спасибо, малой.

Солёные капли окрашивают подушку в пятна, а сердце разрывается на куски. Роме кажется, что ему выстрелили в лоб, но, наверное, это было-бы в два раза лучше, чем сегодняшние слова Антона. И старший винит во всём себя, и хоть сам он считает такое отношение к себе абсолютно заслуженным, но сердце думает совершенно об обратном. «Сдохни, Рома!» — эхом отзывается в голове, и Пятифанов готов поспорить, что он не сошёл с ума. А ещё он думает, что в этом случае должен выполнить желание Антона. Даже не должен, а обязан. И отрывая красное от слёз лицо от подушки, парень принимает сидячее положение. В груди давит, и кажется, что плакать уже нечем, только вот реки из глаз не прекращаются. Но это уже Рому не интересует. Он на ноги поднимается, пока ноги подкашиваются; больно, а ещё страшно, как будто нож к горлу приставили. Рома никогда не думал, что способен ощутить страх, а уж тем более — боль. Боль от драк ещё привычна. Но боль от слов — нет. И дрожащими руками открывая окно, он встаёт на табуретку; упасть с неё не боится, раз решает упасть с четвёртого этажа. Представляет радость своего мальчика, когда тот узнает о его смерти. А может, и не радость. Но это уже неважно, ведь мозг пытается остановить парня, а сердце — нихуя. И закрывая глаза, Роман встаёт на подоконник; и остаётся пару секунд до того, как он встанет на ноги, но голос сзади его останавливает. — Блядь…— слегка хриплый, но тонкий, и сразу узнаваемый, — Рома! Бяша ринулся к другу, обхватывая его живот; чуть-ли не сжимая ткань чужой футболки, бросает товарища на пол, пока тот шипит болезненно, но смотрит округлёнными, красными глазами на друга. — Ты совсем ебанутый?— срываясь на крик, бурят загнанно дышит. — Ты…— шатен приподнимается, — Ты что тут делаешь? — Тебя проведать пришёл,— и сердце начинает биться о грудную клетку сильнее, когда Будаев представляет, что было, если бы он зашёл на минут десять позже, — И слава Богу, что пришёл вообще! — Ты мог не приходить,— голос дрожит и нос слегка заложен, что сразу слышно. — Ёбнутый,— тут трудно поспорить, — Нахуй тебе прыгать? — Я…— мнётся, облизывая губы, — Я люблю его, а он меня — нет… И Будаев сразу всё понимает; удивляется, потому что Ромка о своих чувствах может напрямую говорить только ночью. — И ты из-за этого выпилиться хотел, на? — Он сказал мне, чтобы я сдох,— опускает глаза, потому что те зарёванны; а ещё ему стыдно, ведь самоубийство — это для слабаков. — Да ну…— нервно усмехаясь, Бяша мотает головой, — Пиздишь. — Я правду говорю. — Как этот одуванчик мог тебе сказать такое? Бред, блядь. — Хочешь — верь, хочешь — нет. Но он мне так и сказал,— прикусывает нижнюю губу почти до крови, оставляя на той красный след. Бяша садится на корточки перед другом, заглядывая в серые глаза; видит, что что-то с ними не так, а ещё видит покрасневший нос и губы. — Ты что, плакал? — Нет,— роняет ложь с языка, забывая о том, как рыдал в трубку. — Не ври мне,— берёт грубо за подбородок, заставляя столкнуться взглядами, — Я вижу, что ты ныл. — Ну…— бегает глазами по полу, — Да… — Так бы сразу и сказал,— отпускает лицо чужое, вздыхая и вставая с корточек; протягивает товарищу руку, помогая встать и ему, — Больше так не делай. — Почему я должен тебя слушать? — Потому что,— идеальный ответ, блядь, — И вообще, с чего ты взял, что это невзаимно? — Будь по другому, он бы мне такого не говорил,— хмурит брови, сглатывая ком в горле. — Уверен?