спасибо, малой.

В кармане шуршит пакет яблочных конфет, а в руках дрожат голубые пионы. Такие же голубые, как давно опустошённые глаза Антона. Рома хочет снова взглянуть в них, а возможно в очередной раз услышать, как его пошлют, но больше всего в этой жизни он хотел бы быть прощённым. Но в глубине души осознаёт, что добиться прощения — это сложно, особенно после всего, что он сделал. И прибегая к наизусть выученному подъезду, он вздыхает, набирая число — восемнадцать. Слушает гудки, они режут слух, но позволяют держаться на плаву. И он искреннее надеется услышать тот голос, что звучит уже не невинно. — Да?— слышится на конце того провода, а сердце ускоряет ритм. — Малой, это я,— ёрзает цветами в руках, — Открой, пожалуйста. — Ром, уходи,— душа разрывается на части, а достаточно лишь двух слов. — Прошу, открой. У меня для тебя подарок,— обводит глазами землю, сглатывая. Он ещё не взглянул в глаза цвета океана, но ему уже стыдно. И тишина, а шатену думается, что его, по правде говоря, видеть тут не желают. Но Антон бы, на самом деле, хотел рассматривать его вечно. — Ладно,— и дверь открывается, — Заходи. — Спасибо!— парень тянет ручку, заходя в подъезд. Дрожь пробегает по телу от холода, но Ромка уверенно пятится вверх по ступенькам. Шаги больше походят на бег, и такое ощущение, будто Пятифанов думает, что не успеет. А у него и вправду есть чувство, что он способен опоздать. Опоздать и не успеть вытащить младшего из болота, и плевать, что он, по большей вероятности, утонет вместе с ним. Он хотя-бы попытается. Стучит костяшками пальцев по двери твёрдой, да погромче, чтобы точно услышали. Потому что Ромка любит заявлять о себе громко. И дверь открывается, а Пятифан придерживает дыхание, будто в надежде, что задохнётся. Он бы хотел задохнуться в качестве выплаты за все его косяки. — Что хотел?— Катя опирается о дверной проем, руки складывая на груди. — Я к Антону,— Рома совсем забывает про цветы в своих руках, — Впустишь? — А цветы нахуя? — Это для него,— сглатывает, опуская глаза, а Екатерина даже слегка вскидывает бровями, потому что цветы точно сорванные не с клумбы. — Ты на них деньги тратил? — А ты думаешь, я украл их? — Зная тебя, ты и не на такое способен,— она протягивает руки, в попытке забрать букет. — Это не тебе!— старшеклассник отдёргивается, словно обжигаясь, и прижимает пионы к себе. Он бы так хотел прижать к себе Антона. Тот такой же красивый, как эти цветы. А ещё вянет точно также, как цветы. — Я ему передам, дурень,— блондинка закатывает глаза, снова потянувшись к букету. Но Ромка, будучи упёртым, лишь делает шаг назад, твёрдо заявляя: — Я хочу передать их ему лично в руки и лично от себя! Девушка вздыхает, а после оборачивается, слегка прикрикивая: — Антон! И совсем с дальней комнаты едва слышится «Что?» — Тут тебя зовут! И потом из комнаты робко, не совсем уверенно выходит чудо на ножках со слегка растрёпанными волосами и заспанным видом. Антон поправляет очки, пока Смирнова, решая оставить их наедине, уходит на кухню, где как раз вот-вот закипит чайник. — Чего ты хочешь?— мальчик трёт глаза, зевая от сонливости и опираясь плечом о дверной проем, прям как старшая сестра. — Малой,— мнётся, кусая губы, — Это тебе,— и протягивает букет почти в лицо блондину, а тот, изначально даже не увидев цветов, слегка вздрагивает, округляя глаза. Он обводит взглядом пионы, совсем робко протягивая руки и обхватывая цветы ладонями. Букет не то, чтобы большой, но и не маленький, а запах у цветов, так-то, обалденный. — Спасибо…— растерявшись, Антон поднимает взгляд, — А с чего такие подарки? — Это я так, для души,— отмахнувшись, он суёт одну руку в карман, копошась там, — Это ещё не всё!