спасибо, малой.

Антон кладёт на стол пару купюр; смотрит на них пустыми глазами, думая, что спиздить деньги у папы — было нехорошей идеей. Но уже ничего не поделаешь. — Вот, держи,— девушка, работающая в этой местной аптеке, кладёт взамен несколько пачек таблеток; «бисакодил». Именно то, что нужно. — А есть ещё «фуросемид»?— тихо спрашивает Антон, сглатывая и опуская взгляд. — Есть,— женщина тягостно вздыхает, — Тебе сколько пачек? — Одну,— и кладёт на стол ещё деньги. Ему их не жаль. На благое дело тратит. И выходя из аптеки, он кажется самому себе неподдельно довольным, пока в карманах шуршат пачки таблеток, которые точно помогут ему сбросить лишний вес. А ещё помогут немного пострадать. И в его голову ни разу не придёт мысль, что он делает только хуже. Потому что он не хочет, чтобы эта мысль приходила. Потому что он не хочет даже думать о том, что делает что-то не так. Он уже сделал кое-что не так — родился, например. А ещё связался с Ромой и в итоге страдает от невзаимности. И он в глубине и поверхности души проклинает этого чёртова старшеклассника, но любовь берёт верх. Больная любовь. Самая настоящая и самая больная. Больная, потому что приводящая к самым ужасным способам забыть о ней. И Антону, по правде говоря, хотелось бы пожелать Роме самого неприятного, а ещё пожелать смерти. Он ненавидит примерно также, как и любит. И тут даже гению будет сложнее разобраться, как эта ненависть и влечение смешались воедино, пробудив в Антоне горящие глаза при виде блестящего лезвие. А ещё отсутствие слёз, когда кровь капает на пол. *** Мальчик глотает таблетки, запивая водой. И ему думается, что две таблетки фуро и две таблетки бисака помогут. Хотя он бы съел больше, если бы поедание таблеток для похудения не было для него чем-то, что он пробует в первый раз. И он уверен, что когда-нибудь будет съедать по две пластинки. Для баланса вселенной, так сказать. — Антон, ты ел сегодня?— Екатерина встаёт в дверном проёме, пока сердце Петрова бешено стучит от нервов; он не хочет, чтобы шуршание таблеток было слышно при ходьбе. — Нет ещё,— от волнения даже честно отвечает, — А что? — Поешь,— она опускает глаза, сглатывая и складывая руки на груди, — Если вдруг начнёт тошнить — скажешь. И Петрову не остаётся выбора, потому что Катя настойчивая. А потому он, вздыхая, делает максимально тихие и невесомые шаги к кухне. Тихие и невесомые, чтобы карманы штанов не задевали пачки «витаминок». *** — Вялый ты сегодня,— тянет Анатолий, толкая племянника в плечо, пока тот прикрывает глаза, до продолжает копошиться в моторе, — Случилось чего? — Ничего, дядь Толь,— Ромка вздыхает, отстраняясь от автомобиля, — Курить хочется… — Иди с другом своим покури,— мужчина указывает на Бяшу, перебирающего что-то из запчастей, — Я пока сам всё починить постараюсь. — Ага,— шатен сглатывает, кивая и делая несколько шагов в сторону друга. Его чувство мерзости охватывает, когда он вспоминает вчерашний день, когда вызывал самостоятельно рвоту, а ещё старался проблеваться тогда, когда уже было и нечем блевать. Возможно, он старался выблевать всех тараканов в башке, а ещё ту гниль, которая в нём была и есть. Но, конечно, он понимает, что это невозможно. Он уже ничего с этим всем не поделает. — Бяш,— отзывая друга, проговаривает Роман, — Пойдём, покурим? Игорь, оторвавший взгляд от запчастей и поднявший глаза на друга, лишь протяжно вздыхает; стягивает перчатки, вставая с корточек. — Пошли, на,— облизывает губы, пряча руки в карманы, — У тебя на двоих там осталось? — Да, ещё есть. И взгляд старшего на руках друга останавливается, а в нос фантомная, но резкая боль ударяет, а ещё на языке еле ощущается привкус крови. Он до сих пор помнит ту тягостную боль от удара. А ещё ему думается, что Будаев поступил правильно, что так и надо было. Наверное потому, что он знает, какой скот. И потому, что не понимает, какова была истинная цель Игоря. А