— усмехается, потому что знает правду, — А если я скажу, что это взаимно? — Ты думаешь, я тебе поверю? — Ну я же с Катей общался,— приподнимает уголки губ надменно, — И она мне сказала, мол, Антон ей признавался, что любит тебя, а ты его — нет, и он расстроен. Роман обдумывает сказанное другом, даже не отвечая. Слова застряли в горле, и он даже не верит; то-ли не хочет верить, то-ли не верит во взаимную любовь. Наверное, второе, потому что он больше не доказывает себе, что не любит. — Хуйню несёшь. — Хочешь — верь, хочешь — нет,— повторяет слова товарища, сверля взглядом. А Роман до сих пор боится, и думает, что лучше бы Бяша не приходил. Что лучше бы его не оказалось рядом в тот момент, когда он уже упирался коленями в подоконник. — Завтра четверг, в школу надо,— вдруг выпаливает Будаев, — Постарайся малого не трогать, а? Ромка кивает. Кивок, в его случае, не означает ничего. *** Таблетки теряют вкус. Они больше не кажутся такими сладкими, как ранее, ведь успели за один день наскучить. Но Антон их все ещё не против есть, ведь они помогут похудеть. Помогут, так ведь? Конечно нет. И сегодня четверг, а значит, что надо идти в школу. Что надо снова ощущать на себе обеспокоенные или заинтересованные взгляды, ведь выглядишь, как ходячий трупак, что только из под земли выполз. Запястье слегка жжёт от свежих порезов. Эти четыре взмаха ножом были сделаны потому, что слова, адресованные Роме, были слишком жестокими. А взмахов было именно четыре, потому что Антон забыл о пятой букве «Н» в конце имени старшеклассника. И в этот раз пришлось смыть кровь и забинтовать запястья. Не надолго, конечно. Это лишь для того, чтобы в школе не поднимался шум, мол «что это за порезы?». В детский дом как-то не особо хочется. — Привет,— Полина заправляет прядь за ухо, глядя на Антона, — Почему тебя вчера не было? — Плохо было,— мальчик на заднюю парту усаживается, в принципе, как и всегда, — А что? — Ты и сейчас выглядишь так, будто тебе плохо,— в привычной манере говорит Саша, усмехаясь и обводя друга взглядом, — Ты вообще спишь? — Ну… да,— на самом деле, нет, — С чего такие вопросы? — У тебя мешки под глазами, будто месяц на кровать не ложился. В зеркало себя видел? И Антон кивает, хоть и не видел, на самом деле. Зеркало в комнате давно завешено простыней, а зеркало в ванной Петров старается обходить стороной. И у него это получается хорошо. — Ладно уж, похуй,— отмахивается Бабурин-младший, — Давайте к истории готовиться лучше. — А с чего это ты вообще к урокам стал готовиться?— язвит Морозова, шлёпнув учебником по столу. — С того момента, как узнал о дате второй мировой. — Позорище…— закатывает глаза девочка, — О дате второй мировой ещё с класса четвёртого знать надо. А Антон молчит, не желая вставлять свои пять копеек в их разговор. Да и язык не особо активно желает двигаться, чтобы слова выговаривать. И смысла говорить что-то, он не видит. Остаётся лишь вздыхать и готовиться к уроку. А руки уже не дрожать, скорее наоборот — еле как движутся. *** — После пятого свалим?— отзывается Семён, поворачиваясь к парте сзади себя. Ромка закатывает глаза, цокая языком. Он делает вид, что ему это сильно важно, хотя в голове лишь одно. У Бяши примерно та же реакция, его Бабурин заебал. — Сегодня у нас всего их пять, сокращённый день, и мы уйдём пораньше,— тянет Пятифан, хищно облизнувшись и даже не глянув на рыжеволосого, — Без тебя, Сёма. — С хуя-ли? — С того-ли,— повышает голос; всё равно не слышно из-за шума в классе, — Раздражаешь пиздец. — Согласен, на,— бросает Игорь, — Заебал уже. — Пацаны…— Семён всегда видел предвзятое отношение к себе, но внутри просыпается обида, — Вы чё? — Ничё, просто ты всех бесишь,— вымещая словесную злость на Бабурине, шипит Ромка, — Скажи спасибо, что мы с тобой ещё общаемся. Так бы давно могли отбросом сделать,— и сам же сдерживает усмешку грустную; он ведь тоже отброс. И он сам так решил. А Сёма отворачивается, морщась и поджимая губы. Бяша хмыкает тихо, складывая руки на груди. Вспоминает вчерашний день и то, как друга с подоконника выталкивал. Да, Ромка еблан, думается Игорю, но он им дорожит. Потому что дружба с первого класса не вышла боком, и уже идёт десятый год