— и вынимает кулёк с яблочными конфетами, протягивая их Петрову. Тот принимает сладости, сглотнув и облизнувшись. Да, сложно не запомнить, какие его любимые конфеты. — Я благодаря тебе эти конфеты тоже полюбил. — Когда выцепил меня в первый день в школе и спиздил их? Ну да, тут сложно не полюбить,— усмехается, сохраняя недавнюю надменность и заставляя старшего покраснеть со стыда. — Ну, что было — то было,— прикусывает внутреннюю сторону щеки, понимая, что говорит те вещи, по чьим принципам сам не живёт. Он прошлого не забудет, — Я могу зайти в гости? — В таком случае, заходи,— отступает, давая пройти вперёд, — Но я тебя ещё не простил. — Всё ещё ненавидишь меня? — Я всегда буду тебя ненавидеть. — Справедливо. Пожалуй, Ромке спокойнее слышать горькую правду, а не сладкую ложь. И ему привычнее жить, зная, что его ненавидят, ведь он ещё с малых лет не получал ласки. *** — Сколько стоили эти цветы?— Антон ставит пионы в небольшую вазочку, а вазочку — на стол. Роман, сидя на твёрдой кровати мальчика, лишь вздыхает: — Не помню. Рублей триста пятьдесят… может четыреста. — Ты на это потратил последние деньги? — Нет. У меня было при себе рублей шестьсот. Я потратил сто с чем-то рублей на конфеты, а остальное — на цветы. Вроде ещё сдача осталась. — Понятно,— облизывая губы, блондин усаживается рядом со старшим, — Не стоило тратиться на меня. — Малой, подарки — это тоже важно,— шатен хмыкает, решаясь высказать хоть часть того, что накопилось в последнее время, — Я тебя люблю и готов дать тебе заботу, внимание, но подарки не стоит отменять. Антон едва лишь округляет глаза, смотря в одну точку. Переваривает услышанное, потому что на такие громкие слова, как «я тебя люблю», он не надеялся. И хоть в груди разливается сладостное тепло от этих слов, особенно от «забота» и «внимание». Антон бы никогда не узнал значение этих слов, если-бы не Катя. — Раз ты меня любишь, то зачем прекращал со мной общение? — Я не мог принять того, что я тебя люблю. — Почему?— Петров приподнимается, вскидывая бровями, — А, ну да, ты же, видимо, как и все гопники, пидоров терпеть не можешь. — Да причём тут пидоры!— Роман, насупив брови, отводит взгляд, прикусывая губу, — Я из-за нашей разницы в возрасте не мог этого принять. — У нас два с половиной года разница — это, по твоему, дохуя? — Ты в моих глазах был совсем ребёнком,— опускает голову, выдыхая; Ромка пытается с мыслями собраться, себя в руки взять, — Если-бы не Бяша, то я бы так и не принял это. — У тебя своя голова на плечах есть, или у тебя мозги — это мозги Бяши? — Есть у меня всё… он мне просто давал советы! — Так мне с Бяшей встречаться или с тобой? — Ты что, с ума сошёл? — Нет,— Антон отворачивается, нахмурив брови, — Я думал, что у тебя свои мозги есть, но в итоге больше всего отдувался за тебя твой друг. — Малой, извини,— шатен выдыхает, снова брови насупив и поджав губы; теперь он чувствует себя ещё более виноватым. — Я не в обиде, но тебя не прощу. Никогда, слышишь? — Слышу,— кивает, думая, что просто так-бы младший в эту игру не играл. Значит, Рома действительно виноват. *** — Вот чего этому дяде Толе дома не сидится, на?— ожидая автобус, Бяша ёжится от холода, согревая руки в карманах. — Работа, Бяш,— негромко бросает парень в ответ, — Зато денег получим. — За то, что проторчим там до семи вечера? — А ты чё хотел? Думал, это просто так? — В тот момент, когда я впервые ехал помогать тебе и моржу, я вообще ничего не думал, на. Роман кивает, обводя взглядом развивающиеся на ветру волосы Будаева. Они чёрные, совсем не такие, как у Антона. А жаль, ведь с таким раскладом Ромка мог бы хотя-бы на миллисекунду представить на месте друга, своего возлюбленного. И жаль, что ещё до конца непонятно — любят ли его в ответ. Но он искренне надеется, что да. — Как с Тохычем, на? — Почему тебя это так интересует? — Я должен знать, как работают мои советы. — Ну…— прикусывает губу, слегка отталкивая желание закурить в сторону, — Купил ему цветы, конфеты. Пришёл. Он сказал, что ненавидит меня, но впустил. Короче, видимо растаял от подарков, ещё от слов, что я его люблю, но я не уверен на все сто процентов. Такое ощущение, что ему поебать. — Я тебе гарантирую, он тебя хочет,— и тут же мотает головой, — То есть, любит! Сорри, перепутал, на. А Ромка закатывает глаза, хотя знает, почему Игорь спутал слова. Наверное потому, что ранее слово «любит» к Пятифанову не было применимо от слова совсем. — Ты так в этом уверен, как будто свечку держал. — Можно сказать, что держал. *** — Блин, Ромка, ну не туда же!