спасибо, малой.

Антон утром в приподнятом настроении просыпается. И всё потому, что сегодня суббота. Хоть парочку дней он не будет слушать бессмысленные рассказы Полины, монотонные голоса учителей, а ещё не будет страдать от болящих ног, подкашивающихся при ходьбе. Вчера он поел и ещё около получаса мучался от рвотных позывов, но сдержался, хоть уже была мысль наплевать на всё и хлопнуть дверью в туалет, опустившись на колени и надавив кончиками двух пальцев на край глотки. И мальчик с кровати еле как встаёт, перед этим слегка ощупывая ненавистное себе под футболкой тело; поглаживая торчащие рёбра и плоский живот. И накрывая зеркало, встроенное в дверь шкафа, тонкой простынёй, он вздыхает; не хочет туда смотреть, если вдруг придётся переодеваться; и не хочет туда смотреть потому, что он до дрожи в коленок уродлив. Уродлив, как говорят родители и как говорили бывшие одноклассники. Скрип двери, храп родителей из дальней комнаты, и тихие его шаги, ведущие к кухне. Морщится от запаха алкоголя, но всё равно заходит, окинув взглядом Катю, делающую чай. — Доброе утро, Антон,— произносит девушка, поворачиваясь к младшему брату. — Доброе,— сонливо трёт глаза костяшками пальцев, — Сегодня выходной, да? — Ну, естественно,— Екатерина оборачивается обратно к плите, где закипел чайник; грязный, металлический чайник, — Так,— начинает она, вздыхая, — Скоро паспорт будем тебе делать. — Прям сегодня? — Да, сегодня,— кивает, шмыгая носом, — Где-то к пяти часам вечера. — А ничего страшного, что родители могут с нами не поехать?— семиклассник насупил брови, опустив голову; перебирает тонкие пальцы, прикусывая губу, — Их присутствие, насколько знаю, необходимо. — Я с ними поговорю. Ты же знаешь, меня они послушают,— девушка выключает огонь над чайником, да разливает кипяток по кружкам, — Как у тебя с учёбой дела, кстати? — Всё хорошо,— сглатывает, — Только с русским проблемы небольшие. — А что не так с русским? Ты ведь грамотный. — Учительница оценки занижает, даже когда всё правильно,— водит пальцами по стула, расчерчивая узоры, — Причину не говорит, да и я не спрашивал. — Лучше спроси, потому что это не дело,— вещает Катя, — Мне тоже некоторые учителя оценки занижали. Если тебя твоя не послушает, то можно спокойно к директору идти, жаловаться. И Петров вздыхает, потому что он не шестёрка; не жалуется никогда, а ещё никого не сдаёт. Даже тех, кто причиняет или причинял ему боль. *** — Блядство, дядь Толь,— выругивается беспардонно Роман, — Это вообще чинится?— и показывает на машину, которую им в гараж на починку завезли. — Чинится, Ромка, чинится,— вещает Анатолий, в моторе продолжая копошиться, — И не такое чинили. — Дядь Толь, чё ты там в моторе то смотришь?— вскидывает бровями парень, — У нас тут с колёсами проблемы! — Да я смотрю, почём тормоза,— хрипит мужчина. И Ромка закатывает глаза, пока у него от изнеможения дёргается глаз. Хлопает по карманам, чувствуя в них пачку сигарет и зажигалку. — Я сейчас приду,— оповещает он, — Покурить выйду. — Ой,— отмахивается Толя, — Иди уже, курильщик хренов. Пятифанов кивает, выходя из гаража. Щурится, когда в лицо попадает ветер, режущий глаза своей прохладой. Он закуривает, пока нога чуть трясётся. Длинных перерывов между затяжками не делая, выдыхает дым, опускаясь на корточки. Сглатывает, даже на сигарету не глядя. Нервный стук сердца перебивают лишь звуки деревьев, шумащих листьями, а также шум проезжающих по трассе машин. Он дёргает ногой, а потом выбрасывает окурок, от нервов доставая вторую. И не замечает, что прошло уже минут так пятнадцать. — Ромка, ёпт,— открывая дверь, возмущается Анатолий, — Ты чё так долго? — Сигареты плотные, дядь Толь,— сглатывает, кусая губы, — Курятся долго. — Ну не пятнадцать минут же,— мужчина проводит ладонью по щетине и своим усам; он гордится этим «веником» под носом, очевидно, благодаря которому, Ромка среди своих иногда называет Анатолия моржом или Якубовичем. — Будете?