спасибо, малой.

— Это неправильно, Бяш…— взявшись за голову, Роман кривится, почти плача; упирается локтями в подоконник, пока друг гладит его по спине, — Он ещё маленький… — Ром, успокойся, на,— Игорь сглатывает, с сожалением глядя на товарища, — Это нормально. Главное, чтобы ты хуйни не натворил. — Я так не могу,— и мотает головой из стороны в сторону, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Но ты уже влюбляешься. Ничего ты с этим не сделаешь. — Может я сейчас к нему схожу и постараюсь как-то отвыкнуть?— крупно дрожит, не понимая собственных чувств, — Может, девчонку какую-нибудь трахнуть? Может, это поможет?… — И на месте этой девчонки будешь его представлять, на? — Да я что, на любителя малолеток похож?— и проливает одну одинокую слезу, скользнувшую по щеке; так нельзя, это неправильно. И тут дело даже не в ориентации, а скорее, в возрасте. — Тихо, тихо,— слегка похлопывает по плечу, — Сходи к нему, а там уже подумай, ладно, на? — Да,— всхлипывает, отлипая от подоконника и вытирая костяшками пальцев слёз пелену. *** Антон слегка дрожит от холода в подъезде, но уверенно держит дверь приоткрытой, вслушиваясь в шаги, раздающиеся по подъезду эхом. Он видит тушку старшеклассника, поднимающуюся к его квартире. Приподнимает уголки губ, потому что рад до жути, и потому-что хочется снова ощутить чужие прикосновения, услышать чужие слова. Потому-что это для него единственное, что способно дать возможность почувствовать себя уверенным. — Привет, малой,— сплёвываю куда-то вниз, да спрятав руки в карманы кожанки, отзывается Роман. И младший из своих мыслей уходит, тут же начиная улыбаться и смотреть полными тепла глазами. — Привет,— отходит от порога, — Проходи. Я уже сделал чай. И Пятифанов не может улыбнуться искренне, потому что сердце бьётся в бешеном темпе, а внизу живота неприятный узел бабочкой вяжется. — А ты гостеприимный,— усмехается, разбуваясь быстро, — Предки дома? — Не-а,— мотает головой из стороны в сторону, — Сегодня ночуют у друзей. — Ты ел сегодня?— без единой эмоции на лице произносит, даже не глядя в сторону товарища. А Антон мнётся, потому что забыл перекусить; может, хоть в этот раз у него получится соврать. — Да,— слегка заикнувшись, отвечает, неловко кивая и глаза вниз опустив. — Что ел? Роман позволяет себе взглянуть на стыдливо-краснеющую в лжи физиономию, а сам мысленно матерится, потому что застал Антона врасплох. — Малой, мне пиздеть опасно,— не то, чтобы это угроза, но зато одна из любимых фраз старшего, — И ты это знаешь. — Ты же меня не побьешь?— насупив брови, слегка выпрямляется. — Тебя — нет,— опирается спиной о стенку сзади, — А вот сестре твоей пару словечек могу сказать. — Катя то тут причём? — За братом не следит,— и беспардонно проходит внутрь, на ходу снимая кожанку, — Где она, кстати? — В комнате,— приподняв уголки губ, Антон чуть-ли не вприпрыжку идёт к комнате Смирновой, — Катя-я,— открывая дверь, зовёт девушку, — У нас гости. — И кто же?— вздыхает, опуская голову в бок. — Рома, конечно,— с улыбкой на лице, — Ты с нами будешь? Екатерина глаза закатывает, потому что терпеть не может Пятифана, но встаёт со стула, кивая, ведь любит младшего брата. А окидывая взглядом одноклассника, явно наигранно улыбается, протянув руку. — Привет, сволочь,— не стесняясь, говорит, пока Роман усмехается, пожимая ладонь. — Привет, падаль,— тоже с наигранной ласковостью, потому что их ненависть абсолютно взаимна. — Ну, не ругайтесь,— Антон открывает дверь к себе в комнату, — Пойдёмте лучше что-нибудь поделаем! Одноклассники переглядываются недоброжелательно, но идут за младшим. У Романа сердце не замедляется, всё также бешено постукивает, словно перед инфарктом. А у Кати сжимаются челюсти на пару с кулаками, но при брате она себя сдержать точно сможет. Они оба любят одного человека, хоть любовь их отличается, и ненавидят друг друга до скрежета зубов, потому что Рома — мудак, а Катя — давалка. *** — Бля, малой, как ты это делаешь?