— дядя Толя вскидывает руками, отгоняя племянника подальше от машины, — Вялый ты сегодня. Пятифанов, будто не при делах, быстрыми шагами отходит от автомобиля. — Ты, дядь Толь, сам виноват, что позвал нас помогать, когда у нас выходные,— скрещивает руки на груди, садясь на стул и откидываясь на спинку, — Мы отдыхать собирались. — Пиво в гараже пить?— вздыхая, хриплым голосом произносит мужчина. — А то, на!— поддакивает Будаев, — Нам больше особо делать нечего. — Лучше бы пошли, мяч погоняли. Что за молодёжь пошла! — Дядь Толь, ты как-будто в свои шестнадцать лет пиво не пил,— слабо посмеивается шатен на слова Анатолия. — Тогда другие времена были,— вещает в ответ, вспоминая свои лучшие годы, — Я тогда за Светкой всё бегал, цветы ей дарил с клумб! А вы, молодёжь, что? У вас же сердца нет. Только лишь бы свидеться один раз, в кровати покувыркаться и разойтись!— и на эти слова Бяша с Ромой переглядвваются, усмехаясь, потому что Пятифанов явно не такой после встречи с Антоном, а Игоря так вообще секс не особо собою влечёт, — У нас в советском союзе секса не было! И Ромка выдаёт лишь негромкое: — Но презервативы были. — А ещё рожали в поле по пятьсот детей, на! — Никто у нас в поле не рожал!— угрожает пальцем, возмущаясь. — А мне бабушка другое говорила,— Игорь складывает руки на груди, приподнимая уголки губ и слегка наклоняя голову в бок. — А про презервативы почему молчим?— лыбится Роман, пряча ладони в карманы. — А у нас… ой, да ну вас! Я лучше в моторе покопаюсь,— Анатолий наклоняется обратно, заглядывая в мотор. А старшеклассники хмыкают, пока один у другого взглядом спрашивает лишь: «покурим?» *** — Антон, как ты себя чувствуешь?— Катя гладит брата по голове, заглядывая в его глаза. — Кать, я не понимаю, что со мной…— он прячет голову в ногах, вздыхая, — Я его ненавижу, но так люблю… кажется, что он у меня самое дорогое, что вообще может существовать. — Ты бы с ним хотел встречаться? — Да, но мне страшно,— голос дрожит, пока костяшки пальцев болят, и непонятно, от чего, — Я боюсь, что сделаю что-то не так, или что он меня не любит. — Говоришь, он сказал тебе про внимание и заботу? — Да,— кивает, подтверждая, — Но я боюсь, что это не так. — Я тоже, солнышко, я тоже боюсь,— она прикусывает губу, в надежде докопаться до истины. — А если он и вправду врёт? — Не думаю, малыш, но всё возможно. И в комнате виснет тишина, бьющая по перепонкам, словно самые громкие в мире барабаны. И бьёт своей напряжённостью. Но Екатерина решает её нарушить лишь несколькими словами: — Как с болезнями? Надеюсь, тебя уже не так тошнит после еды? — Если ем мало, то нет,— вздыхает, опуская голову; ему кажется, что он не достоин всего этого. Всех этих цветов, конфет, любви. Но, раз он это получает, то тут два варианта — либо Рома слеп, либо сам Антон до безумия глуп. — Как думаешь, он тебе поможет с этим? — Зачем мне с этим помогать? — Ты можешь умереть от этого. И он опускает голову, лишь тихо отвечая: — Я знаю. А Катя, которая больше всего в жизни боится потерять брата, фыркает: — Не смей. — И не посмею,— делает паузу, добавляя едва слышное, — Наверное. Но Екатерина это слышит. Жаль, что не видит пачек таблеток. Но младший искренне надеется, что старшая сестра не заглянет под его подушку. *** — Увидимся завтра?