спасибо, малой.

Врываясь в подъезд, девушка буквально бежит по лестнице; дышит тяжко, учащённо, потому что не замедляла шагов при ходьбе. И в груди отдаёт болью, но ей будто в самую душу кричат, что надо спасать Антона. И она, еле как попадая ключами в замочную скважину, прокручивает их, открывая дверь. Не разбувается, потому что нет времени. Куртку не стягивает, потому что это займёт лишние несколько секунд. А ещё игнорирует запах алкоголя и табака, уже не морщась. Пробегает вперёд, к ванной. Чувствует, что сердце сейчас буквально разъебёт грудную клетку, но, чуть-ли не врезаясь в дверь, дёргает ручку — закрыто. Антон вздрагивает, округляя глаза; смотрит на дверцу, видит дёргающеюся ручку и сглатывает нервно. — Антон,— Катя стучит несколько раз по двери кулаком; громко стучит, чтобы было слышно, — Ты там?! — Да, я тут,— и, кажется, ничего не подозревая, мальчик убирает лезвие в карман; руку не моет, потому что не въебалось, и рукава опускает, пока те прилипают к окровпвленным запястьям; кровь липкая, особенно, когда засохшая. И он опускает дверную ручку вниз, открывая дверь; пытается пройти мимо, но крепкая хватка сестры на руке заставляет его громко, болезненно прошипеть. И он жмурится, сглатывая, пока глаза от боли слезятся. — Извини…— блондинка берёт в ладони лицо мальчик, поднимая его на себя, — Я не специально,— и смотрит в голубые глаза; она и сама в эту же секунду заплакать готова, потому что снова винит во всём себя. — Кать, что ты хо… — Покажи руки,— твёрдо перебивая, замечает, как глаза брата слегка расширились; и она чувствует, что тело младшего дрожит, а сам он колеблется, — Антош, не бойся. Покажи. И опускает глаза на его запястья, а после видит, что рукава к коже прилипшие. Ей бы не хотелось верить в то, что это правда. И Петров, опуская глаза, вздыхает; смиряется со своим положением, взяв рукав кофты. Он шипит, отслаивая её от запястья; боль снова пронзает тело, но она даже успокаивает, потому что Антон в который раз убеждается, что лучше перетерпеть это физически. Конечно, моральная боль еле как угасает. На душе веский осадок, а на запястье — куча порезов. И когда рукав задирается полностью, оголяя изуродованную руку, то Катя убеждается в своих догадках окончательно. И проводя подушечкой пальца по тонким, свежим полосам на светлой коже, она чувствует, что некоторые ещё кровят — значит, они были сделаны, как минимум, несколько минут назад. — Антон…— бормочет девушка тихо, почти неслышно, — Ты… сам это сделал? — Да,— поджимает губы, глаза в пол опуская. — Так нельзя,— она говорит ошарашенно, пока грудь вздымается в размеренном дыхании, — Ты понимаешь, какой вред приносишь себе? — Понимаю. Поэтому и делаю. — Господи, Антон,— у Екатерины проскальзывает по щеке скользкая дорожка, — Ну… Блондин, замечая слезу, поддаётся вперёд с объятиями; и у Екатерины напрочь вылетает из головы тот факт, что «невзаимная» любовь, из-за которой так страдает младший, на самом деле взаимна. *** Антон лямки рюкзака подтягивает, слушая пение птиц — оно кажется раем для ушей, но Петров не знает, что такое рай. Рай — это там, где хорошо. И блондину кажется, что он живёт в настоящем аду. — Я буду ждать подругу,— говорит Катя, встав рядом со входом в школу, — Ты иди пока. — Хорошо,— даже не взглянув в последний раз, мальчик кивает; заходит в школу, и снова холод коридора окутывает. Он вешает куртку на крючок в раздевалке, а сам переобувается из ботинок в чёрные, мужские туфли. Вздыхает, потому что снова начались школьные будни и потому что трудно. Трудно осознавать, что он сможет ещё раз встретиться с Ромой. «Блядство» — думается Антону, и он впервые за последний год позволяет себе так грубо выругаться. Хоть и всего-то в мыслях. *** — Можно выйти?