истинная цель Игоря — доказать другу, что в его чувствах, на самом деле, ничего такого нет. И он знает, что Ромка будет тонуть в этом болоте и дальше, если ему вовремя не вставить мозги. Главное, чтобы эти мозги были по-настоящему правильны и не туго-думающие. Пятифанов закуривает, чиркая зажигалкой и сжимая сигарету меж губ покрепче. У него дрожат руки, потому что внутри пусто, а желание горит Антоном и его голубыми глазами. Голубыми глазами, которые когда-то с восхищением смотрели снизу вверх на старшего, а уже вчера слезились с дрожащими зрачками и ресницами. — Бяш…— парень понимает, что, возможно, получит ещё один удар сегодня, но решает заговорить на эту тему, — Я не могу… — Что не можешь, на? Курить? — Не могу забыть его и…— и снова перебивают. Потому что Рома уже никто и звать его никак. И уважения он не заслуживает. Даже от самого себя. — И что, на?— усмехается Игорь, выдыхая дым, — Сейчас снова будешь ныть, как тебе плохо, а потом пойдёшь и отпиздишь его, ведь принципы дороже? — Что? — Принципы тебе дороже, чем быть счастливым, да, Ром?— Бяша слегка пошатнулся, оперевшись спиной о стену сзади, — Тебе лучше пойти и извиниться. — В чём я виноват? — Ой, а ты как будто не знаешь, на. — Не зна… — Нет, знаешь,— твёрдо, стянув с лица надменную ухмылку. — Я не понимаю, о чём ты,— мотает головой из стороны в сторону; в первую очередь врёт самому себе. — Нет, понимаешь. Не хочешь понимать, но понимаешь,— делает паузу, — А ещё не хочешь любить, но любишь. И тебе это нужно принять. — Почему ты так говоришь, будто, блядь, знаешь, что мне нужно? Я сам решу! — Так решишь, что потом мне снова придётся выслушивать твоё нытьё в трубку, на?— и ответа не последует, потому что не должно. Потому что на этот вопрос нет и не было ответа, точнее, его просто не нужно говорить. Он итак слышен, даже если не проронилось ни слова. — Прекрати… — Ты меня заебал,— кратко бросает Игорь, нервно затягиваясь. — Тогда почему ты со мной общаешься? — Потому, что Тоха со мной вряд-ли будет общаться. Роман хмурится, сводя брови к переносице; приоткрывает губы, потому что не понимает, как Антон связан с их общением. — Что? — Что слышал, на,— приподнимает уголки губ, — Просто учти, что я делаю это ради Тохи, а не ради тебя. — Всмысле?…— выпрямляется, округляя глаза; брови уже домиком складывает, потому что в уголках глаз отдаёт блеском. — В прямом,— бурят готов засмеяться, увидев Рому и его блеснувшие глазки. Он знал, что старшего эти слова заденут. И сказал он это специально, потому что Ромка заслужил. — Бяш, ты… ты всё это время… — Ой, бля, да заткнись уже,— и теперь беспардонно относится к другу, как к псине, ведь пока что Ромка в его глазах именно такой, — Я же не всерьёз, на. Смотри, не разревись только. И шатену от этих слов ещё больнее, будто осколком по сердцу медленно проскользнули. Ему, на самом деле, одиночество грозой выходит, потому что когда не с кем даже посидеть и помолчать, покуривая дешёвые сигареты, становится до одури скучно. И от такой скуки можно смело вешаться. — Бяш, что мне с этим делать?… — С Тохой? Хм-м,— Игорь прикусывает губу, опуская взгляд, — Наверное просто принять, блядь! Я тебе уже какой это говорю. Прими всё, как есть, и не еби мозг не себе, не ему. Вам обоим легче будет, если сойдётесь, а так ты делаешь только хуже. И не только себе, а ещё и ему. Ведёшь себя, как сука, на. А Пятифанов на корточки опускается, вздыхая и делая ещё одну затяжку. Теперь трудно жить с осознанием, что даже твой лучший друг настроен против тебя, когда ты хочешь просто быть правильным. Но впервые слова заставляют его задуматься, а правильно-ли это на самом деле? Наверное, нет, потому что когда ты хочешь быть нормальным, но в итоге заставляешь любимого человека окунуться в болото под названием «саморазрушение» — это точно не является чем-то правильным. *** Слушая, как за окном шумит ветер, Антон бегает взглядом по