спасибо, малой.

Ромка не знает, что ему делать дальше. Сердце приказывает ногам, а ноги ведут к тому самому подъезду; а потом и руки жмут на нужные кнопки, набирая номер восемнадцать. И его впускают, как родного, а он заходит медленно, потому что кислород будто зажала чья-то рука. И когда видит на пороге Антона, то старается в его сторону не смотреть, а ещё не улыбаться в ответ, убеждая себя мысленно, что Петров его по прежнему раздражает; хотя, это не так, на самом деле. — Чай будешь?— Антон с улыбкой глядит на старшего, пока тот разбувается. — Нет,— отказывается, потому что нужно переступить через себя и доказать, что чувств нет и никогда не было, — Не буду. — Хорошо,— вздыхает, — Я тогда в комнату пойду. Кати сегодня дома нет, она ушла гулять. И Пятифанов усмехается словам товарища. «Да, гулять она точно ушла». *** — Может, покажешь ещё парочку своих рисунков?— складывая руки на груди, произносит парень, да откидывается на подушку. — Я не против,— Антон что-то перебирает у себя на столе; там где-то должны лежать его совсем недавние творения; стихи он показать пока не готов — рано, да и не факт, что старший оценит, — Вот, например,— доставая лист, где чёрный кот с красными глазами нарисован, блондин протягивает его старшекласснику. — Красиво,— рассматривает, вертит в руках, а в животе витают бабочки, перекрывающие доступ к кислороду и здравым мыслям, — Тебе бы художником быть, малой. — Ой, да ладно тебе,— смущаясь, берёт рисунок обратно, — Обычный рисунок, так все могут. — Я бы не смог. И Антон перебирает так ещё несколько листов, пока не находит тот, что запал ему в душу; там Ромка изображён; в точности те же царапины на лице, и губы той формы, и глаза серые, как этот район. — Я не знаю, показывать тебе это, или нет,— мальчик вздыхает, разглядывая портрет. — Давай, показывай, малой,— Ромка выпрямляется, принимая сидячее положение, — Я же не осужу. — Точно? — Точно. Показывай давай. И Антон, набравшись смелости, протягивает старшему портрет. Треск. Звон. Округлённые глаза Пятифана. Не то, чтобы рисуют только возлюбленных, но у Ромки именно такие мысли. — Малой…— сглатывает, — Ты сейчас серьезно?— и видит румянец младшего, понимая, что серьезно. Может, любовь эта и взаимна, но в голове витает тысяча «неправильно» и миллионы «непривычно». — Да,— тихо совсем, опуская глаза, — Тебе нравится? И Роману нравится до безумия, но он сжимает челюсти, потому что нельзя давать слабину. Перемещает пальцы, ухватившись ими за край листа, а потом тянет в разные стороны, разрывая портрет на две части. — Что ты делаешь?…— дрожащим голосом, пока глаза слезятся; та душа, которую он вложил в эти старания, ушла на помойку вместе с этими же стараниями. — Малой,— вздыхает, вставая с кровати и сминая две части порванного листа; кидает их на пол, — Не подходи ко мне больше, ладно?— и уходит, спрятав руки в карманы; потому что не хочет видеть. Даже знать больше не хочет. И он оставляет Антона наедине с разорванным на две части портретом, и с таким же разбитым на осколки сердцем. И с нежилыми слезами, капающими на простынь. И он думает, что поступил правильно, несмотря на то, что идя к остановке, и сам по пути тихо ревёт, каждый раз вытирая слёзы. Но он сделал то, что должен был сделать. *** На горизонте небольшая мастерская, куда машины завозят. Пятифанов шмыгает носом, вытирая последние капли слёз тыльной стороной ладони; руки холодные, и он вздрагивает. — Дядь Толь,— хриплым голосом выпаливает, заходя внутрь, — Я тут, к тебе. Анатолий отрывается от мотора, глядя на племянника. — О, Рома,— подходит ближе, — Хорошо, что ты пришёл. Там надо помочь. — Будет сделано,— приподнимает уголки губ, хоть улыбаться, на самом деле, не хочет. А ещё в голове мелькает мысль, что он не должен был ломать Антона из-за каких-то своих тараканов в башке, но он эту мысль быстро отбрасывает, пытаясь сосредоточиться на машине. *** — Дядь Толь, может, покурим?