— Бяша слегка наклоняет голову в бок, ожидая ответа. — Да,— старший кивает, — Увидимся,— и протягивает кулачок, мол, отбей. А Игорь отбивает, приподнимая уголки губ. Он надеется на их встречу завтра, а ещё надеется, что ему больше не придётся стаскивать друга с подоконника. И Ромка без слов оборачивается, уходя к подъезду. К подъезду, который бы он поджёг собственными руками. Облил бензином и кинул горящую спичку. И он бы сел за это с гордым лицом, отсиживая срок. Просто пока ещё не время. И заходя внутрь, он поднимается по ступенькам. Ему проще думать, что он ходит не в своём подъезде, а в чужом. Точнее, даже не в чужом, а в подъезде под номером тринадцать. Там, где живёт его Антон. И Ромка бы, будь не влюблён, каждый раз забывал его имя, да при виде младшего до сих пор роняет с уст скверное «малой», когда, на самом деле, хотел бы назвать его котёнком. В квартире могло бы быть тихо, и снова пахло бы алкоголем. И да, алкоголем действительно тянет на всю хату, но вот шум стоит невыносимый. Мерзкий смех батиных друзей и его самого. Ромку бы вырвало от этой гадкой атмосферы, если бы он был тут впервой, но он уже привык. — О, Ромка!— выкрикивает один из пьяных мужчин при виде Пятифанова, — Подрос то как! И старшеклассник его лицо впервые видит, не понимая, откуда этот бухарь вообще его знает. Хотя, может Ромка просто его забыл. Неважно. — Садись с нами, а то чё, как не свой? И шатен мотает головой из стороны в сторону, оглядывая всех гостей взглядом. А их человек так пять, может чуть меньше. — Иди отсюда нахуй,— бросает сурово отец Пятифанова, — Не хватало мне тут ещё пидоров. А хулиган, давно привыкший к этому прозвищу, вздыхает совсем тихо, попятившись в комнату. В комнате пусто, но на кровати хочется видеть Антона. Когда-то мальчик уже лежал на этой кровати, мило сопя и наслаждаясь сном. Если-бы Роман мог, он бы вернулся в то время, исправив свою ярую ошибку. И ложась на постель, он прикрывает глаза. Даже не переодевается, оставаясь в спортивном костюме. Ладони за голову кладёт, скрещивая пальцы. Голоса из кухни бьют по барабанным перепонкам, а от мира сего хочется укрыться одеялом, словно в детстве, когда думалось, что одеяло — это самое настоящее спасение. И раздаётся телефонный звонок, а шатен почти подпрыгивает с места, протянув руку и взяв устройство. Прикладывает его к уху, вздыхая. — Да?— хмурится, ведь Бяша так сразу позвонить не мог. Бяша, скорее всего, ещё вообще до дома не дошёл. — Ало, привет. И сердце замирает на мгновение, ведь это Катя. Чёртова Катя Смирнова, которую он когда-то называл шлюхой. — Катюх, ты?— вскидывает бровями, — Тебе чего? — Я поговорить тут хотела. На счёт Антона. И сердце теперь не замирает, а наоборот — ударяет по рёбрам со скоростью ебучего света. — А что с ним? — Вобщем, он мне сказал, что не может определиться со своими чувствами к тебе. — В плане?— приподнимается на локтях, пока интерес берёт верх. — Сказал, что вроде и любит тебя, и ненавидит одновременно. Ещё упомянул, что ты, как будто, самое дорогое, что у него вообще есть в жизни. Эти слова заставляют дар речи застрять где-то в уголке горла, где ком плотно встал, не давая выговорить хоть что-то. Наверное, Смирновой бы не было смысла врать, она Пятифана итак ненавидит, и ей незачем сводить их. — Правда?