спасибо, малой.

Антон не любит математику. Математику, русский язык, английский и прочее. Он подобные уроки не любит потому, что на них писать ручкой в тетрадке надо. У него пальцы в мозолях, а ещё болят частенько, именно поэтому почерк кривой, а учителя говорят «как курица лапой». Но учитель по литературе не говорит ничего и ставит хорошие оценки, а ещё хвалит, потому что Антон любит литературу. Антон любит стихи, любит рассказы. Заучивает их до скрежета зубов, потому что у него плохая память и надо запоминать вдвое сильнее, чем другие люди. И Петров недавно и сам начал писать эти стихи; они у него в разодранной, обшарпанной тетрадке лежат в тумбочке, и он их с собой в школу не носит, потому что в шестом классе его когда-то дразнили за это. Он помнит, как Ласточкин доставал эту тетрадку из его портфеля и зачитал пару стихов, а потом оставшиеся полгода насмехался с другими ребятами. И Антон чувствует себя виноватым. Виноватым за то, что взял эту третрадь тогда в школу. Не взял бы — издевательства не усилились. Именно так думается мальчику. А ещё он переводит дыхание и выходит почти на каждом уроке, ведь ему надо выпить воды и отдышаться, а монотонные голоса без остановки заставляют голову пульсировать и болеть. На третьем уроке, таком, как биология, он снова тянет руку. Учительница, закатывая глаза, сразу говорит, кивая: — Можно,— и указывает рукой на дверь. Блондин встаёт со стула, следуя неспеша к выходу. Контролирует подкашивающиеся ноги и дрожащие коленки. Жаль, что не может контролировать биение своего сердца и свой пульс, потому что его его потрогать, то можно подумать, что младший вот-вот откинется, получив сердечный приступ. Идя по коридору, он в глубине и поверхности души надеется, что увидит там Пятифана; такого высокого, с острыми, оголяющимися в улыбке клыками, Пятифана. С сигаретой в пальцах и взглядом, говорящим, что лучше бежать. Но Антон не убежит, потому что это сказано не ему, а скорее тому, кто его обидет. — Ром, привет,— открывая дверь и замечая шатена, говорит мальчик, улыбаясь. — Здорова, малой,— выдыхая дым, хмыкает, — Чё, как дела у тебя? Шуруй сюда, рассказывай. Антон, кажется, кайфует от манеры речи старшеклассника. Такой гопнической, матершинной, в моментах смешной. И у Антона, на самом деле, нет любимых типажов. Он с отвращением смотрит на беспардонных быдланов, но Роман стал исключением. Хотя, Роман не такой уж быдлан по сравнению, как минимум, со своими дружками. — У меня всё хорошо,— облокачивается о подоконник, — А что? — Ты сегодня ел? И семиклассник опускает глаза в пол, вспоминая стакан ледяной воды, чей безвкусный привкус заставлял желудок сжиматься. — Понятно,— вздыхает старший, — Что я тебе говорил по поводу этого? Повтори мои слова. — Что я убиваю свой организм...— поджимая губы, тихо и чувствуя себя виноватым. Потому что заставляет Пятифана волноваться. — Вот именно,— кивает, подтверждая и делая затяжку; Антону уши греет звук тлеющей бумаги при каждой тяге Ромки, а ещё ему нравится смотреть, как дым тянется по помещению. Правда, запах от сигарет не очень, но одеколон старшего перебивает его собой, — Тебе надо есть, малой,— твердит, стоя на своём, — Ты видел, какой ты худой? — Я не худой. — Худой! Худой, как палка. Я вообще в ахуе, как ты ходишь ещё,— и младший усмехается с интонации Ромки, она его смешит. Правда, не смешат слова. — Тогда почему ты со мной дружишь, раз я такой не красивый?...— и впервые позволяет себе назвать их общение дружбой. — Я тебе не говорю, что ты не красивый,— выбрасывает окурок, складывая брови домиком, — Ты красивый... Ну, всмысле-е..