общения, а они, как не разлей вода. — Эй,— толкает товарища в плечо, обращая его внимание на себя, — Покурим, может? Шатен слегка заторможенно отвечает, ведь слишком резкий вопрос выводит его из водопада мыслей. — Давай,— приходя в себя, кивает, сглатывая и поднимаясь со стула. И уже стоя за школой, они выдыхают дым в воздух. Молчат, потому что Роме стыдно смотреть в глаза Будаеву. И тишина, глушенная лишь машинами, ветром и птицами, кажется до одури напряжённой. И хоть по лицам не видно, но у одного парня учащённый пульс, а второго всё заебало. — Извиняться будешь, на?— Игорь отводит взгляд, обводя им друга. А тот резко смотрит на него, но тут же отдёргивается. Сразу понимает, о чём речь. Сложно не понять. — Ты думаешь, он меня простит? — А почему нет? — Он погрубел, Бяш,— вещает Роман, а Игорь, что помнит Антона тихим и загнанным котёнком, вскидывает брови, — Стал надменным. — Таким-же, как и ты?— усмехается, понимая, что, как ни крути, люди с проблемами, рано или поздно, становятся грубее и вспыльчивее; а проблема Антона — это Рома. — Думаешь, он от меня понабрался? — Скорее, из-за тебя. Ромка хмурит брови, поворачивая голову к Бяше. — Всмысле? — Люди становятся жёстче из-за проблем,— шмыгает носом, надеясь, что донесёт эту мысль правильно, — А главная проблема Тохи — ты. — То есть, мне надо пропасть? — Нет,— мотает головой, — Тебе надо перестать быть проблемой, на. — А я ебу, как это сделать?— разводит руками, выдыхая дым. — Ебёшь,— кивает, — Извиниться надо, сделать что-то полезное, стать нормальным, на. И перестанешь ребёнку вред причинять своим поведением. — Что ты имеешь ввиду под «стать нормальным»? Будаев усмехается, на секунду представляя, что всё хорошо. Что Рома и Антон вместе, и что у Антона проблем нет. И что Рома стал по настоящему нормальным. — Стань романтиком для него,— хмыкает, пока шатен округляет глаза, — Сначала попроси прощения. Если не простит, да и, даже если и простит, то начни его защищать, помогать ему, желательно помоги справиться с анорексией. Знаю, большинство аноректиков сами с этого болота вылезают, на, но он ещё мелкий, ему будет сложно. И Роман слушает всё до пробора в костях внимательно, щурясь, запоминая важные моменты и записывая в голове. Он обещает себе выполнить всё сказанное другом. *** — Петров,— громко говорит учительница, складывая руки на груди; мальчик поднимает голову, глядя на неё абсолютно пустыми глазами, — К доске! И он не может перечить, а потому сглатывает ком в горле. Коленки дрожат, потому что сложно удержаться на подкашивающихся ногах. И он подходит к доске, скрывая загнанное дыхание; видит, что некоторые из класса хмурятся, взглянув на него. Ну да, каждый бы нахмурился, увидев живого мертвеца. — Выглядишь ужасно,— вздыхает Мария Алексеевна, — Ну да ладно. Пиши,— она диктует какой-то текст с листочка, пока Антон, у которого от бессонницы закрываются сами по себе глаза, криво выписывает буквы мелом, чувствуя неприличную тяжесть руки, — Боже, как курица лапой! Кто-то из класса пускает смешок, а у Петрова воспоминания старые, как над ним смеялись бывшие одноклассники. Особенно, когда он стоял у доски. И он чувствует, что ноги начинают подкашиваться сильнее, и тошнота давит на область груди в разы больше. Приоткрывает губы, дыша через рот; уже не замечает, что Мария Алексеевна меняется в лице, сводя брови к переносице. — Петров,— женщина на шаг ближе подходит, — С тобой всё хорошо? Она заглядывает в абсолютно стеклянные глаза, а мальчик делает два шага назад. Не потому, что хочет отойти, а потому, что тело еле как держит его. — Пойдем к медсестре. Чувствует, что учительница берёт его за руку, ведя к выходу. И он даже говорить не может — слова застряли в горле, как и ком, который не получается сглотнуть. А перед глазами раз за разом мутнеет, но вскоре раз