спасибо, малой.

Захлёбываясь в слезах, Рома сжимает в руках собственные волосы. Держится за голову, всхлипывая и дрожа. Чужая рука, что по плечу гладит, совершенно не утешает. — Ром…— Бяша смотрит на друга с сожалением, — Ну, не плачь… — Я не плачу…— а сам вытирает рукавом солёный водопад с лица. — Не оправдывайся,— Игорь придвинулся ближе, вздыхая, — Чего ты плачешь? — Потому что ты мне наврал, Бяш… — В чём? — Он меня не любит,— мотает головой из стороны в сторону, — Я его поцеловал, но он меня оттолкнул! — Ты в его жизни столько хуйни натворил!— повышает голос Будаев, — Думаешь, он тебя после одного поцелуя простит? — Ну, нет… — Значит закрой своё ебало, возьми себя в руки и попроси прощение нормально. Шатен опускает голову, шмыгая носом и прикусывая нижнюю сторону губы. У слёз вкус отвратный, как и у крови, но им пришлось смешаться, когда на губе старшего выступила красная капелька от зубов. — Не переживай, осталось ещё завтра поучиться, и у тебя будет два дня выходных на раздумья,— подбадривает Ромку Игорь, и тот приподнимает уголки губ, усмехаясь совсем тихо. Ему, наверное, будет страшно снова сделать что-то не то в общении с младшим, но он обещает себе исправиться. А ещё в груди покалывает, когда он вспоминает его слова. «Не подходи ко мне больше!». И теперь он вдвойне уверен, что Антон набрался всего этого от него. *** Антона трясёт, и он вспоминает те сухие, покусанные губы, а ещё грубые руки со сбитыми костяшками. И вспоминает серые глаза, глядящие в душу, и пульс учащается раз за разом. Он бы, по правде говоря, хотел бы ощутить эти сладостные губы на своих снова, хотел бы в объятия Ромы и хотел бы слушать часами напролёт его низкий голос. Но ненависть никто не отменял, и она горит внутри Антона на пару с любовью. — Антон,— и Катя снова заходит в не самый нужный момент, но, какая разница? — Кушать иди. — Кать, я не хочу…— трясучка не прекращается, и он не может скрыть дрожащих рук и коленок от сестры. — Тебе холодно?— девушка хмурится, да брови к переносице сводит, — Нервный тик? — Нет,— он мотает головой из стороны в сторону, мол, ничего такого, — Я… просто…— и не думает, что рассказать Кате о том, что было час назад в подъезде, будет правильным решением. — Расскажи,— блондинка усаживается рядом с братом, — Я не осужу. Давай, говори,— гладит по плечу, вызывая мурашки и дрожь. — Ну…— он сглатывает, выдыхая и прикрывая глаза на секунду, — Вобщем, меня с уроков забрал Рома, притворившись моим двоюродным братом… и…— делает паузу, думая, что продолжать необязательно, но, раз он начал, то закончить надо, — Провёл меня до двери, а потом прижал к стене и… поцеловал… в губы,— сердце ускоряет ритм, а в глаза Кати даже смотреть стыдно. Антон опускает взгляд в пол, нервно перебирая пальцы. А Смирнова, которая сначала округлила глаза, а потом просто вздохнула, лишь тихо пробормотала: — Всё-таки, Бяша не врал. — Что?— Антон, разинув глаза, поворачивается к сестре, — Что это значит? — Мне Бяша говорил, что тебя Рома любит,— она складывает на животе руки, откидываясь назад, — Ну и, видимо, решил таким образом прощение попросить, я не знаю. Антон не отвечает, лишь голову медленно назад поворачивает, а после опускает и вздыхает. Он ненавидит. А ещё любит. И в этом сложно разобраться. Он даже не понял, какое из этих двух чувств сильнее. *** Антон готов выть от боли в голове, ведь мимо проходящим толпам нет дело до того, что они шумят и их слышно по всей школе. И мальчик сглатывает, пока идёт по мрачному коридору — тут свет никогда не горит, даже когда темнеет, судя по всему. И в темноте ему проще, потому что свет бьет по глазам, а в сумраке есть хотя-бы надежда, что ты скрыт от всего мира. — Малой,— Антон вздрагивает, ускоряя шаг; он ведь сказал — не подходить, — Ну подожди! Ромка подходит ближе, хватая за руку. Не сжимает до боли, но снова отдёргивается, пока Антон оборачивается. — Чего. Ты. Хочешь?