комнате. А в комнате сумрак, в который едва просачиваются лучи солнца, заходящего за горизонт. А ещё дома до непривычки тихо. Видимо, родители ещё не проснулись. И Антон притягивает тёплое одеяло поближе, закрывая глаза и на мгновение представляя, что рядом лежит Рома, приобнимающий его со спины и уткнувшийся лицом ему в макушку. Мечты-мечты. Но тут же мальчик отдёргивается, распахивая глаза; он понимает и принимает то, что любит. Но тот факт, что чем сильнее эта любовь, тем и ненависть вместе с ней, он принимать не до конца желает. Ненавидит всей душой, но потом вспоминает, что ненавидят только близких, и жмурится, ведь тошно и жутко. Тошно от того, что он поел и не отчистил желудок в туалете, а жутко от совершенно другого. И вынимая из кармана таблетки, он глотает лишь одну — фуросемид. Фуросемид, потому что название красивое. Такое же красивое, как и Рома. И таблетки красивы лишь названием, а Рома — лишь лицом. И поэтому, Антон бы сравнил таблетки с Ромой. Всё всегда сравнивает с Ромой. Такие таблетки тоже кажутся чем-то жутким и запрещённым, но желанным. И Рома такой же. Запретный плод всегда сладок. И слышится скрип двери, да тихое шажочки, заставляющие Антона быстро спрятать пачку в карман. — Солнышко,— Катя говорит ласково, подходя ближе к кровати, — Ты как себя чувствуешь? — Плохо,— в голосе больше нет той живности. Наверное, лишь пустота. Как и в глазах. — Ох, Господи…— девушка вздыхает, садясь на кровать рядом, — Тебя не тошнит, надеюсь? — Нет,— и врёт, уже не краснея; теперь не краснеет, потому что считает, что лгать в этом случае — не повод для стыда. И крайне ошибается. — Ну, хорошо,— она кивает, поджимая губы. И у Петрова где-то в уголке сердца чувство вины медленно расцветает, словно роза. Он ещё никогда не видел свою сестру настолько расстроенной. — Кать, всё в порядке?— он приподнимается на локтях, сглатывая. — Да, да… — Я вижу, что нет,— подползает ближе к Смирновой, кладя руку на плечо, — Всё хорошо? — Если честно, нет,— она мотает головою из стороны в сторону, пока нижняя губа начинает дрожать. — Что случилось?— мальчик складывает брови домиком, — Расскажи. — Антон, ты не примешь это,— она опускает глаза, потому что стыдно; стыдно за то, что она грязная; стыдно за то, что ей приходится зарабатывать такими методами; и стыдно за то, что она сосала парню, в которого, на данный момент, влюблён её младший брат. — Кать, я всё приму!— блондин покусывает губу, заглядывая в глаза Екатерины, — Расскажи, я же не осужу… И Катя выдыхает, думая, что пора. Что пора Антону знать правду. — Солнышко, ты знаешь, что такое…— поджимает губы, морщась; пытается подобрать нужные слова, ведь «блядство» кажется слишком грубым, — Кто такие «ночные бабочки»? — Конечно знаю,— и, нахмурив брови, смотрит слегка обиженнно; ему ведь четырнадцать, а не пять. Каждый чёртов подросток знает, кто это такие — «ночные бабочки», — А что? — Ну…— хмыкает, — Я ей сама являюсь… Перед глазами рушится мир. Уши будто зажало, и все звуки ощущаются, будто под водой. Но среди них отличается лишь навязчивый звон, пищящий назойливо. Он не верит. Точнее, не хочет верить. — Кать…— ошарашенно, тихо, почти шёпотом, — Ты серьёзно?… — Да,— девушка кивает, пока глаза слезятся, и блеск в уголках кажется уж слишком заметным, — Я знаю, для тебя это неожиданно… я просто не знала, каким мне ещё образом заработать… — Те подарки, которые ты мне дарила на праздники, на новый год, на день рождения…— он перечисляет, сглатывая и понимая, как был глуп и наивен всё это время, — Это всё было куплено на деньги, которые ты заработала… так? — Да, солнышко, верно,— она шмыгает носом; ей стыдно перед братом, а его округлённые глаза заставляют её покраснеть. И Антон держит паузу, обдумывая всё на свете. На его плечи навалился жуткий груз, будто рюкзак, набитый сотнями томов «война и мир». А сердце Кати отпускает, когда младший лишь спокойно, видимо, отойдя