— достаёт ещё одну, протягивая дяде. — А давай,— берёт, вздыхая, да руки по бокам складывает; зажимает сигарету меж губ, пока племянник зажигалкой чиркает, давая покурить, — Чё, как с батей дела? — Хуёво,— хмыкает, руку в карман пряча, — Бухает, как лось. — Вот дурак,— Анатолий делает затяжку, вспоминая лучшие годы с младшим братом — Вовой; а в этих лучших годах лишь песочница и мама, совсем недавно умершая от остановки сердца; и мужчина до сих пор помнит слёзы племянника, пролитые над могилой Маргариты, — Как он ещё не устает столько пить? — Не знаю,— пожимает плечами Роман, — Ладно, давай не будем об этом зеке,— меняет тему, съезжая быстро, — Я ближе к семи вечера, наверное, уже домой поеду. — К ребятам в гараж? — Да,— врёт, конечно; он сегодня собирается к Антону зайти, проведать этого любителя голодать. — А чего не к девочке? Не нашёл ещё?— и снова один и тот же вопрос; то от тёти, то от дяди, то от дедушки У Пятифана зубы скрипят от таких слов, потому что он девушек в плане отношений не рассматривает; он только трахать умеет, а остальное для него неважно. Да и удовольствия он, на самом деле, от секса в разы меньше получать начинает. Будто ему чего-то не хватает, а вот чего — неизвестно. — Не нашёл. — Пора бы уже. Ты уже взрослый парень, и работаешь,— лепетает Анатолий, — Вот найди себе девчонку, стань для неё романтиком. — Дядь Толь, ну ты гонишь, что-ли?— усмехается Пятифанов, отбрасывая в сторону окурок, — Где я и где романтика, ну? — Я в твоём возрасте точно также говорил! А потом встретил Светку и понеслось. Помню, как «миллионы алых роз» ей под окном распевал. — Ебать ты распел ей там, конечно,— смеётся старший, — Вот так один раз распой и уже трое детей! Спасибо, мне оно не надо. — Молодой ты ещё просто. *** Антон прикусывает внутреннюю сторону щеки, вздыхая. Уже не вслушивается в разговор Кати и родителей, приглушённо звучащий за дверью. — Ну хотя-бы сегодня не пить,— почти кричит девушка, смотря то на отца, то на мать, — Давайте, пока вы трезвые, мы соберёмся. Потерпите до восьми вечера. Мы сделаем ребёнку паспорт, и можете бухать, сколько вам влезет! — Ну хотя-бы стопочку,— трёт глаза Карина, — Пить хочется, Кать, как ты не понимаешь? — Я этого никогда не пойму,— вздыхает Смирнова, складывая руки на груди, — Хотите пить — попейте воды, потому что за водкой я вас не пущу, а всё, что было в доме, я уже вылила,— девушка упёртая до одури, и Антон это знает; поражается тому, как иногда она может убедить таких ублюдских, как Карина и Борис, родителей. И женщина вздыхает: — Ладно,— смотрит на мужа, — Борь, терпи теперь. — Без него поедем,— Катя отворачивается, облизывая губы и задумываясь. И на протяжении дня всего, Смирнова контролирует родителей; пару раз они уже пытались сходить за спиртным, однако она не позволила, спрятав ключи от квартиры и угрожая, что если те пойдут, то она их домой не впустит, пока не протрезвеют. А у Антона рвётся душа и пусто до одури, потому что скука съедает его изнутри, а коготки скребущихся на душе кошек — рвут сердце. А ещё помнит, что Рома ему, вроде как, говорил, что надо есть по три-два раза в день, как минимум. Сегодня он ещё не ел, но обещает себе, что ответит за свои слова и сдержится; в зеркало он всё ещё не смотрит, а когда в шестнадцать сорок восемь переодевает футболку, то старается не задевать руками собственное тело, потому что от него у мальчика рвотные позывы. То-ли от торчащих наружу костей, то-ли от жира, который не видит абсолютно никто, кроме самого Антона. — Можно?