— возмущается старший, вскидывая бровями. Он уже сто раз попытался нарисовать обыкновенного кота, обводя линии, да вот, обвести карандашом кошачью мордочку и воссоздать эффект шерсти, у него не получилось. Зато получилось у Антона; такого умного, милого, красивого, но несчастного и до изнеможения худого. — Ну, это же элементарно,— выводит пару узоров на белом листе, а после соединяет их тонкими линиями, — Вот! — Я нихуя не понимаю, но это пиздец интересно,— не стесняясь, материться почти через каждое слово; впрочем, Антон уже довольно привыкший. — Рома, твою мать,— тянет гортанный вздох Катя, — Ты реально не можешь просто нарисовать пару таких хуйнь и соединить их чёрточками? — Не могу!— бросает карандаш на стол, выдыхая, — Это сложно! — Рома, успокойся,— Петров кладёт ладонь на чужое предплечье, и Пятифан готов поклясться, что в этот момент чуть не потерял сознание, ведь ноги уже задрожали, — Бери карандаш, продолжим. — Ладно,— не подавая признаков своего состояния, берёт предмет обратно в руки, заточенный край подставляя к холсту бумаги, — Бля, курить хочу. — На балкон иди, заебал,— бросает Катя, скрещивая ладони за головой. Рома закатывает глаза, решая, что покурит чуть позже; недолго думая, невесомо обвивает рукой чужую талию, еле касаясь рукой области ребёр. Антон вздрагивает, не подавая виду; его пульс участился, а сам он, кажется, забыл, как дышать; да что уж там — забыл, как существовать, в общем-то. А Пятифанов, сам того не замечая, ладонью касается более чувствительно, и только сейчас это осознает; осознаёт уже тогда, когда касается торчащих из под чужой кожи костей. Чёрт, рёбра младшего и вправду можно пересчитать за пару секунд. Роман не может выкинуть образ Петрова, вызывающего рвоту, из головы. И это трудно, потому что представлять возлюбленного в таком свете — перекрывает доступ к кислороду. В плохом смысле. — Я, всё-же, пойду покурю…— медленно выпрямляется, убирая руку, а мальчик выдыхает еле слышно, — И ты, Кать, иди со мной. Поговорить надо. Антон незаметно для всех округляет глаза, кажется, понимая, зачем Роман её зовёт. Но, он ему доверяет, и вряд-ли бы Пятифанов стал кому-то говорить о том, что увидел. Но, это ведь и не точно. «Ну, нет...» — думается Антону, когда Екатерина уже встаёт со стула, идя со старшим к двери. Он не успевает опомниться, как дверь захлопывается, и голосов почти не слышно, ведь стены не картонные. — И зачем ты меня сюда позвал?— Катя облокачивается на подоконник, закуривая и вдыхая. А Рома мнётся, потому что язык почти не позволяет сказать хоть что-то, что привело бы к этому разговору. — Короче, тут такое дело,— облизывает губы, опуская глаза; курить перехотелось, потому что дым во рту мешает думать, — Ты знала, что твой малой — аноректик? Тишина. Звон в ушах. Мир перед глазами Кати кажется морем, но ноги позволяют держаться на поверхности, хоть она и не Иисус. — Что? — Твой брат, блядь, болеет анорексией,— почти шипит от злости, — Знала?! — Нет,— тихо, переваривая услышанное, — Откуда у тебя вообще эта информация? — Он мне сам рассказал,— и сейчас Катя в двойном шоке, потому что не думала, что её брат так-бы доверился Ромке, — Он не отравился, Катюх, он сам вызвал рвоту и, по всей видимости, думал, что ты спишь. А ещё он ест раз в три дня и, скорее всего, в количествах ебаной синички. — Ты знаешь, почему так?— в глазах стыд, а щёки горят, потому что Катя не понимает, как она могла так не уследить за братом, — Я правда ничего об этом не знала… — Сказал, что бывшие одноклассники обзывали жирным. — А мне он говорил, что его достают учителя и занижают оценки,— выдыхает, потушив сигарету; даже не докурила, ведь сигарета ценою не сравнима с Антоном, — Я с ним сейчас поговорю. — Можно я с тобой? — С чего бы?