— твёрдо, делая секундные паузы между словами. Смотрит, как бык на красную тряпку. Точно также, как когда-то на него смотрел Рома. — Поговорить с тобой хочу,— Пятифанов брови складывает домиком, сглатывая; ему искренне жаль, и он готов упасть на колени прямо здесь и сейчас. — А я не хочу,— закатывает глаза, потому что надо делать надменный вид. Нельзя показывать, что мечтаешь об объятиях всю ночь. — Пожалуйста, малой, дай мне сказать несколько слов… — Каких? «Прости меня, пожалуйста»? Нет,— и отворачивается, потому что может уйти. Даже не хочет, но зато может. — Погоди,— и снова руки прикосновение, осыпающее спину дрожью, — Мы можем сделать это на первом уроке в туалете? — Отъебись,— почти шипит, заставляет слёзы поступать к глазам. Ромка уже несколько раз заплакал при людях, при которых этого не делал. Больше не хочет. — Пожалуйста…— тихо, полу-шёпотом бормочет. Его блеску в глазах хочется верить больше, чем в мир во всём мире. — Ладно,— вздыхает, — Но долго наш разговор не продлится. — Спасибо!— и приподнимает уголки губ, кивая. Уходит к себе в класс радостный, хотя не факт, что его простят. И он обещает себе доказать Антону, что достоин его и его сердца. Он не уверен, что выполнит это обещание. Поэтому клянётся жизнью. *** Бяша на стуле качается, не вслушиваясь в учительскую речь. Ему бы сейчас закурить, а ещё поболтать с Ромкой. И ему правда интересно наблюдать за всеми событиями, происходящими между Антоном и Пятифаном, но было-бы интереснее, если-бы они были хорошими. — Ну чё, как там, на?— он кладёт голову на карту, глядя на шатена. А тот явно нервничает, перебирая пальцы и сглатывая. Отрекается от своих мыслей, взглянув на товарища. — А?… Да всё нормально,— тихо прокашлявшись, слегка облизывает губы, — Договорились на этом уроке с ним поговорить в туалете. — Надеюсь, ты не будешь его пиздить,— хмыкает, шмыгая носом и усмехаясь не по-доброму. — Ты думаешь, что я его поцеловал для того, чтобы потом отпиздить? — Да не, не думаю,— делает паузу, пережёвывая жвачку мятную, — Просто от тебя можно дохуя чего ожидать. А Роман вздыхает, уже не закатывая глаза, потому что согласен и поспорить не может. От него и вправду можно дохуя чего ожидать. И он смотрит на время, а с начала урока прошло минут так пятнадцать. И вставая со стула, он, спрятав руки в карманы, направляется к выходу. За весь учебный год ни разу не интересовался, можно-ли выйти. Потому что похуй. — Роман Пятифанов,— давно привыкшая Наталья Александровна поправляет очки, — Куда это Вы так торопитесь?— с сарказмом на «Вы» к ученику, весь всерьёз уважения проявлять не станет — Ромка его не заслуживает. — Подрочить, вопросы?