от шока, произносит: — Давно ты этим занимаешься? И она, облизывая губы, из себя полу-шёпотом выдавливает: — С четырнадцати лет… А блондину больнее вдвойне. Он помнит, как когда-то, когда ему было одиннадцать лет, на тот момент четырнадцатилетняя Екатерина начала пропадать по ночам или задерживаться после школы. На вопросы, по типу «Катюш, а почему ты так поздно?» или «А куда ты? Уже поздно ведь», она говорила, что либо после уроков задержали, либо с подругами гулять идёт, мол, они ночные прогулки любят. И приходила она почти всегда с деньгами и сигаретами. И Антон настолько ничтожен, насколько он себе мог представить. Потому что не видел, как сестре было больно всё это время. — И сказала мне только сейчас? — Да. У тебя итак были проблемы, я не хотела тебя тревожит лишний раз. — На тот момент ты не знала о моих проблемах. — Я бы всё равно не сказала,— и тишина, ласкающая уши своей спокойностью. А ещё плавное исчезание напряжённости, бурлящей в тёплой, сумрачной комнате. — Скоро сядет солнце,— выпаливает тихо Катя, — Сходишь за хлебом в магазин, если не сложно? — Схожу,— кивает, удивляясь монотонности собственного голоса. Больше нет тех нелепых заиканий и дрожи. А ещё слёз без причины. Неужто, хоть что-то сделало его сильнее? Однозначно, проблемы. А может и что-то другое. Он пока и сам не знает. А потом, резкий стук и голоса родителей; свирепые, громкие голоса родителей. Антон вздрагивает, округляя глаза и глядя на закрытую дверь. У Кати такая-же реакция, и она приоткрывает губы, шоково, но совсем тихо выдыхая. — Блядь,— младший почти скулит, отползая; пока что слёз нет, но он уверен, что это ненадолго, — Только не это… — Мата поменьше, Антон,— не отрывая взгляду от двери, Катя с кровати поднимается; робко совсем, аккуратно, потому что вслушивается в голоса родителей. — Они ругаются? — Види…— и недоговаривает, потому что крик матери заставляет её временно обронить весь словарный запас на пол, — Блядство… И она выбегает из комнаты, направляясь в родительскую спальню. А там лишь мать в слезах, на полу лежащая, и отец, бьющий её ногами; у Кати шок и истерики, а ещё гнев, и она Карину защищает, хоть та ей и не родная мать. Хоть та ей всего-лишь тётя. Хоть та всего-лишь сестра её кровной матери. И Антон, явно пытающийся сдержать себя в руках, впервые в своей жизни влезает в эту потасовку. Впервые в своей жизни позволяет повысить голос на отца, прикрыть собою избитую мать, а ещё посмотреть настолько злобно, насколько это возможно. И хоть после того, как он отца уродом назвал, у него ещё долго будет синяк чуть ниже виска, но он будет смотреть на него гордо, вспоминая, как однажды защитил мать. И хоть эта мать никогда его не защищала. Похуй, на самом деле. *** — Они точно спят, Кать?— Антон натягивает куртку неспеша, сглатывая и опуская взгляд на кроссовки. — Точно,— она кивает, давая младшему деньги заработанные. Антон их берёт, морщась при одной лишь мысли, каким путём могла эти деньги его сестра добыть. Но, как ни крути, это его сестра. И даже после её рассказа он всё-равно любит сильно. Любит далеко не так, как Рому, что естественно. Рому он вдобавок ещё и ненавидит. — Не пристанут за то, что я школу пропустил сегодня? — Не пристанут, не переживай,— она глядит брата по голове, пока тот прикрывает глаза от прикосновений; такое ощущение, будто ещё пару секунд, и замурчит, — Ну всё, беги давай, сдачу себе оставишь, если она будет. И Антоша кивает, натягивая пыльные кроссовки, да уходя. А подъезд по прежнему мрачный, как его жизнь. *** Идя по улицам холодным, Антон готов пополам на месте согнуться; живот крутит, и хочется блевануть прям здесь, но он сдерживается. И вдали виднеется ларёк, а младший лишь надеется на то, что его не вырвет от душности прям там. «Щас сдохну…» — думается мальчику, когда живот начинает крутить ещё сильнее, будто на него давит что-то. И заходя в ларёк, он делает