— постучав, спрашивает Катя. — Да,— слышится с комнаты, пока девушка открывает дверь, проходя вперёд. — Собрался? — Да, Кать,— вздыхает, теребя в пальцах край синего свитера; под ним тёмно-синяя футболка, которую Ромка подарил не так давно. — Ну, хорошо,— вздыхает, — Пошли на остановку. Мама уже оделась. И Антон кивает, ничего с собой не взяв на дорогу; ничего и не надо ему. Идёт неспеша, с дрожащими, как обычно, коленками. *** — Ну дядь Толь, ну не хочу я,— утверждает Роман, — Мне надо уже на остановку идти,— поглядывает мельком на часы, а там восемнадцать тридцать один. — Да чего ты?— протягивает стопку водки племяннику, — Ну одну, Ромка. — Дядь Толь, я водку не переношу! — Какой Вы привередливый, Роман Владимирович,— с сарказмом тянет Анатолий, — Ладно, чеши. — Спасибо за разрешение,— вздыхает, закатывая глаза. Натягивает кожанку на плечи, сглатывая, — Пока, дядь Толь. — Пока. Чё, завтра тоже тут? — Ага,— засовывает честно заработанные деньги в карман, да уходит со спокойной душой. Идёт к остановке, возле трассы шагает, придерживая небольшой рюкзак на плече. И в голове вопрос — поел ли Антон. А если и поел, то не выблевал ли? И он представляет, как Петров стоит на коленях перед унитазом, вызывая рвоту и стараясь делать это как можно тише. И ему от этих мыслей становится по настоящему пусто, потому что Антон не заслужил. И он думает, что мальчик этот слаб. Слаб, труслив, но по настоящему хорош, потому что ещё не вскрылся в ванной, не сбросился с крыши и не наглотался таблеток. Если бы был слаб до одури, то давно бы уже это сделал. А так, у него ещё осталось хоть немного сил вытерпеть всё это. И он обещает себе, что сделает его в разы сильнее. Потому, что младший этого заслуживает. И парень садится на лавочку возле остановки, ожидая автобус с низко опущенной головой и упирающимися в колени локтями. Подпирает кулаком подбородок, вздыхая. И через минут так десять, видит вдали транспорт, едущий именно к этой остановке. Роман встаёт с лавочки, и понимает, что ноги до сих пор болят даже после небольшой посиделки. Он сегодня работал весь день, потому что надо заработать на еду и на жизнь. А ещё заработать на новые нервные клетки, которые он потерял, пока бился в конвульсиях из-за многочисленных переживаний. *** Антон смотрит в окно автобуса, выдыхая. В кармане у него лежит паспорт — одна из вещей, что вызывала у него сегодня улыбку. Хоть и не совсем искреннюю, но улыбку. — А нам ещё долго ехать? — Через три остановки выходить,— отвечает Катя, пряча руки в карманах и оборачиваясь на маму, сидящую в самом конце транспорта, — Устал?— и смотрит на брата. — Немного,— пожимает плечами, — А что? — Да ничего, просто интересуюсь. Автобус останавливается на одной из почти пустых остановок. Люди выходят толпами, освобождая забитый наглухо салон, и заходит после них лишь один человек. Человек, заставляющий сердце младшего биться в разы быстрее. — Рома?