— вскидывает брови, останавливаясь и глядя на учительницу. Та округляет глаза, пока класс заливисто хохочет, стараясь делать это, как можно тише. — У нас в классе так не говорят! — Ну Вы же сами говорили, что не любите, когда Вам врут,— пожимает плечами, делая паузу, — Вот я и сказал так, как есть. А класс хохочет сильнее, потому что Ромка знает, что надо сказать, дабы их рассмешить. И он узнал это сам. Жаль, что не может сам узнать, как заслужить поцелуй светловолосого мальчишки. Знать это — ему будет нужнее, чем знать, как развеселить кучку идиотов. Но не смеётся лишь Бяша и Катя. Катя не смеётся, потому что шутки Ромы для неё не смешные, а Бяша потому, что знает правду. — Вон из класса,— нахмурившись, говорит преподаватель, — Вон, и чтобы в этот кабинет даже не заходил! А шатен хмыкает, кивая и уходя; слышит смех одноклассников, но явно знает, что смеются не над ним. Но он точно знает, что если они вдруг узнают о его секрете, то смеяться будут до конца жизни именно над ним. И издеваться, возможно, тоже. И пока ледяной воздух в коридоре опаляет кожу своей свежестью, Роман доходит до школьного туалета. Дверь открывает, уверенно заходя. Ему это место, уже как родное. Он, даже когда курит, в кабинку не прячется, как пятиклассники. Он опирается локтями о подоконник и смело вынимает пачку, зажимая сигарету между губ. Нижняя слегка жжёт, потому что искусана до крови, а ещё там свежая ссадина после вчерашнего дня. И выдыхая дым, Роман ждёт в надежде, что его не кинули, как лошару. Но даже если и так, то для Антона он готов быть кем угодно. И псом, и рабом, и лохом, и пидорасом. Потому что виноват и потому, что заслужил. И ему впервые кажется, что он поступил неправильно. Но когда дверь сзади открывается, то он понимает, что его не кинули, и что Антон пришёл. Но когда видит пиздюка из пятого класса, у которого в кармане шуршат сигареты, то глаза закатывает, выдыхая; а так надеялся. И услышав чирк зажигалки в одной из кабинок, то усмехается, потому что большинство пятиклашек в их школе уже пьют и курят, а Антон — нет. Антон хороший. Открывая дверь в туалет, Петров оглядывается, и сразу замечает старшеклассника, у которого, кажется, загорелись глаза при виде него. — Я уже думал, что не придёшь,— усмехаясь, но не весело. — А я мог и не придти,— дерзко до скрежета зубов, и Ромка опускает взгляд. — Не начинай, малой,— фыркает, делая затяжку. И унизиться перед Антоном ему не тяжело, хоть и не в его привычке. — Так о чём ты поговорить хотел? — Что мне надо сделать, чтобы ты меня простил? Петров замолкает на мгновение. Смотрит в пол, будто выискивая ответ, но не найдя его там, лишь тихо отвечает: — Я тебя никогда не прощу. — А Катю, видимо, простил?— срывается, потому что устал. — За что? — За то, что она ебётся со всеми подряд. — Она моя сестра,— отвращение к парню кипит, не затмевая изначальных чувств. А Пятифанов усмехается отчаянно, загнанно дыша, пока между пальцев тлеет сигарета. — Может мне тоже стать давалкой, чтобы ты меня простил? И Антон округляет глаза, потому что Катя — не давалка. И его грудь вздымается, выдавая ненавистное дыхание. Ромка сглатывает, потому что понимает, что сказал лишнего. И он ненавидит себя в разы сильнее, чем его ненавидит Антон. — Малой, я…— чешет затылок, подбирая слова, — Я не это имел ввиду. Твоя сестра не давалка, правда! Я хотел сказать, что…— и не слышит ответа, хотя очень бы хотел, чтобы его перебили. Он не может подобрать слов, — Блядь, я просто хочу, чтобы ты меня простил! — Рома, не говори так,— кривится мальчик, отведя взгляд, — Она не давалка… — Да я знаю!