— прикрывает глаза, поджимая губы и почёсывая затылок; думает, что это звучало странно, — Всмысле ты не не красивый... Ты..ну.. ну короче, ты понял! Нормальный ты,— быстро отнекивается; то, как он иногда мнётся, подбирая слова, выглядит забавно и даже умиляюще, а потому Петров приподнимает уголки губ, сдерживая смешок, — Ты просто на себя в зеркало глянь, на своё тело. Не на лицо, а на тело! Я не понимаю, как ты не видишь свою худобу,— Роман больше не видит во младшем ребёнка; после того случая, точно не видит; ребёнок не станет прибегать к такому, а если и станет, то мышлением он уже точно не совсем невинное дитя. И ребёнком он остаётся, просто речь идёт не об обычном возрасте, — Малой, на это жалко смотреть... Я тебя не в коем случае не оскорбляю, не пытаюсь задеть. Я просто не понимаю, как можно себя так убивать,— и пожимает плечами, отчаявшись, — Я тебя, короче, сам откармливать в скором времени начну, понял? — Понял,— вздыхает. — Пиздец, ты такой хороший человек, на самом деле,— внезапно меняя тему, тихо, задумчиво тянет старший, — А вот так себя гробишь. А ещё ты, кажется, слепой, потому что не видишь, что я мудачье,— и в этом случае он не давит на жалость, потому что и вправду так считает; считает себя судаком и сожалеет Антону, но совершенно не поощряет собственные хорошие поступки; Был бы мудаком — не помогал бы какому-то депрессивному, пубертатному семиклашке. — Ты не мудачье, Рома,— твердит Антон, вскидывая бровями, — Ты очень хороший! — И как ты это определил?— усмехается, потому что не верит. — Ты мне пытаешься помочь, и ты мне говорил хорошие вещи про Катю, и...— затыкается внезапно, кажется, больше не находя вариантов. — И всё?— снова усмехается. Этой усмешкой насмехается над самим собой, потому что иногда он смотрит с таким выражением лица в зеркало. — Я не знаю, что ещё мне сказать, но ты хороший! — Малой, не пизди,— опускается на корточки, вздыхая, — Давай прекратим обо мне. Как у тебя дома дела? Сегодня батя не пиздил, надеюсь? — Ну...— Антон смотрит на синяк на предплечье; фиолетовый, слегка желтоватый синяк, — Сегодня нет... — А вчера, когда я ушёл? Блондин кивает, очевидно потому-что отдаёт старшему право на его доверие. — Вот же мразота,— шипит старший, — Я его убью нахуй. — Рома, успокойся,— садится рядом с шатеном, кладя ему руку на плечи; старшеклассник впервые за последние шесть лет вздрагивает, — Я вчера просто вовремя не сделал домашку. — Это что, повод тебя хуярить?— и смотрит в голубые глаза, и видит, как те опускаются вниз, ускользая от зрительного контакта, — В глаза, малой,— берёт чужой подбородок, и это его самое нежное за всю жизнь прикосновение. Приподнимает на себя, поэтому Петрову приходится взглянуть в глаза тусклые, — Я тебе уже говорил, что если тебя начнут пиздить, то ты идёшь ко мне, да? — Да,— кивает. Его дыхание учащается, потому что рука старшего не перестаёт держать его подбородок. И он бегает взглядом по остро очерченного лицу. Смотрит то на нос, то на щёки, то на шею старшего, а потом остановливается на губах. — Вдох-выдох, малой,— говорит успокаивающе, будто слышит бешеный стук сердца младшего, — Я не кусаюсь, не бойся. А Антон теперь глядит то в глаза, то на уста сухие. И, кажется, думает, что Пятифанов не видит, как тот на его обветренные губы смотрит. — Малой, хорош пялиться на мои губы,— точно также, спокойно, и без агрессии. Петров краснеет, пряча глаза, — А то такое ощущение, будто прям щас засосёшь. — Что засосу?..