— шёпотом, от неожиданности, выпрямляясь и осматривая уставшего, сонного парня, еле стоящего на ногах. — Выглядит заёбанным,— узнав одноклассника, выпаливает девушка. Ромка проходит вперёд, и среди незнакомых лиц тоже узнаёт светловолосого семиклассника. — Привет,— улыбаясь, протягивает руку, чуть приостанавливаясь возле Петрова. — Привет,— и теперь Антон улыбается по настоящему, пожимая протянутую ему ладонь. Екатерина уже не обращает внимания; ей хочется смириться, и он постепенно смиряется. Она не уверена, что Пятифанов не научит младшего плохому, но, судя по всему, старшеклассник, как минимум, не пытается разрушить мальчику жизнь. Разрушить также, как она, когда-то, разрушила свои моральные принципы. Пятифанов садится сзади сидений, на которых сидят две знакомые ему особы. Пялится в окно, где как обычно серо, да лбом на него опирается. Через щёлку между окнами и сидениями видит украдкой Антона, что точно также обводит взглядом трассу и деревья. И тот его замечает, да тут же начинает улыбаться. Роман приподнимает уголки губ в ответ; так сонно, устало, с желанием закрыть глаза. — Ты почему такой… уставший?— интересуется тихо мальчик. — После работы, малой,— и родное до пробора в костях прозвище отзывается лишним толчком сердца в рёбра, — А ты? — Ездили паспорт делать. — Сделали? — Да,— гордо кивает, не отрывая взгляда от старшего. Они похожи выражениями лиц, а ещё ощущениями. У обоих болят ноги, оба хотят спать, а ещё оба сонливо улыбаются друг-другу, не отрывая глаз. — Покажи. Антон копошится в кармане в поисках паспорта, а как только чувствует его рукой, то достаёт, протягивая. — Прикольно,— осматривает красно-каштановый предмет, вертит его, а потом открывает; вглядывается, поглядев на фотографию, а потом очерчивая взгляд «Петров Антон Борисович», и подмечает для себя, что ту мразоту, оказывается, Борисом зовут, — Теперь ты официальный гражданин России, малой,— усмехаясь, отдаёт обратно, а младший кивает, сунув паспорт в карман. — Тебе тоже через три остановки выходить? — Ага,— вздыхает протяжно, отводя взгляд в окно. — Сразу домой пойдёшь?— как-то даже поникше произносит мальчик, складывая брови домиком. — Не-а,— мотает головой, — Отдохну у Бяшика дома, а там потом и к тебе зайду. — Оу…— растерянно отвечает Антон, — Прям ко мне?… — Ну не к бате твоему же,— хмыкает, — Хотя, я бы с радостью и к нему зашёл. — Почему это? — Чтобы еблет ему нахуй снести. И Катя, сидящая рядом с братом, сглатывает. Видимо, Антон рассказал Ромке и об отце. — Не кипятись так, Ром,— утешает его Петров, выводя пальцем на стекле какие-то узоры, — Всё ведь хорошо. — Не очень, малой. На это Антон не отвечает, потому что не может согласиться. Не может согласиться вслух, но соглашается мысленно, ведь Ромка абсолютно прав. *** — Давай, малой, до встречи,— без стеснения обнимая товарища, улыбается Роман. — До встречи,— обвивает руками крепкую спину в ответ, — Ты во сколько примерно зайдёшь? — В часов девять, если не раньше,— гладит мягкие волосы, — Надеюсь, ты не против. — Не против конечно,— улыбается, ближе прислоняясь. — Антон!— отзывается Екатерина, — Пошли уже. — А…— мальчик смотрит на сестру, а после оборачивается к другу, — Мне уже пора идти. — Ну давай, иди, малой,— усмехается, — И поесть не забудь,— Петров кивает, да отстраняется, подбегая к Смирновой. Старший сплёвывает, потому что чешутся кулаки, как только он вспоминает имя «Борис». А ещё ему бы хотелось снова потрогать мягкие, пушистые локоны. И он не понимает, с чем связано это чувство. С чем связано чувство, когда ты хочешь увидеть человека ещё раз. Когда хочешь обнять ещё раз. А ещё, когда тебе интересно рассматривать его губы и обводить взглядом их черты. У Ромки ведь сердце каменное, не стучавшее всерьёз не по одной девчонке. Хотя, Антон ведь и не девчонка вовсе. *** Знакомое тепло чужой квартиры окутывает с головою. У Игоря уютно, ведь его мамаша-истеричка постоянно на работе. А ещё у него всегда