— бьёт ладонью по подоконнику, в попытке доказать хоть что-то, но аргументы в горле застряли, — Я просто хочу с тобой поговорить… что с тобой происходит, как ты себя чувствуешь… — Тебе это неинтересно. — Мне это, блядь, интересно,— и здесь он не врёт уж точно, — Мне это пиздец, как интересно! — Всё, я понял! Только не кричи,— Петров опускает глаза в пол, сглатывая и кусая губы. Он и сам слов подобрать не может, лишь вздыхает и чешет затылок. И надеется лишь на Рому, потому что тот, вроде как, умеет заводить разговоры и находить темы для них. — Тебя всё-также бьют?— делая затяжку, Ромка переводит взгляд в сторону окна. — Да,— честно, уже не боясь, что шатен начнёт нервничать, — А тебя? — Меня тоже,— усмехается совсем грустно, убеждаясь в который раз, что проблемы в семье у них схожи, — Ешь? — Нет,— мотает головой медленно, — Ты, я так понимаю, тоже? — Один раз в день. Кусок в горло не лезет особо,— прикусывает щёку, совсем незаметно переводя дыхание, — Один раз попробовал сделать также, как и ты. И Антон округляет глаза, потому что в голову приходит лишь две вещи — лезвие и пальцы во рту. — Ты о чём? — О рвоте, малой,— вздыхает, выкидывая окурок, — Это, если честно, пиздец неприятно. Не понимаю, как ты это можешь каждый день делать… — Во первых — я это делаю не каждый день, во вторых — не смей больше так делать! — Почему? Ты ведь делаешь точно также. — Это портит организм, и ты мне сам это говорил. — Да?— вскидывет брови, приподнимая уголки губ, — Так если это портит организм, то почему ты так делаешь? И почему ты за меня переживаешь? Я ведь тебе противен. — А почему ты у меня прощение просишь? Я ведь тебе тоже противен. — Справедливо,— опускает взгляд, кивая и поджимая губы, — Но и ты так не делай. — Иначе ты тоже начнёшь так делать? — А если даже и так? И может, это похоже на шантаж. Однако, у Антона сердце будто дверями жмёт, когда он думает, что Роман способен делать с собой тоже самое. — Надеюсь, хоть тогда ты поймёшь, какой ты худой и что тебе надо набирать вес. А Петров давно уже понял. Давно понял, что он от этого может умереть. Просто сейчас он не считает себя жирным, а продолжает убивать в себе всё живое только потому, что заслуживает. Считает, что заслуживает. А Ромка считает, что заслуживает большего, и что Антон не виноват ни в чём. — Дай руку. — Что? — Дай руку, пожалуйста,— Роман слегка, лишь кончиками пальцев касается чужого запястья, пока блондин вздрагивает невольно. — Зачем тебе? — Не задавай вопросов,— прикрывает глаза на секунду, — Ты знаешь, зачем,— и видит, как Антон отводит взгляд, поджимая губы, а рука его ослабела. Роман притягивает чужое запястье ближе, да совсем нежно, будто Антон состоит из фарфора. Закатывает аккуратно рукав мятой рубашки, оголяя бинты, и видит на них совсем свежие, бордовые пятна. Блядство. — Малой, это не дело,— поджимает губы, кривясь с сожалением, — Это из-за меня? — Не хватало мне ещё из-за какого-то гопника резаться,— закатывает глаза, а на языке яд, наглядно скрывающий нервно-бьющееся сердце. И Роман кивает медленно, потому что верит. Хочет верить. Хочет верить, что Антон не убивает себя из-за него. Ему проще думать, что он не достоин чужих слёз, чем то, что это всё по его вине. Но винить и ненавидеть себя не перестанет, потому что заслужил. — Ты перекисью обрабатывал?— невесомо проводит по запястью, пока плотно затянутый бинт едва слышно шуршит под подушечкой его пальца. — Нет,— здесь уж точно не врёт, и самому больно от этого становится. — Надо обрабатывать, а лучше вообще не режься. — А то тоже начнёшь?