— входя в ступор, ещё сильнее удивляется. — Меня, бля,— и смеётся, не отводя глазу с ошарашенного семиклассника. И по лицу младшего разливается красный, слабовато выраженный оттенок ещё сильнее, и он сглатывает, отводя взгляд, пока старшеклассник заливается смехом сильнее. И на секунду в голове появляется мысль, что Роман угадал с его желаниями. *** — Везёт тебе, малой,— задумчиво тянет Ромка пиная ногами камни по дороге, — Вон, всего пять уроков сегодня. — Сегодня просто сокращённый день. Пятница, как никак,— поджимает губы мальчик, щурясь от ветра, — У нас должно было быть семь уроков. — А у нас восемь, ещё и классный час с внеурочкой, прикинь? И Антон ахает, раскрывая глаза широко; он представляет, что не смог бы отсидеть столько часов в этом тусклом, никчёмном месте. — Это, получается, десять уроков? — Верно,— кивает, — Но мы с пацанами ушли после четвёртого, потому что в рот эту школу ебали. — Но учиться ведь тоже надо,— вещает младший, — Без этого никак. Вот у тебя есть предметы, которые ты хорошо знаешь? — Есть конечно. Физра, например,— ожидаемо до скрежета зубов. — Я и не сомневаюсь, что по физре у тебя одни пятёрки, но я говорю про ум, а не силу,— чуть помахивает головой, убирая с лица кудряшки, падающие на глаза от ветра. — Физика,— загибает палец, — Матеша,— ещё одни, — Ну и литература с испанским. — Физика?— удивляется мальчик, — Ничего себе. Ты на сколько этот предмет знаешь? — Почти всё по физике — это четвёрки, но пятёрки тоже есть,— прикусывает внутреннюю сторону щеки, — Единственная тройка была по физике за то, что один раз домашку не выполнил. На балл повысили, так как у доски на четвёрку решил. А у тебя какие уроки любимые, а, малой? — Литература, рисование, история и география. — Да ты прям умник, малой,— хмыкает, копошась в кармане в поисках пачки сигарет, — Тоже лит-ру любишь? — Да, очень!— улыбается, вспоминая, как воодушевлёно вчера писал ещё один стих. — И какой писатель или произведение любимое, если не секрет?— будь на месте Антона кто-то другой, шатен бы так об этом не интересовался; ему Петрова слушать нравится, особенно его ангельский голосок. — Лермонтов, «смерть поэта». — О, помню, в седьмом классе изучали эту смерть поэта, ебать,— вспоминая старые, добрые времена, в мыслях возвращается в седьмой класс, — Я так и не прочитал этот стих и не выучил. — Почему? — Мне тогда не до учёбы было, малой,— уже не замечает, как называет друга; язык выработан для этого слова настолько, что уши этого и не улавливают, — Я ходил, ебланил, собирал бычки после бомжей и курил их. — Был распиздяем?— Антон усмехается, пока шатен округляет глаза до размеров планеты и смотрит с удивлением на непонимающего его эмоций младшего. — Да ну нахуй,— приподнимает уголки губ в удивлении, — Ты материшься? — Вообще нет,— шмыгает носом, — А если и матерюсь, то очень редко. А что? — Да я от тебя мата вообще не слышал ни разу,— подумывает, что мат от Антона звучит забавно, даже неплохо в какой-то мере. — Я бы при тебе так спокойно не матерился, если бы маты были половиной моей речи,— притягивает лямку рюкзака поплотнее, — Всё-таки, я к старшим с уважением отношусь. — Да я не намного лет тебя старше. Два года — это не разница, хотя мышление у нас немного отличается,— вытаскивает из пачки сигарету, зажимая её меж губ и чиркая зажигалкой. — От тебя после этого воняет, Ром. — После чего?