— устало вздыхает, пока мужчина на него глядит. — Ой, да пойдём,— поправляя свои фирменные усы, идёт к выходу вместе с шатеном, — У тебя сигареты хоть есть? Я свои дома оставил. — Есть, есть,— кивает; глаза его не выражают ничего, а улыбка выглядит слишком натянутой, но дяде до этого дела нет. И уже закуривая, он хмурится, пытаясь думать о своём; об Антоне, который сейчас, скорее всего, в тихой истерике бьётся головой о стену, потому что снова предали. — Дядь Толь,— начинает старший, выдыхая дым, — А что делать, если… ты любишь, но не хочешь любить?— не воспринимает собственных слов, потому что не любит; думает, что не любит. — Это как?— Анатолий затягивается, вглядываясь в лицо Пятифана. — Ну, то есть, ты любишь человека, но тебе кажется, что это неправильно, или… в общем, по каким-то причинам не хочешь любить,— слегка мнётся, потому что не знает, как бы правильнее сформулировать свой вопрос. — А какая может быть причина? — Ну, например,— задумывается, поднимая взгляд на небо, — Например парень любит парня, но не хочет любить, потому что это неправильно. — А, так ты про это,— отмахивается, — Ну, знаешь, Ром, таких случаев миллионы,— вздыхает, затягиваясь дымом, — Просто если любишь, то почему-бы и нет? В этом нет ничего странного, да, может не совсем по законам природы, но кому какая разница? Пылесос тоже не создан природой, но им же пользуются. И старший начинает потихоньку верить; он и изначально бы принял факт, что Антон парень, но, чёрт, эта слишком уж ощутимая разница в возрасте не даёт покоя. — То есть, это можно принять? — Можно конечно. Просто, не все хотят это принимать. *** Садясь на сиденье в автобусе, Роман вспоминает это место; вяера впереди него сидел такой-же сонный Антон и ворчливая Катя, вечно закатывающая глаза. На самом деле, ему больно думать об этом. В области груди давит, кажется, как на сердце. То самое сердце, которое когда-то было холодным, словно самый затвердевший в мире лёд. И Пятифанов не уверен, что у него получится всё исправить. Он и не хочет исправлять. А перед глазами не уходит образ Антона, принимающего способы похудения, а ещё черты его тела, выглядящего, как чёртов скелет, покрытый синяками и ссадинами. И обводя взглядом ночную трассу, он прикрывает глаза, потому что сон поможет уйти от реальности и того, что в ней происходит. *** На следующий день он в школе Антона не видит, зато видит презрительный взгляд Екатерины. А ещё, рядом сидящий Бяша, расспрашивает его об Антоне, и он ему не говорит ничего. И сидя в гараже, ему приходится объясняться. — Ром, ты нормальный?— повышает голос Будаев, с которым он наедине в этом пыльном месте зависает. — И что не так?— опуская глаза, выдавливает из себя старший. — Ты понимаешь, что жизнь малому разъебал?— шипит почти, — Ты не должен был ломать его из-за каких-то своих тараканов в башке, на! — А как мне ещё справиться с этим ебаным ощущением? — Каким? — Любовью этой сраной!— упирается локтями в колени, вздыхая. — Принять, блядь,— Игорь злится на друга по настоящему, — Ты мразь, Рома. — Я знаю,— вздыхает, сглатывая. *** Антон проводит лезвием по запястью ещё раз. По коже светлой течёт алая дорожка, и он уже не чувствует той боли, что была ранее. Может, такое дерьмо, происходящее в жизни, сделает его сильнее? Наверное, нет. И Петров вздыхает, потому что плакать больше нечем, но крови истекает всё больше и больше. И он поглядывает на унитаз, рядом с которым сидит. Может, к чёрту обещание, данное Ромке? Да. К чёрту. Потому что Рома просто ушёл, разъебав бешено стучащее сердце и заставив лезвие казаться уж слишком манящим. *** — Ты хорошо себя чувствуешь?— Екатерина гладит брата по голове, вздыхая и смотря с сожалением. — Нет,— мотает головой, смотря в пол взглядом тусклым; в голубых глазах больше нет того огонька. Он погас, — Я чувствую себя просто отвратительно. И Смирнова вздыхает в очередной раз, мысленно проклиная Пятифана и желая ему самой мучительной смерти. Потому, что тот заслужил. И она смотрит на пол, а там видит смятые куски бумаги. — Что это?