за разом становится чётче. — Вот, смотрите,— не видит, лишь чувствует, что его садят на стул, — С ним что-то не так… А потом слышит голос медсестры: — Так, поняла,— вздыхает, заглядывая в глаза мальчишки, который приходит в себя кое-как, — Как себя чувствуешь? — Никак,— тихо, хрипло, — Голова кружится и… немного плывёт…— делает паузу, — Перед глазами. И слышится гудение живота; стыдно немного, отчего щёки впервые за последние два дня обретают цвет. — Ты сегодня утром ел? — Да,— понимает, что лгать незнакомым людям у него есть возможность, — А что? — Ничего. Такое часто бывает, если долго не ешь,— записывая что-то в блокнот, даже на семиклассника не глядит, — Фамилия? — Петров. Антон Петров. — Так, Антон Петров,— тянет женщина, откидываясь на спинку стула, — Как только станет лучше — собираешь вещи и идёшь домой. Есть кому забрать тебя? — Нет… — Старшие братья, сёстры? — Сестра есть, но она на учёбе,— сглатывает, опуская глаза и вздыхая. И тут дверь распахивается, а за порог заходит не совсем доброжелательная особа. И Антона вздрагивает невольно, когда слышит тихое: — Привет, малой. — Вы знакомы?— вскидывает брови медсестра. — Я…— он глядит на Петрова, явно понимая, что тот не в совсем хорошем состоянии; а ещё понимая, что это его шанс, — Я его брат. Двоюродный. — Не знала, что у тебя братья есть,— и давно знакомая с этим парнем женщина, вскидывает бровями, мотая головой из стороны в сторону, — После этого урока опять уходишь? — Сегодня сокращённый, после этого урока уходим,— и приподнимает уголки губ, прикусывая нижнюю. — Тогда может ты заберёшь его?— кивает головой на блондина. Антон округляет глаза, но так, чтобы никто этого не видел. Пульс учащается, потому что он знает, что не может возражать. Потому что он знает, что его не будут слушать. — А давайте,— Ромка шанса не теряет, потому что хочет попросить искреннее прощение. Подходит ближе к Антону, кладя руку на плечо, — Малой, вставай. Пойдём. И Петров тянет вздох тяжкий, поднимаясь со стула; пожалуй, ненависть не утихает, как и любовь. И ему стыдно за вчерашнее, прям как Роме стыдно за тот случай на балконе перед Бяшей. И когда они выходят в ледяной коридор, то младший подаёт голос, чуток прикрывая глаза. — И зачем этот цирк? — Какой? — Я не твой брат, Рома,— опускает голову, стараясь идти как можно быстрее. — Да, но я бы не хотел, чтобы ты до конца уроков сидел и сдых…— слова обрываются, когда у Антона земля из-под ног уходит; Ромка с места срывается, подхватывая мальчика, — Блядь, малой, аккуратнее… — Отпусти,— Петров пытается вырваться, но его лишь берут на руки; по телу разливается тепло и злость одновременно, — Отстань уже, а? — Не-а, малой,— гордо несёт мальчика по коридору, потому что вокруг никого нет, — Я не отстану от тебя, пока ты меня не простишь. — Я тебя никогда не прощу. — Справедливо,— поджимает губы, кивая, но не отпуская блондина. Он считает, что должен носить его на руках после того, что сделал. *** — Раз у вас сегодня сокращённые уроки, меня бы и Катя забрать могла,— обиженно трёт нос, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Не выпендривайся, пожалуйста,— Роман поправляет кожанку, которую наспех натягивал, — Проведу я тебя, ничего страшного ведь не случится. — Ты похож на маньяка. — А вот сейчас обидно было,— усмехается. Старший прячет руки в карманах, считая чужие шаги и думая, как бы ему быстрее попросить прощение. А ещё он не знает, что ему сделать, чтобы младший его простил. Наверное, лучше следовать советам Игоря. Те звучат по настоящему правильно. — Малой,— начинает тихо старшеклассник, — Может… прости, а? — Рома, нет,— твёрдо, и совсем не так, как бы сказал прежний Антон, — Не прощу. Говорю же, никогда не прощу. За свои прошлые слова извиняюсь, но простить тебя… нет! — Хорошо-хорошо, не кричи только,— опускает