— выдыхает дым, убирая зажигалку обратно в карман. — После сигарет. — Да знаю,— хмыкает, утирая нос тыльной стороной ладони. — Между прочим, курить вредно! — А вызывать рвоту и есть раз в три дня — не вредно? И Антон глаза прячет, понимая, что на этот вопрос есть один лишь ответ одним словом — «вредно». — Даже если и так, то это не значит, что курить — не вредно. — Не, малой, это хорошо, что ты это понимаешь,— затягивается, замечая вдали гараж, к которому он Антона ведёт, — Не кури никогда и даже не пробуй. Ну, попробовать разок можно, типа, а хули нет, но курить — это хуйня нездоровая, и ты это знаешь,— вдыхает дым, тут же выпуская клубок, — Не начинай зависить от этой залупы. Мне лично хуёво за то, что я курю, и я бы с радостью бросил, но мне особо не так важно моё здоровье. — Тогда почему тебе так важно моё? — Потому, что это ты, малой. И на этом диалог заканчивается, а у младшего снова осадок после слов Романа. Антон не понимает, почему Ромка себя считает мудаком. И ему жаль, что так происходит. А Ромка не понимает, зачем Антон портит себе жизнь. И он сожалеет, что у такого милого мальчишки такая ебанутая судьба. Но подходя ближе к тому самому гаражу, Петров слегка хмурится, осматривая его. — Нам сюда?— изгибает брови, скользя взглядом по обшарпанному снаружи помещению. — Да, сюда,— кивает, доставая из кармана ключи, — Не бойся, это не ловушка. Просто, мы именно здесь с пацанами и сидим,— с помощью металлического, звенящего в пальцах предмета, старшеклассник открывает гараж. Там пахнет, на удивление приятной, сыростью, а ещё немного отдаёт бензином. И воздух прохладный, отчего в гараже также более свежо. — Скоро Бяша с Тёмой подойдут,— говорит старший, заходя внутрь, — Надеюсь, свинья не придёт. — Ты о ком?— пройдя за Пятифановым, ещё сильнее хмурится мальчик, насупив брови. — О Сёме, конечно же,— интонацией, мол, «очевидно ведь». — Почему вы его так не любите в компании? — Потому, что он просто тупорылый, прыщавый девственник, а ещё от него воняет,— кривясь в отвращении к товарищу, вещает Ромка, — Он даже о простой гигиене нихуя не слышал. — Гигиене?— вскидывая брови, округляет глаза Антон, — Ты знаешь о гигиене? — Ну, бля, конечно знаю,— пожимает плечами Роман, заливаясь на небольшой диванчик, — Если я и распиздяй, то это не значит, что я должен быть вонючим, потным дебилом. — Ну, ладно, тут согласен. — Проходи сюда, падай, чё встал там?— усмехается Роман; прям, как вчера, хлопает по месту рядом с собой, а блондин робко проходит вперёд, садясь рядом. — Тут уютнее, чем в наших домах,— сам за собой того не замечая, говорит не только о своей квартире, — Ой.. ну, всмысле.. у меня... — Да ладно, малой, не оправдывайся. Я тут с тобой абсолютно согласен,— вздыхает, поджимая губы, — Сегодня наверное тут переночую, или у дяди. — Домой не хочешь? — Не хочу, да и вариантов, где переночевать, хуева гора. Роман уже представляет, как заходит к себе в квартиру и его встречает отец с кулаками; пока только представляет, а ощутить на себе хлёсткие и жгучие удары желания нет. И неплохим вариантом окажется переночевать у дяди, потому что в гараже могут быть пауки, а Пятифанов этих многолапых тварей терпеть не может. — Сегодня поесть не забудь, понял?— внезапно выпаливает, зыркая на младшего. — Понял я, понял,— кивает. И в гараже нарастает тишина, глушенная лишь звуком ветра за забитыми окнами. Антон проскальзывает взглядом вокруг внимательнее, опираясь на тусклые лампочки, что освещали в основном диван, стол и центр ледяного пола, а после вздыхает. — Ах да-а..— нарушая тишину первым, говорит Ромка, вспоминая что-то и мысленно ударяя себя по лицу, — У тебя же, малой, вчера днюха была, так?