— сведя брови к переносице, поворачивается к младшему. — Портрет Ромы,— прикусывает губу, — Он его порвал. — Вот же сволочь,— и внутри копится злость, а слёзы подбираются к уголкам глаз, но девушка сглатывает, не позволяя себе зареветь, — Не знаешь, почему так? — Не знаю,— чувствует тошноту в горле; ну да, он ведь уже успел выблевать остатки пищи, хранившиеся в желудке после данного старшекласснику обещания; хорошо, что Антон не поклялся. — Не надо было с ним связываться,— Катя поправляет косу, слегка ёрзая на кровати, — Я с ним поговорю, обещаю. — Он тебя не послушает. — Может и так,— и она вспоминает слезу этого мудака, которую он пустил при их прошлом разговоре; это не было похоже на актёрское мастерство, — Почему ты вообще так рыдаешь по нему? — Он обо мне заботился,— всхлипывает, пытаясь сдержать реки из глаз, что норовят вытечь; ему больно вспоминать всё, что было ранее, — Хотя, я не знаю, искренне ли он это делал. — Может, он просто пользовался тобой?— и от этих слов становится ещё больнее. Антон не хочет в это верить. — Нет, нет…— лицо начинает слегка кривится, потому что слёзы уже сдержать не возможно, — Нет… он не пользовался… это не правда,— и прячет лицо в руках, повторяя одно лишь слова. Страшно даже думать о том, что это может быть правдой. — Ну всё, всё, успокойся,— девушка притягивает мальчика к себе, поглаживая светлые волосы. Когда-то Ромка поглаживал их точно также — с трепетом и заботой, — Я рядом, я с тобой,— полу-шёпотом, на ухо, утешая. Антон шмыгает носом, утыкаясь сестре в плечо; а в груди колит, ведь сердцу не прикажешь, а когда сердце разбивается, словно ваза, то оно уже ничем не руководит. Но почему до сих пор хочется ощутить крепкие объятия, услышать прокуренный голос и посмотреть в серые глаза — неизвестно. *** Ромка, сидя на кровати, карит себя раз за разом. Но это было правильно, поэтому он думает, что горе продлится недолго. Он прикусывает губу, пока по щеке скользит одна лишь одинокая слезинка. Так тяжело и туго, будто сердце завязано в узел. И он надеется, что когда-нибудь сойдёт с ума и его отвезут в психушку, где вылечат и избавять от этой больной любви. А Бяша, сидящий на его кровати, лишь смотрит в пол, раз за разом пытаясь убедить то, как старший не прав. И то, что любовь эта совершенно не больна. Но Рома не хочет в это верить, потому что принципы дороже. — Вот представь,— начинает Будаев, — Сейчас там у себя дома сидит Антон, плачет, истерит, не дай Бог ещё идёт рвоту вызывать или резаться,— перечисляет первые попавшиеся мысли, даже не желая думать, что это правда, — А ты тут мне затираешь, что поступил правильно. Тебе самому нормально вообще, нет, на? И шатен берётся за голову, молча всхлипывая и дрожа. — Не говори такого,— мотает головой из стороны в сторону, потому что кислород до сих пор пережимает лишь от одной мысли, как младший убивает себя, — Это не так, блядь. — А если так, то что?— усмехается грустно, — Ты оставишь его наедине с желанием умереть или пойдешь и поможешь, на?— и выжидает паузу молчания, ответа не услышав, — А, ну да, тебе же принципы дороже,— встаёт с чужой кровати, уходя, — Какая же ты тварь, на. — Заткнись,— тихо, неразборчиво, сквозь слёзы. — Ты жалок,— лишь кидает напоследок, фыркая. А потом вдали Роман слышит, как хлопается дверь и ещё одна волна солёная с глаз по щекам течёт. *** — Не трогай ребёнка,— кричит Катя, толкая отца куда-то в сторону, — Алкаш ебаный! — Ты как с отцом разговариваешь, шаболда малолетняя?— Борис пытается встать с пола, пока руки и ноги не держат; Карина где-то на кухне сидит, покуривая и плевать на своих детей желая. Антон дрожит, опуская глаза в пол; на его щеке красуется яркий, красный след от чужой ладони. И он хочет забыться, хочет больше никогда в это место не приходить. Он хочет к Роме, чтобы тот его обнял, прошептал, что всё будет хорошо, а потом уложил на кровать, накрыв одеялом и погладив по голове. Хоть этого уже никогда и не будет. — Ты, сука, без бутылки можешь прожить хотя-бы один день, а?— Смирнова злится, потому что ей и самой больно; больно смотреть на пьяную мать и такого же отца, больно зарабатывать путями грязной шлюхи, а ещё больно не получать любви от той, кого любит и хочет по настоящему, — Ублюдок! И Антон, пропуская всё мимо ушей, встаёт с кровати. Пользуется положением Бориса, который не может с пола встать. И закрывается мальчик в ванной, уже не плача, как ранее. А лезвие, вытащенное из кармана, сверкает в присвете лампочки; кажется красивым и блестящим. Антон уже не боится гробить себя и наносить себе порезы. Его искренность измазана кровью.