— скрещивает руки на груди. — Он мне доверяет,— настаивает, потому что хочет положить руку на чужое бедро и заглянуть в голубые глаза, одними губами говоря, что всё будет хорошо. Но это неправильно. — Ладно уж, пойдём,— закатывает глаза, пока с шатеном плетётся к комнате. Там Антон уже не рисует, а сидит на кровати, наблюдая за собственными покачивающимися ногами. Он уже смирился за этот обрывок времени, и сглатывает каждый раз, когда слышит, что шаги из коридора всё ближе и ближе к двери. А потом заходят Рома и Катя с опущенными глазами, и девушка готова заплакать, смотря на своего мальчика. Потому что не уследила, и потому что теперь винит в этом себя. Опускается на корточки перед младшим, пока Пятифанов усаживается рядом с ним — таким грустным, покусывающим нижнюю губу от нервов. — Антош,— тихо, сглотнув, начинает Смирнова, — Скажи честно, ты действительно просто отравился в столовой? «Так и знал.» — грустно, еле заметно усмехаясь себе под нос, думает Петров. — Солнышко, это не смешно,— ласково произносит Катя, — Ответь на вопрос, пожалуйста. А Роман не смотрит на блондина, потому что думает, что поступил даже как-то неправильно. Но, это было лучшим решением. — Нет, не отравился,— отвечает честно, потому что Смирнова итак знает правду. — Ты… правда сам вызвал рвоту? — Да,— кивает медленно, даже не глядя в глаза сестры. Та держит паузу, переглянувшись с одноклассником; теперь она точно уверяется в том, что он не врал. — Подними футболочку, пожалуйста. — Зачем? — Пожалуйста, Антон,— и видит, как мальчик опускает руки с коленок, позволяя его дотянуться до края футболки. Девушка робко, лишь кончиками пальцев касается, медленно поднимая вверх. Видит, как оголяются торчащие косточки молодого, но такого истерзанного тела. Видит множество синяков и ссадин, понимая, что это дело рук родителей. Ромка смотрит мельком, но когда всматривается, то медленно отворачивает голову, закрывая глаза и выдыхая. Потому что больно на это смотреть. — Блядь…— шёпотом выругивается Катя, опуская футболку обратно, — Зайчик, это ужасно…— поднимает глаза на младшего. И Антон вспоминает, что Ромка говорил точно также. Тоже говорил, что это ужасно, и точно слово в слово, только не называл его зайчиком. И никогда не назовет, потому что «малой» звучит более “по-братски”. — Я знаю,— вздыхает, а на лице не единой эмоции; он потерял их буквально только что, — Лишний вес — это ужасно,— и усмехается, уже более заметно. — Малой, не неси хуйню,— не сдерживаясь, Роман кладёт руку на чужое плечо, да тут же отдёргивает, — Ты худой как, блядь, кузнечик. — Не ори на ребёнка,— резко повышает голос Катя, но тут же смягчается, — Антош, тебе нужно набрать вес. Срочно. Может ты и видишь тут лишний вес, но я — нет. — И я тоже нихуя не вижу, кроме твоих ребёр, желудка и кишечника,— вставляет своё слово Пятифанов, но Катя затыкает его одним лишь взглядом и вздохом. — Чтобы сегодня поел, хорошо?— девушка встаёт с корточек, погладив мальчика по голове, — Если вдруг будет тошнить, то скажи мне. — Хорошо,— кивает, сглатывая; он не думает, что скажет. Не думает, что сдержит своё слово. А ещё не думает, что его не вырвет от всей атмосферы. Рвоту останавливает лишь присутствие здесь крепкого тела, которое сидит рядом, а ещё согревающий взгляд серых глаз. А потом, когда Ромка уходит, он сидит у себя в комнате, выводя острые черты родного лица на холсте. Потому что Пятифанов красивый, и грех его не нарисовать. И потому что Антон будет рассматривать с улыбкой этот рисунок ночью, ведь лишь так способен согреться. А ещё согреть сердце, учащённо бьющееся по любимому старшекласснику. *** Роман дышит тяжко, толкаясь в женское тело. Девушка, которую он считает блядью, обхватывает его шею. Она стонет, выгибаясь, и у неё трясутся бёдра, чуток подскакивая. Пятифанов не может кончить. Тело не достигает близости к оргазму, хотя обрывок удовольствия протекает в сознании. Ему чего-то явно не хватает; смотря на женское тело, на обнажённую грудь, на тонкие ноги, не возникает такого желания, какое было прежде. — Ну…— выдыхает девушка, — Ты кончаешь?