— с усмешкой, собственным словам не доверяя. — А если даже и так? — Не стоит,— меняется в лице слегка, и Ромка это видит. — Тебе резаться тоже не стоит. — Всё, прекрати,— вырывает руку, кривясь от безысходности, — Я пойду. — Ну подожди… — Да что «подожди»?— разводит руками, — У меня урок. Пока. И смысла останавливать его нет, а поэтому шатен лишь шмыгает носом, взгляд обратно в окно переводя. *** На четвёртом уроке у Антона живот бурчать сильнее начинает, а на перемене он от еды отказывается, ведь не хочет. Нет желания есть, потому что надо морить себя голодом, дабы это было заслуженно. Он же заслужил этих страданий, так? — Ты куда?— Полина сводит брови к переносице, глядя на Антона, что к выходу направляется. — Домой. — У нас ещё три урока, Антон. — Мне уже как-то поебать,— и смотрит в синие глаза напротив. Морозова узнаёт в друге Рому, о котором наслышана и с которым знакома. — Ты стал вести себя странно, честное слово… — Я такой, какой я есть,— притягивает лямку рюкзака ближе, — Не выдумывай,— и уходит, оставляя одноклассницу наедине с самой собой. Он в себе Пятифанова не узнаёт, но зато думает, что уйти после четвёртого урока — будет лучше, чем ещё три часа мучиться и сдыхать. И на ходу засыпая, Антон пытается не ёбнуться прям здесь и сейчас, а ещё он думает, что у окружающих вызывает лишь смех, хотя, на самом деле, на него либо смотрят с сожалением, либо не смотрят вообще. По большей части, конечно же, второе. И идя по заднему двору школы, Антон вздрагивает снова. — Малой,— Ромка подбегает ближе к мальчику, — Ты чего тут делаешь? Антон едва глядит на Бяшу, внимательно наблюдающего за всей картиной, а потом снова переводит взгляд на Романа. — Домой иду,— совершенно спокойно, а глаза пусты настолько, что у Ромки бежит дрожь по спине. — У вас что, сегодня всего четыре урока было? Семиклассник заторможенно мотает головой из стороны в сторону, мол, «нет». А Пятифанов хмурится, не до конца понимая, что к чему. А потом доходит, и он готов корить себя веками. — Ты что, с уроков ушёл?— тихо, смотря точно в душу. — Да. — Бля, ну малой…— почти воет, — Ты ещё курить начни, и тогда точно от меня не отличить! — Ну, как скажешь. — Да я шучу, не надо тебе такого! Блядь, я в ахуе,— вздыхает, — Что с тобой случилось вообще? — А что со мной? — Ты стал таким-же, как и я,— разводит руками, пытаясь мысль свою донести. — Таких людей, как ты, миллионы. — И из этих миллионов ты знаешь только меня. А Антон не отвечает и не обижается, потому что на правду не обижаются. — Малой, я себя терпеть не могу,— вещает старшеклассник, — Поэтому не советую тебе становится таким-же. — Да мне похуй, возненавидишь ты меня или нет,— и снова пиздит на ровном месте, даже не краснея. Его лицо уже, кажется, не способно обрести хоть какой-то цвет. — Теперь я жалею, что вообще стал с тобой дружить. — Почему? Мерзко? — Я тебя испортил. — И себя тоже. Роман, по правде говоря, в Петровом и вправду себя видит. И хоть Ромка ненавидит таких, как он, но для Антона он сделает исключение. Он знает, что Антон не такой. А Ромка влюбился в Антона, а не в того, в кого Петров пытается играть. И приходя домой, семиклассник падает на кровать, мгновенно засыпая и даже не переодеваясь. А Ромка, когда приходит, получает лишь кулаком в лицо несколько раз. И ему впервые кажется, что ссадины и синяки украшают его лицо. Заслужил ведь. *** Тело само не хочет вставать с кровати, но до безумия хорошо, что таблетки лежат рядом. До безумия хорошо, что можно их глотать до