есть чай, который можно попить спокойно, и под который можно слушать новые его истории из жизни; и сколько приключений натерпелась его жопа — непонятно, да и он сам, видимо, не помнит. — Ну чё, Ром,— начинает Бяша, пропуская друга на кухню, — Рассказывай, как дела, чё нового. — Да всё, как обычно,— словно у себя дома, Пятифан садится на стул, стоящий рядом со столом, — Работа, отец, морж-Толик, и малой. — А Тоху ты уже где встретить успел-то, на? — Ну, короче,— чешет затылок парень, — Захожу в автобус, а там он сидит. Ну, спрашиваю, мол, чё делаешь тут. Говорит, паспорт ездили, делали. — Нихуя себе, на,— усмехается Игорь, отпивая чуть из кружки горячего напитка, — Теперь уже взрослый. — Ага. И над парнями нависает молчание; что-ж, Роман не может определиться со своими чувствами, а в голове вопрос — стоит ли другу об этом рассказывать? Может, стоит спросить у него об этом? — Бяш…— слишком неуверенно для столь опасного Ромки, начинает он, — Поговорить надо. — Чё уже случилось, на?— откидывается на спинку стула бурят, выдыхая. — Я, короче, не могу определиться с собой. — Всмысле? — Ну, с чувствами своими не могу определиться. А у Игоря глаза на лоб лезут, потому что в голове лишь мысль о влюблённости. Потому что Ромка не знает, что такое влюблённость. — Опана!— резко выпаливает Будаев, — И кто она, на? А Ромка вздыхает, да совсем тихо произносит: — Он, Бяш… Улыбка медленно сползает с губ Игоря, а сам он молчит, округлёнными глазами смотря в пол. Одно дело, когда твой друг влюбляется. А другое — когда твой друг влюбляется в парня. — Ты…— тянет ошарашенно Игорь, — Ты из этих, что-ли?…— и в голове мысль о том, что их с Артёмом догадки верны были. И у Будаева даже есть предположение, о каком парне идёт речь. А точнее, мальчике. — Нет,— наотрез отказывается воспринимать этот факт, — Просто… бля, Бяш, это вообще не факт, что влюблённость! — Ладно-ладно, не ори на меня так только. Кто он, на? — Малой, блядь,— в голосе чувствуется дрожь; только Бяше, как лучшему другу Романа, предоставлена возможность услышать её. — Ромыч, ну ты, конечно, даёшь… — Я чё, на давалку похож?— и не перестаёт возмущаться, но принимает тот факт, что рассказал это другу, потому что время вспять не обернуть; смог бы — обернул бы до первого знакомства с Петровым, — Ты лучше скажи, чё мне с этой хуйнёй делать! — Я думаю, что, Ром,— держит паузу, — Тебе стоит это принять, как факт, на. — Да всмысле, блядь?— шипит парень, — Ему четырнадцать только недавно исполнилось, я так не могу! — Ромыч, два года — это не веская разница, хотя мышление у вас, всё-же, немного отличается,— Пятифанов узнаёт в этих словах свои собственные, что вчера слетали с губ, — Просто возьми и прими это, на,— поддерживает, пытаясь убедить друга в своей правоте, — Прими и иди добивайся малого! — Чего, бля?!— округляет глаза, почти подскакивая, — Я? Его? Да он там, блядь, в обморок упадёт, мне его ещё потом откачивать! — Что тебе мешает, на? Я понять не могу. Ну педик ты, и хуй с ним,— отмахивается бурят, — Главное, что ты чёткий пацан. — Да тут даже не в пидорстве дело, с этим у меня ещё есть время смириться,— сглатывает, пока глаз начинает снова дёргаться, прям как тогда, у дяди, — Тут хуйня в том, что ему четырнадцать! А за чёткого пацана спасибо, конечно. — А, то есть дружить ты с ним можешь, если уж ему четырнадцать, а мутить — нет, я правильно понимаю, на? — Мутить и дружить — это разные вещи! И Игорёша глаза закатывает, переваривая ситуацию. А Ромка хмурится, опираясь локтями о коленки и пытаясь разобраться, почему в углу сердца каменного так ноет.