— чуть толкает семиклассников в плечо, на что тот выходит из потока собственных мыслей. — А? Д-да, была..— кивает активно, сглатывая. — Чё, сколько лет исполняется? Пятнадцать, да? — Четырнадцать, Ром. — Всмысле, бля?— округляет глаза десятиклассник, вскидывая брови, — Тебе же уже четырнадцать! — Я тогда так сказал, потому что мне фигня оставалась до дня рождения,— чуть опускает голову в бок, шмыгая носом; в гараже холодно, что аж до дрожи пробирает. — Вот же пиздюк, а,— с сарказмом тянет Ромка, оборачиваясь куда-то в сторону и копошась за диваном, — Ну ладно, похуй. Так вот...— он, кажется, ищет что-то, — Я тебе подарок забыл вчера подарить. — Ты даже подарок приготовил?— и Антон теперь и вовсе поражён. Он удивляется в сотый раз за день, и всё благодаря Пятифанову. — Ясен хуй, малой,— в его руках показывается синяя, с примесью тёмного, густого оттенка, ткань, — Держи,— и он протягивает это младшему, на что тот с небольшой неуверенностью принимает подарок. Раскрывает сложенную вещицу, а после — его глаза загораются. Он смотрит на широкую футболку, с восхищением её осматривая. Она не мятая, а ещё — свежо пахнет. Скорее всего, хранилась в коробке и с трепетом. — Спасибо, Ром,— тихо, с улыбкой, и не спуская глаз с футболки, — Спасибо большое. — Не за что, малой,— сглатывает, пожимая плечами, — С прошедшим. И Антон кивает в знак ещё одной благодарности, да берёт портфель, раскрывая его и складывая футболку так, как было изначально. Кладёт подарок внутрь, а после, разнося звук застёжки по помещению, закрывает рюкзак, да кладёт его рядом. — Уже паспорт делали? — Пока ещё нет,— мотает головой, вздыхая, — У Кати учёба. Может, в ближайшее время поедем и сделаем. И Роман усмехается, ничего не отвечая; у Кати и вправду учёба, да вот, кажется, из всех присутствующих в гараже на данный момент, только один Пятифанов знает, какие ещё дела есть у Смирновой, помимо учебников и школьных предметов. *** Постепенно все уже расходятся. Семён и Илья уходят первыми — у них дела свои есть. У Бабурина бабушке помочь надо, а у Ильи снова какая-то новая девушка, которой он, романтик хуев, цветы за сто рублей идёт покупать. Тёма уходит третьим, со словами «отчим, возможно, снова наебенился и мамку пиздит», и ему вслед смотрят сочувствующими взглядами, а особенно Антон, который, в общем-то, сочувствовать умеет тут лучше всех. — Ну, остались только мы втроём, на,— вздыхает Будаев, отпивая чуть из бутылки пива, — А ты чё не бухаешь, Ромыч? — Мне малого ещё провожать надо, какое нахуй бухать?— вскидывая на секунду подбородком, со слабым наездом кичится парень. — Ты чё, влюбился, на?— усмехается Игорь, оголяя свои тридцать зубов. — Бяш, я тебя сейчас уебу, блядь. — Да всё, молчу-молчу,— поставив ладони в защитном жесте, мотает головой из стороны в сторону парень, — Тох,— Будаев замечает на себе вопросительный взгляд младшего и достаёт сигарету, протягивая её ему, — Будешь, м? И тут же, старшеклассник шипит, потому что Роман бьёт его по руке с протянутой сигаретой. — Ты чё, совсем ахуел? Я тебя щас вместе с твоей сигаретой поломаю,— угрожающим тоном, сквозь зубы цедит, и тут же смотрит на ничего непонимающего Петрова, — Малой, курить вредно, даже не смей. Мы с тобой об этом уже говорили. — Да ты чё, мамка ему, что-ли, на?