— Антон снова тянет руку. Учителя, что уже давно привыкшие, отпускают, закатывая глаза, вздыхая и продолжая что-то объяснять. А Петров в школьный туалет идёт, потому что там ему будет спокойнее; потому что там у него не болит голова от до безумия тусклой атмосферы. Хоть этот туалет и напоминает ему о Роме, но всё-же, Пятифанов не всегда ведь там сидит, верно? Однозначно, да, но когда Антон видит шатена у подоконника, то вздрагивает. Роман смотрит на него, окидывая взглядом, и понимает, что тот, на самом деле, и вправду выглядит, как живой труп. Мешки под глазами, бледная кожа, а ещё пустой взгляд, столкнувшись с которым хочется перекреститься. — Ну здорова,— произносит так, будто сейчас загрызёт, и скрывает тем самым истину. Истину, которая твердит о том, что сердце Ромки буквально разрывается по ночам от любви, что с каждым днём становится всё сильнее и сильнее, а мыслей об Антоне всё больше и больше. Петров кивает, не говоря, и плетётся к одной из кабинок, опуская взгляд. — Ты чё, оглох?— заставляет блондина замереть, а после медленно повернуть к себе голову. — Что ты хочешь? — За базаром следи,— выкидывает окурок в окно, пряча руки в карманы и подходя ближе. Надо побороть это чувство. Любить — опасно, а любить того, кого любить не хочешь — ещё опаснее. И Ромка толкает блондина к стене, заставляя того болезненно проскулить. Резкая боль в спине — она принуждает дыхание пошатнуться, а тошноту — усилиться. И Пятифанов подходит к младшему вплотную, опаляя ароматом табака и одекалона — теперь это сочетание кажется ядом, потому что ударяет в нос сильнее, чем кулак отца, а ещё заставляет вспомнить старое. Например то, как Антон учил Рому рисовать, или как ехал с ним в одном автобусе. — И чё ты молчишь?— хватает за воротник, притягивая к себе; старается противиться манящим губам напротив, и сжимает челюсти, убеждая себя, что чувства — ложны, — Ты, блядь, хуй проглотил, или что?! А Антон не отвечает. Потому что Антон и не хочет отвечать. Но Ромка выбивает из Петрова болезненный стон, когда переступает через себя и ударяет кулаком в печень. Блондин сгибается пополам, пока коленки дрожат на пару с руками. И Пятифанов помнит о том, как сильно у младшего торчат рёбра. И он бьёт именно туда, костяшками пальцев, кажется, даже на секунду ощутив пробор между выпирающими костями семиклассника. И Антон падает на пол, потому что рёбра — это живое; это то, что трогать нельзя. И старший нарушил это правило, заставив мальчика ощутить всю свою ничтожность. И Антон считает себя ничтожеством, потому что его слабые места используют, чтобы делать больнее, чем возможно. Чтобы сделать слабее, чем ранее. И чтобы запомниться сильнее, чем того бы хотелось. И уголки глаз Романа блестят, когда он смотрит на зажмуренное от боли лицо бывшего друга. И он быстро моргает, убирая слёзы, но ноги всё равно подкашиваются. И он бы упал перед младшим на колени, отчаянно вымаливая прощение. Упал бы, если мог. Но он слишком горд, чтобы это сделать. И лишь опустившись на корточки перед Петровым, он берёт его худую руку; берёт не так, как ранее; берёт грубо, почти дёргая и принуждая Антона заскулить. Роман рукав рубашки задирает; его взору представлено множество порезов — глубоких и ярких. Таких, какие тяжело скрыть, если ходить с короткими рукавами. И Антон больше не носит футболки. Даже ту, что была когда-то ему подарена. Если бы не гордость и не нежелание принять чувства, то Ромка бы давно разревелся. Но он лишь усмехается презрительно, выдавливая из себя безразличие и отвращение всеми возможными силами. — Какой же ты жалкий…— отпускает чужую руку, вставая с корточек. И смотря на то, как по лицу чужому текут слёзы, решает, что надо снова переступить через себя. Надо сделать Антону больнее, чем он мог бы раньше. И удар с кроссовка по лицу, а нос семиклассника кровит. И Ромку это не интересует, потому что он пытается сохранить самообладание. Хотя, на самом деле, его это волнует. Пиздец, как волнует. Просто признавать того не хочется. Легче врать себе, а ещё легче врать другим. — Малолетний выблядок,— негромко бросает, фыркнув, — Никогда не дружил с тобой всерьёз. Такие, как ты, заслуживают только по ебалу. И как только Пятифанов выходит из школьного туалета, то уже не обращает внимания на мокрые дорожки, льющиеся реками по лицу. Он ненавидит себя ещё сильнее, и понимает, что заслуживает этой ненависти. Ненависти со стороны окружения, и ненависти со своей стороны. Он мудак, и он это понимает. Он заслуживает всего дерьма, и он это понимает. Но так хочется быть правильным. А Антон? А Антон хочет просто любви. Но, кажется, осознавая свою ничтожность, он вместе с ней осознаёт и то, как сильно не заслуживает тёплых слов и поддержки. И ему думается, что та боль, которую он себе причиняет, абсолютно правильна. Ему кажется, что так и надо. *** — Что ты там делал, на?