передоза. Но пока ещё рано. Слишком рано. И запивая бисакодил ледяной водой, Антон прячет пачки под подушку. Туда прятать намного лучше, чем просто класть на стол, ведь не хочется видеть ошарашенные глаза старшей сестрёнки. Раздаются стуки в дверь, а Антон сразу понимает, кто это, потому что уважение к нему здесь только Катя проявляет, как и уважение к личному пространству, о котором младший не слышал ровным счётом нихуя. — Можно,— хрипло отвечает, пока Катя, услышав разрешение, заходит. — Антон, иди кушать. — А у нас есть, что кушать? — Да, я макароны приготовила,— скрещивает руки на груди, — Родители снова у друзей ночуют, если что. — В четыре утра упиздили? — Во первых — не матерись, во вторых — да,— кивает, слегка поджав губы, — Всё, отказов я слушать не хочу. Иди ешь. И Петров вздыхает, вставая с кровати. Чувствует, что шея ноет, как и мышцы бедёр, хотя вчера, вроде, и не напрягался. И ещё он уже не стесняется в футболке ходить, ведь порезы забинтованны, а Катя давно всё знает. Знает и думает, что брат больше этим не занимается. Точнее, хочет думать. *** — Пацаны, я вообще не знаю, чё мне дальше делать,— вздыхает шатен, откидываясь на спинку дивана. Сейчас его могут поддержать лишь Бяша и Илья, что сидят рядом, попивая чай из кружек. На этот раз не пиво, ведь дело серьёзное. — Я тебе уже говорил, что надо начать его поддерживать, на,— уверяет товарища Будаев, — А ты что сделал? Только тыкнул его в то, что он похож на тебя. Тут заботой и не пахнет, бля. — Да знаю,— вздыхая, Роман покручивает последние события в голове. Послевкусие их разговора с Антоном было горьким, мерзким, металлическим, словно кровь, а ещё ядовитым, — Он не даёт мне о нём заботиться. — С хуя-ли?— решается на разговор Илья, вскидывая брови. — С того-ли, Илюх,— Ромка выпрямляется, готовясь рассказать обо всём, — Он стал почти таким-же, как и я, говорю-же! Упёртый как, блядь, баран. — И ты его любишь?— выгибает брови светло-русый. — Ясен хуй, что люблю,— складывает руки на груди, — А он меня — нет. — Да любит он тебя, на,— Игорь отпивает немного из чашки, шмыгая носом; в гараже холодно, — Просто дай ему время принять тебя, дай ему время принять твою заботу. — Какую заботу? Он мне не даёт даже комплимент ему сделать! — А ты делал? — Нет…— опускает голову, вздыхая, — Но хотел бы. — Так сделай. Цветы ему подари, покушать ему принеси, блядь, сказку прочитай на ночь, да что угодно сделай, что ему-бы понравилось!— Бяша повышает голос, однако давать советы у него получается хорошо, и Ромка даже задумывается, нахмурив брови. — Будаев, откуда такие познания в любви-то?— толкая друга в плечо, ехидно улыбается Илья, на что бурят лишь глаза закатывает, языком цокая. — Не твоё дело. И не называй меня по фамилии, на. А Ромка, уже не вслушивающийся в разговор друзей, покусывает внутреннюю сторону щеки. Он внимательно вдавался в советы, и теперь точно ставит себе цель попробовать их всех на практике. И, сорвавшись с места, он бежит к выходу. — Эй, алё!— кричит Илья, — Куда газуешь-то так? — Не до вас, пацаны, я скоро приду!— и парень убегает, потому что ноги ведут именно к тому мрачному подъезду. Он пытается вспомнить, какие цветы любит Антон, потому что по поводу конфет он точно всё знает — яблочные. Но конфеты тут не так важны, ведь самый главный подарок у него уже подготовлен. Внимание, забота и любовь — это ведь именно те подарки, которые Антону почти никто не дарил. И Ромка станет первым.