— зажимая ту сигарету между губ, чиркает зажигалкой, насупив брови. — Батька нахуй,— с сарказмом отвечает Пятифанов, откинувшись на спинку дивана. — Ты не мой папа,— не поняв шутки, тянет младший, хмурясь; и он действительно мил, когда хмурит брови и надувает губы. — Ну, не биологически же,— и смеётся на пару с Будаевым, на что семиклассник ещё сильнее дуется. — Почему ты вообще себя называешь моим папой? — Я же шучу, малой,— треплет кудрявые, мягкие локоны, улыбаясь, — Мы шутим, не переживай. Не твой я батя. А после слышится скрип двери гаража, и женская фигура со скрещенными на груди руками. — Антон,— голос Кати строг, заставляет Петрова вздрогнуть, — Домой пора. — Я протестую!— внезапно выпаливает Роман, поднимая руку. Ладно, всё-таки, небольшой градус алкоголя в его кровь попал, — Я его сегодня провожаю! — Пятифан, заткнись вообще,— отмахивается Смирнова, — Антон, пошли. И младший накидывает рюкзак на плечи, вставая с дивана и идя к выходу, да уже собираясь бросить грустное, отчаянное «до встречи», как старший решает своё слово вставить. — Стоять, ёпт,— Роман поднимается с дивана тоже, — Я пойду с вами. — С чего бы это?— гортанно вздыхает Екатерина, закатывая глаза. — Я сегодня обещал его провести, а я своё слово сдерживаю! И девушке не остаётся ничего, кроме как махнуть рукой и согласиться; беды это не предвещает, тем более, как кажется ей, Ромка чудить особо не будет, ведь алкоголь в его жилах не кипит, а лишь каплями растекается по венам, отдавая размеренным пульсом. А Антон радуется, потому что ему вдвойне веселее и приятнее, когда рядом находится и близкая, столь родная сестрёнка, и такой чудесный друг. А ещё тошнота в горле. *** Роман руки в карманах прячет, по привычке камни по дороге пинает, и шмыгает носом, иногда утирая его тыльной стороной ладони. Антон рядом с ним идёт, а ещё иногда поглядывает на озадаченную Екатерину, что шла своей фирменной, словно модельной походкой. — Малой, смотри!— Ромка указывает куда-то пальцем, а Антон мятежится, пытаясь разглядеть, — Стриж! — С чего бы у нас тут стрижи водились?— не веря, Смирнова тоже вглядывается, а после видит и вправду красивого стрижа, сидящего на бордюре, — И вправду он. — Я же говорил,— усмехается парень, — Я не пизжу. — Пиздишь, Рома, пиздишь,— начинает улыбаться Катя, потому что знает обратную сторону слов Пятифана, — Пиздишь, как дышишь. — И в чём это я пизжу? — А брату ты моему ни разу не врал? — Ни разу!— и сам понимает, что врёт именно сейчас. Он ведь, на самом деле, переживает за малого, но каждый раз говорит, что это не более, чем интерес. Хоть иногда сердце стучит в бешеном темпе рядом с этим светловолосым мальчишкой. — Надеюсь,— тянет блондинка, складывая руки на груди, — Мы уже почти подошли. — Вижу,— внезапно начинает говорить младший. — Ну, ладно, я пойду,— поджимая губы, произносит Роман, — Или мне до подъезда вас проводить? — Ой, иди уже, добродетель херов,— девушка отмахивается, закатывая глаза. — Ладно,— хмыкает, — До встречи, малой,— и видит, как младший останавливается, поддаваясь вперёд. Знает заранее, а потому расставляет руки в стороны, принимая тёплын объяоия товарища. Поглаживает светлые волосы, пока Катя смотрит на них устало, наклоняя голову в бок. — До встречи, Ром,— отвечает мальчик, отстраняясь. И Пятифанов опускается к его уху, замечая отведённый в сторону взгляд Екатерины. — Не забудь поесть сегодня,— вальяжно, полу-шёпотом, пока младший вздрагивает ненароком, но кивает, уходя. И Роман тоже уходит, пока в области живота остаётся неприятный осадок, будто узел завязан. Он переживает, очевидно потому, что Антон особенный. А Антон вздыхает, потому что боится, что после приёма пищи снова засунет два пальца в рот.