился, твою мать. Закатывает глаза, раздражённо выдыхая; теперь футболку менять надо, сука. И встаёт устало с постели, подойдя к шкафу и достав оттуда такую-же белую вещицу. Такую-же, только чистую и без пятен. Жаль, что жизнь нельзя поменять. На такую-же чистую, без пятен. Он снимает робко свою футболку, отбрасывая её и тянется за второй. В зеркало не смотрит, боясь увидеть там жир; а если посмотрит, то не заметит торчащих наружу костей. И надевая другую футболку, слышит справа от себя испуганный голос: — Малой...— резко оборачивается и видит, как Роман ошарашенно облокачивается боком о косяк; его рот приоткрыт, а глаза расширены в удивлении. У младшего учащается пульс, а тело охватывает страх; теперь он думает, что может спокойно попрощаться с дружбой Пятифана, которая только началась. — Ром, ты же ушёл...— дрожащим на пару с руками голосом произносит мальчик, игнорируя ком страха в горле. — Это ужасно, малой,— шатен подходит ближе к семикласснику, — Что с твоим телом? — Я... я правда пытаюсь похудеть, Ром... Я просто... — Похудеть?!— округляет глаза ещё сильнее, вскидывая брови; и снова ярость, смешанная с сожалением, — Какое похудеть, блядь?!— повышает голос, в порыве злости притягивая мальчика к себе за плечи, — У тебя кости торчат! Я твои рёбра одним взглядом пересчитать могу, ты это понимаешь?! — Ты хочешь сказать, что я слишком худой?— Антон не верит; он ведь конченный жирдяй и далеко не худой. Ему до похудения, как до Китая пешком. — Да, малой,— кивает, вновь садясь на кровать, — Ты худой, как палка. Скажи честно, ты ешь вообще? — Один раз в день, и то редко,— мальчик виновато поджимает губы и опускает глаза, мешкаясь. — С таким состоянием тебе надо есть побольше. — Нет, я ведь итак толстый!— вырывается растерянным голосом с губ, и младший вздрагивает, когда шатен снова округляет глаза. — Ты?— уже более тихо произносит парень, — Ты толстый? — Да,— робеет, слушая биение собственного сердца. Роман вздыхает, кажется, понимая, что ситуация ещё пиздецовее, чем он думал. — Садись,— хлопает по месту рядом с собой, пока блондин покорно кивает, садясь, — Кто тебе такое сказал вообще?— смягчается, говоря тихо и спокойно, лишь бы не испугать. — Одноклассники,— сглатывает, — Бывшие. — И ты из-за этого себя так запустил?— вскидывает брови; искренне не понимает, но сочувствует. В его глазах младший как загнанный в угол котёнок выглядит. — Да,— вздыхает. — Слушай, я что-то сомневаюсь, что ты отравился...— задумывается, надеясь, что его догадки ложны. А потом видит вниз опущенные глаза мальчика и впадает в нескрытый ахуй, — Ты чё, сам рвоту вызвал?! — Да,— тихо, робко, — Я всегда так делаю... — Ты, блядь, понимаешь, как ты убиваешь свой организм?!— снова за плечи хватает, заставляя смотреть в глаза, — Малой, ты вообще ебанутый?! Глаза голубые начинают слезиться, а Рома снова смягчается; — Тихо, не ной только,— убирает руки, — Я же не со зла. — Переживаешь?— шмыгает носом, рассматривая собственные коленки; они и вправду худые. — Не переживаю,— пиздит, как дышит, — Просто сочувствую,— опускает глаза, раздумывая, — Малой, короче, больше так не делай. Если узнаю, что ты продолжаешь так ходить и рвоту вызывать, то лично тебя откармливать начну, понял? — Понял,— вздыхает тяжко, — Больше не буду,— сомневается в собственных словах. — Клянись. — Я никогда не клянусь.