— Бяша закуривает, выдыхая дым; он друга своего ненавидит ещё с того момента, как тот Тоху отверг, но общаться не перестаёт, потому что Рома — его друг детства, как никак. — Малого видел,— отвечает кратко; и это «малой» ударяет куда-то в область груди, будто кулак в солнечное сплетение. Ромка вспоминает, как с нежностью говорил это слово, обнимая Антона и поглаживая эти пушистые, давно полюбившиеся волосы. И он бы коснулся их ещё раз. — Ага,— тянет Игорь, — Надеюсь, ты до него не доёбывался? — Ну…— Ромка хмурится, сводя брови к переносице и поджимая губы. — Так,— Будаев напрягается, — Что ты там, блядь, делал? — Ну, я его чуток… побил… И бурят вздыхает, опуская голову: кулаки начинают чесаться, и он не знает, каким бы ещё образом переубедить Пятифанова. — Мразь ты, Рома,— вздыхает, — Просто мразота, на. — Я знаю,— кивает, — Но что я ещё мог сделать? — Пройти мимо, еблан,— твердит товарищ, пока шатен виновато голову опускает, — Нахуй было его пиздить? И пока Бяша цедит о своём, Ромка прячет лицо в ладони, закрывая глаза. — Мне надо бороться с этим чувством… — Нет, тебе не надо с ним бороться,— шипит Будаев в ответ другу, — Ты бы мог признаться ему и, может, у вас бы что-то получилось, но ты, сука, всё только испортил, на,— бурят выдыхает дым, сжимая челюсти, — Всегда всё портишь. — Я не виноват, что я не могу это принять. — А Тоха виноват?— и смотрит на друга, что отчаянно смотрит вниз, — Скажи, он виноват, что ты не можешь это принять? Нет! Так какого хуя ты его вообще трогаешь? — Бяш, не дави на мозг, блядь. Игорь откидывает окурок. Удар. Кровь. Роман, приподнимаясь на локтях, протирает нос, и смотрит на ладонь; видит капли крови, пока в глазах слегка мутнеет да расплывается. — Может, хоть это тебя образумит,— Будаев разминает кулак, что только что отлично въехал в лицо товарища. И теперь у старшего разбитый нос на пару с Антоном. Всё на пару. *** — Антон, что с тобой?— Полина складывает руки на груди, сверля взглядом одноклассника. — Ты о чём?— мальчик сводит брови к переносице, хмурясь и сглатывая. Он в зеркало смотрел, и первое, что пришло ему в голову, это лишь одно слово из четырёх букв — «ужас». И он усмехнулся, вспоминая, что в имени «Рома» тоже четыре буквы, если не считать "Н" в конце. — Ты выглядишь, как ходячий трупак,— вставляет своё слово Саша, откидываясь на спинку стула, — Не выспался? — Да, есть такое,— кивает, поджимая губы. А друзья смотрят недоверчиво, потому что просто не выспавшийся человек так выглядеть не будет. — Чё-та не верю,— тянет Александр, — Ты, бля, можешь тупо лечь, закрыть глаза и в натуре, как мёртвый будешь. И Петров посмеивается, хотя не смешно ни капельки. Совершенно не смешно. Не смешно настолько, что даже тяжело наигрывать. Но Антон наигрывает, а когда звенит звонок, приготавливается к уроку. *** Петров не слушает никого, потому что думает, что Катя просто и банально его жалеет. И ему просто тяжело верить, что его действительно любят. Он думает, что сам виноват в том, что Ромка перестал с ним общаться. Думает, что уж очень сильно заебал его вместе со своими проблемами. Думает, что в туалете получил заслуженно, а ещё думает, что надо было по-сильнее. Нет, он не любит боль. Он просто хочет справедливости. И ему думается, что справедливость — это убить его и выкинуть измученное тело в реку. И он меняет руку, потому что левая уже вся изрезана. А ещё он правша, поэтому думает, что теперь ему будет сложнее управлять правой рукой. Ну и что с того? Зато заслуженно. А взяв лезвие в левую руку, он прислоняет его край к запястью; усмехается, потому что он плохо управляет именно левой рукой, и ему думается, что оттого и порезы будут кривыми. А чем кривее — тем больнее. И ему кажется, что его жизнь кривая. Антон проводит поперёк руки — больно, но