всё максимально быстро. Как только может. Времени нет, и он берёт первый попавшийся хлеб под руку, копошась в кармане и ища деньги. А вставая в совсем маленькую очередь из двух человек, глядит в спину незнакомца, стоящего впереди. И понимает, что это не незнакомец, потому что кожанку, спортивные штаны и каштановые волосы нельзя спутать ни с чем. И в голове мельком проносится имя из четырёх букв, а ещё слова «какой же ты жалкий...». Живот скручивает сильнее, но Антон сдерживается; с четвёртого класса ещё научился контролировать это. И ком в горле встаёт, пока он опускает глаза, стараясь позабыть о том, что человек, стоящий впереди, это объект его любви, смешанной с ненавистью, будто сок с водкой. А ещё он хочет провалиться под землю, когда парень впереди начинает ёрзаться и смотреть по сторонам, а после оборачивается к нему. — Малой?— Ромка хмурит брови, и у Антона округляются глаза. Старший в последнюю их встречу называл его совсем иными словами. И он, собрав все силы в кулак, усмехается грустно: — А почему не «малолетний выблядок»?— и видит, как шатен опускает глаза, — Ты же меня таким считаешь, вроде-бы. — Прекрати,— полу-шёпотом выпаливает, отворачиваясь; чувство стыда и вины до костей пробирается, а потом и до внутренних органов, заставляя сердце забиться быстрее. — Почему?— и снова усмешка. — С каких пор таким надменным стал, малой? — В тебя пошёл. Роман вздыхает, кусая губы; может, у него получилось сделать Антона сильнее? А может, эта надменность и усмешка наиграны? Однозначно, да. Но Ромке от этого не легче. И после, Пятифанов быстро уходит из ларька, пока Антон, стоящий в очереди последним, спокойно забирает хлеб. Живот уже не так крутит, и непонятно, почему. Хотя, и чувства не остыли. И речь не только о любви, потому что отвращение к старшекласснику усиливается на пару с влечением. И он, выходя, вдыхает свежий воздух, но не успевает опомниться, как его подзывают. — Малой,— голос звучит, как самая прекрасная в мире мелодия и одновременно, как скрежет вилки о тарелку, — Иди сюда, а? — Зачем? — Ну подойди…— жалобно протягивает, складывая брови домиком и поджимая губы, — Пожалуйста,— кажется, впервые позволяет себе произнести это слово с таким выражением глаз, да облокачивается о стену спиной. И Петров подходит. От Ромы веет тем же ароматом. Аромат приторный, и одновременно приятный. И странно, что такие противоположные друг другу чувства смешиваются воедино, но, по такому принципу, Антон с Ромой рядом стоять тоже не должен. Они слишком разные для того, чтобы дышать одним воздухом. — Что ты хочешь? — Малой, ты это…— мнётся, думая, сказать или нет, — Прости меня, а? И младший поднимает брови, смотря на старшего, как на идиота. Это извинение звучит смешно, но у блондина учащается пульс. — Что? — Прости меня,— и отстраняется от стены, пытаясь подойти ближе, — Я правда всё осознал и… — Отойди,— Антон делает два шага назад, щурясь. — Малой, ты чего? — Отойди от меня,— смотрит хмуро, ненавистно, хоть сердце и умоляет простить, — Я не хочу тебя видеть. Я тебя даже знать не хочу. — Малой…— Ромка пытается прикоснуться, но в итоге оказывается толкнутым к стене. — Сдохни, Рома! И Антон тут же сам округляет глаза, теряя дар речи. Он ведь не мог такого сказать. Смотрит в глаза парню напротив, который шокирован намного больше, чем он сам. У Пятифанова руки дрожать начали, а сердце ускоряться. Он не мог даже подумать, что когда-то услышит такое с уст того, кого совсем недавно пытался спасти. Но, он, на самом деле, заслужил, и сам это понимает. Антон сглатывает нервно, пока ресницы начинают дрожать на пару с коленками. Разворачиваясь, уходит быстрым шагом, оставляя Ромку одного. И на душе пусто, как и всегда, а язык хочется промыть с мылом, ведь это слишком жестоко. А Пятифанов, отошедший от шока, поджимает губы, ведь для него это не жестоко, а даже заслуженно. Что-ж, он испытал удачу. У него её нет.