… — Нет,— шатен останавливается, сжимая простынь в ладони, — Не получается. — Почему?— убирает с лица волосы, нелоумённо глядя на парня. — Я не знаю,— и вздыхая, он вынимает член, ложась рядом и тяжко дыша. — Ты что, педик, что-ли?— возмущается девушка, — Нормальный парень бы уже давно кончил,— и закатывает глаза. — Не еби мне мозг, шаболда,— огрызается, потому что не хочет слышать такого в свой адрес, — Иди отсюда. И брюнетка, поправляя волосы, встаёт с постели; она быстро надевает на себя красное, кружевное бельё, от которого у Романа желание скривиться в отвращении, а потом и юбку, на плечи накидывая блузку с коротким рукавом. — Советую тебе проверить свою ориентацию,— девушка берёт рюкзак, пока Пятифанов приподнимается, натягивая штаны и выискивая глазами футболку, — Потому что не кончать во время секса с красотками — это плохой звоночек. И у парня сжимаются челюсти. — Вали уже отсюда. И она уходит, хлопая дверью, да оставляя на душе Ромки осадок. Осадок слов, а ещё это ебучее «Ты чё, педик, что-ли?», раздающееся эхом в голове. Тяжело, неприятно, но свою ориентацию будет принять легче, чем любовь к одному человеку. Человеку, на тело которое смотря, хочется зарыдать и повеситься. И старший берёт телефон, набирая нужный номер. Слушает гудки, пока где-то подрывается с кровати Бяша от неожиданного звонка. — Ало, на?— раздаётся в трубке. — Привет, Бяш,— облизывает губы Ромка, — Можно с тобой поговорить, а?— садится на стул, сглатывая. — Валяй,— Игорь ложится обратно на кровать, приготовившись внимательно слушать и давать советы; личный психолог, блядь. — Я, короче, только что ебался с одной блядью. — Начало многообещающее, на. — Не перебивай! Вобщем, мы ебались где-то минут пятнадцать, и я даже не кончил. — Ты, бля, по этому поводу мне позвонил?— в оцепенении воскликает Будаев, — Чувак, сорян, но я не буду помогать тебе кончать. — Да я не про это. Тут дело не в том, что я не кончил. Тут дело в том, что я, в принципе, больше не смотрю на девушек, как ранее,— в недоумении лепетает невпопад Пятифанов, — Они меня не возбуждают, голые девки меня тоже не возбуждают! Даже когда я ебусь, то у меня не то, что еле встаёт, так ещё и даже намёка на оргазм нет. Да, в каких-то моментах приятно, но бля-я...— тянет последнюю букву, — Я не понимаю, что со мной. — А ты в девчонку когда-то влюблялся? — Нет. Игорь тянет многозначительную паузу, а после выдаёт: — Поздравляю, чувак, ты стопроцентный педик, на. — Да вы чё, сговорились?!— парень берётся за голову, вздыхая, — Если я педик, то почему меня привлекали девушки ранее? — Это была игра, бро,— умным тоном произносит Бяша, — Бывает ведь осознание своей ориентации, и у тебя оно, видимо, началось, на. — Блядь, и что мне с этим делать? — Принимай себя таким, какой ты есть,— Бяша не в полном шоке на данный момент; он с другом общаться не перестанет, каким бы тот не был, — А ещё прими свою любовь к Тохе, на,— слышится звук затяжки дымом. — Ладно,— вздыхает, — Спасибо за совет, что-ли? — Обращайся. До встречи. — До встречи, братан,— и Роман сбрасывает трубку, вздыхая. Он не может принять тот факт, что он влюблён в Антона; ладно пидоростня, но этот светлый, невинный ангел вряд-ли вообще знает, что такое любовь и отношения. И парень усмехается собственным мыслям, потому что это странно — не знать об отношениях, но знать о том, как разъебать свой организм.