взгляд, складывая брови домиком; Бяша говорил, что если не простит, то прощение надо завоёвывать не только словами, — А ты хоть кушал? — Блядь, Рома, не строй из себя заботливого,— и теперь мат кажется не таким уж забавным. Даже агрессивным в какой-то мере. — Я вопрос задал. — Нет, не кушал,— закатывает глаза, выдыхая гортанно, — Тебе то какое дело? — Покушай. — Нечего кушать. — Тогда пошли ко мне — накормлю! — Ещё чего? И далее лишь молчание напряжённое, которое Ромка всегда ненавидел. Роме всегда нужно было разговаривать. — Мало-ой,— тянет парень, и слышит раздражённый вздох со стороны мальчика. — Ты заткнёшься когда-нибудь? — Да чего ты такой злой? Я же по доброму к тебе. А ты,— цокает языком, глаза закатывая; хочет перевести всё в шутку, но тут не до шуток, ведь он на полном серьёзе чуть не спрыгнул с крыши от слов семиклассника. Наверное, ему всё же важен Антон. — Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. — Ладно, ладно…— поджимает обиженно губы, но понимает, что сам виноват. Надо было раньше думать, прежде чем прекращать общение на самой тупой в мире ноте. *** — Вот мы и дошли, получается,— вздыхает, смотря на многоэтажку. — Ага,— неохотно отвечает, — Всё, пока. — Эй, нет,— останавливает, взяв за руку, да тут же отпустив, потому что младшему, скорее всего, неприятно, — Погоди. Я хочу тебя до двери провести! — Может, ещё на колени встанешь?— с сарказмом, ненавистью, хотя так хочется. Хочется, чтобы провели до двери, и хочется, чтобы брали за руку. Но ненависть — это барьер, не позволяющий даже в глаза посмотреть. — А я могу! — Не надо,— отворачивается, выдыхая пар, — Ладно, можешь до двери проводить… И шатен ликует, пока улыбка до ушей растягивается; это уже прогресс. Его, хотя-бы, не послали. Заходя в подъезд, Антон старается подняться первым и быстрее; хочет поскорее скрыться от серых глаз, накинуть на себя одеяло и позволить слезинке скатиться по щеке. — Мало-ой,— в привычной манере тянет парень, и Антон не успеет убежать, потому что он быстрее, — Ты куда так газуешь? Я же не кусаюсь. — Кусаешься,— добавляя скорости, хмурится мальчик, на что Пятифанов слегка усмехается, — Я сам лично знаю. — Ну прости-и! — Нет, иди нахуй,— и в этот раз мат заставляет уже не вздрогнуть, а всё-таки усмехнуться. — С каких пор материться начал? — С тех пор, как закончил с тобой общение,— держится на перила, и видит, что почти подошёл к двери. И когда подходит, то, уже было кладя руку на дверную ручку, чувствует, что его аккуратно толкают к стене. — Малой, ну не убегай от меня,— смотря сверху вниз, Ромка не даёт мальчику уйти; взгляд кажется безобидным, но серьёзным. — Рома, пожалуйста, отстань,— блондин готов зареветь от безысходности, но сдерживается, глядя на старшеклассника, — Я сейчас не хочу с тобой общаться… — Стой,— поджимает губы, упираясь ладонью вытянутой руки в стену справа от младшего, — Можно я кое что сделаю? И Антон напрягается, думая, что имеет ввиду шатен. Скользит взглядом по чужой шее, сводя брови к переносице, и лишь тихо отвечает: — Ну… ладно… И Роман тихо выдыхает, понимая, что это его звёздный час. Опуская голову, приближается своим лицом к чужому. Сомкает их губы. Совсем нежно, уж тем более не проникая языком в рот. Аккуратно целует, отстраняясь и видит ошарашенные глаза мальчика. И ему хочется верить в слова товарища о том, что чувства взаимны. — Простишь?— бормочет тихо. И его толкают в грудную клетку, пока он поясницей в перила врезается, удерживаясь за них руками; слегка округляет глаза, смотря с таким же удивлением. — Рома…— дыша загнанно, Антон явно теряется, — Не подходи ко мне больше,— и в этих словах Ромка узнаёт свои. И когда блондин скрывается за дверью, то Пятифанов корит себя сильнее, медленно опускаясь на корточки. Он хотел сделать, как лучше. А получилось, как всегда.