терпимо. А ещё приятно. Приятно не от того, что это боль, а от того, что это справедливо. От того, что это заглушает моральные ссадины и открытые раны, из которых реками выливаются алые сгустки. Мальчик обещает себе, что правая рука тоже станет красивой. А ещё обещает, что справедливость восторжествует. *** — Если честно, я боюсь уже из дома выходить без него,— Екатерина вздыхает, поджимая губы и слегка прикусывая, — Я даже сейчас не знаю, что с ним… — Кать, успокойся,— Анна накрывает тыльную сторону ладони подруги своей рукой, — Всё хорошо будет, слышишь? — Я просто не понимаю, как так могло выйти,— и уголки зелёных глаз вновь начинают блестеть, — Он влюбился в этого ублюдка, и теперь убивает себя. — Да я сама не понимаю, что все в нём находят,— твердит в ответ Романова, сжимая ладонь Екатерины, — Он обычный гопник, уебан, и всё! — Да я о том же,— сглотнув желание плакать, Катя тянет усталый вздох, — И причём дело в том, что эта любовь взаимная! Просто этот урод из-за своих тараканов в голове не может этого принять, и впутал в это Тошу! — Боже…— Аня закатывет глаза, — Как всё запутано… — Ага,— кивает, прикусывая губу, — Я просто уже боюсь зайти в квартиру. — Почему? — Я боюсь видеть, что с ним,— голос дрожит, как и руки, — Но он мой брат… я ведь тоже в какой-то степени виновата, что не уследила. И Смирнова действительно винит себя; винит уже в сотый раз, но ещё больше винит Ромку. Если-бы у неё был ствол, она бы первым делом пошла убивать именно его. Потому, что тот заслужил такого отношения к себе. — Кать, ты не виновата,— вещает Романова, а в глазах карих сожаление; Смирнова бы смотрела в эти глаза вечно, но сейчас не до её любви, — Виноват только Рома и те, кто довёл Антона до… такого! И Екатерине хочется в это верить. Только, вот, не получается. *** Будаев слушает песни, которые напевает ему шёпотом слабый ветерок; вздыхает, слушая шуршание листьев и глядит наверх, где солнце за горизонт заходит. — Что… реально?— ошарашенно бормочет Илья, вниз глядя, да камни разглядывая. — Братан, я сам в ахуе, на,— облизывая губы, вещает Игорь, вздыхая, — Не думаю, что Тёме и свинье стоит об этом рассказывать. Они, думаю, не одобрят. — Не, это ясное дело, что не одобрят,— кивает, проводя ладонью по своим медно-русым, сальным волосам, — Но может, оно и к лучшему, что они Ромку загасят? Не, ну это не дело. Этот еблан там загоняется из-за своих каких-то, блядь, хуйнь в голове, а страдает больше всех этот пацан. — Да, я о том же, Илюх,— Бяша выпрямляется, твердя другу об одном и том-же. И сердце пропускает пару лишних ударов, когда буряту думается, что Роману не поможет уже ни черта. — Как думаешь, чё с этим делать? — Не знаю, на,— качает головой, — Мне Тоху жалко. — Мне тоже,— поджимает губы Илья, — Может, всё-таки расскажем пацанам? Пусть отпиздят Ромку, мы им поможем. — Бро, так нельзя,— Бяша наотрез отказывается; он не такой, он друзей не предаёт, — Ромычу тоже не легко, знаешь-ли. — Тогда как этому пацану помочь? — Вот тут я уже не ебу, на,— бурят копошиться в карманах, нащупывая пачку сигарет, — Но сделать с этим точно что-то надо. — Это да. Дай покурить,— и Илья на пачку смотрит, пока брюнет кивает, протягивая ему сигарету. *** Ромка себя ещё больше ненавидеть стал. Ему по настоящему больно. Ему больно на пару с Антоном. Всё на пару. Он не может выкинуть из головы то лицо, что всё в слезах было, и ту кровь, что с носа младшего текла. А заходя в квартиру, он разбувается неспеша, стягивая с себя прокуренную олимпийку. Сердце пропускает несколько лишних ударов, когда он вспоминает порезы на светлой коже. Это ведь он виноват, да? Однозначно, дело в нём. И Пятифанов понимает, что Антон так страдать не должен, но с собой ничего поделать не может. Он лишь думает о том, какой, на самом деле, мудак. И открывает дверь в ванную, проходя внутрь; ему думается, что Антон не должен страдать в одиночку. А если и Ромка до этого страдал тоже, то Петров страдал сильнее. И думая, что надо быть хоть чуточку справедливым, парень на колени перед унитазом опускается, сунув два пальца в рот и опустив голову. Он хочет страдать также, как и Антон.