— слегка заикнувшись, удивляется собственной дрожи в голосе, — Он так и сказал? — Да, Пятифан, так и сказал,— Смирнова держит мучительную паузу длиною в вечность, — Ты точно его любишь? Такой внезапный вопрос заставляет шатена слегка округлить глаза и выдержать такую же паузу. — Э-э, ну, да,— неуверенно тянет, кивая, — А что? — Он боится, что нет и что ты его опять предашь. — Тебе вообще нормально всё мне рассказывать? Мне, на месте малого, было-бы пиздец как обидно, что мои секреты сливают левому уёбку. — Я просто хочу верить в то, что ты его любишь,— вздыхает, — Не то, чтобы я так сильно топлю за вашу с ним любовь, но я думаю, что с тобой ему будет лучше. — Ну, я его люблю, и очень сильно,— тараторит в телефон, уже забывая про друзей отца и про самого отца в принципе, — А что, есть какие-то сомнения? — Есть, но я опущу этот момент. Вобщем, я тебе тут зачем звонила…— она задумывется, фыркая, — Приходи завтра, поговори с ним на этот счёт. Может, ему с тобой и вправду станет лучше. Роман, услышав это, был готов завизжать от радости; его в гости не особо часто зовут, но тут мало того, что позвали, так ещё и к Петровым. — Хорошо! Я приду завтра, как раз проведу малого до дома после школы. — Да, хорошо. До встречи,— и сбрасывает трубку, даже не дожидаясь ответа. Шатен, что полон счастья, улыбается, обратно ложась на подушку. Выдыхает, потому что думает, что ещё есть шанс всё исправить. *** На часах уже около десяти вечера, а шум за дверью прекратился. Лишь пара голосов и голоса отца не слышно — спать пошёл, наверное. Ромка лежит на боку, смотря в одну точку. В комнате сумрак, и хочется забыться. Холодно, но сопртивный костюм позволяет хоть немного согреться. Холодно душе — Антона рядом нет, ни чей голос не накроет сердечко тёплым пледом. И дверь внезапно со скрипом открывается, и четыре крупные тушки проходят в комнату. — Ромка-а,— пьяно, негромко тянет один из мужчин, — Спишь? Роман приподнимается, с недоумением оглядывая вошедших. Среди них нет Владимира — отца Пятифанова. И от этого становится страшнее. Блядство. — Нет,— щурится недоверчиво, — Хули вам надо? — А борзый то какой,— один из незнакомцев, что явно был выпившим, но думал, скорее всего, более разумно, подходит ближе к кровати, — Мы тут у тебя спросить хотели,— садится рядом с Ромкой, заставляя старшеклассника сжаться. Пятифанов ещё никогда не чувствовал себя так скованно, — Ты нас не помнишь, да? — Я вас не то, что не помню,— он бросает взгляд на каждого, отодвигаясь от того, что сидит рядом, — Я вас, блядь, не знаю. — Ну так давай познакомимся,— мужчина кладёт руку на коленку парня, заставляя того вздрогнуть. — Убери руку нахуй!— он повышает голос, — Я сейчас тебе въебу! — Тш-ш,— приятель отца выставляет руки в защитном жесте, и краем глаза Роман видит, как один из этих животных закрывает дверь на щеколду, — Мы же тебя не обидим,— и тянется обратно к шатену, на что тот запечатляет удар на чужой челюсти. Костяшки слегка побаливают, пронзаясь болью, но ещё больше начинает болеть не только костяшки, но и всё тело в принципе, ведь подростку заламывают руки. Блядство, их четыре, а он один, и теперь он понимает тех сопляков, на которых толпой нападал с друзьями. — Не переживай, Вован ушёл в магазин, его ещё долго не будет,— хрипло рычит один из мужчин, плотно сжимая запястья парня спиной того, — У нас будет время развлечься. Ромка пытается закричать, пока страх охватывает всё тело — с головы до ног. И ему перекрывают рот потной ладонью, а он, сдерживая слёзы, пытается ударить кого-то из мужчин ногой. Тщетно. Он, сука, как блядская шавка, загнанная в угол. Ударить кого-то, лёжа на животе с руками, скрещенными за спиной, тяжелее, чем казалось бы изначально. — Задница у тебя бабья,— мерзко смеётся один из этих уродов, — Просто подарочек! — Не переживай, пацан,— опускаясь к уху, мужчина заставляет парня скривиться от смрадного перегара, — Всё по красоте сделаем, тебе понравится. Твой отец ведь говорил, что ты пидор, а вряд-ли он будет врать! — Да, Вован врать точно не будет,— Ромка чувствует, как пальцы одного из мужиков проскальзывают под резинку его штанов мятых, — Не боись, по кругу пустим, и свободен! И боль, обида сковывает, словно цепями. Не получается пошевелить затёкшими руками, и шея ноет. Ромка слёзы сдерживает, потому что он в этой ситуации итак слаб, а проливать воду из глаз литрами — точно не выход. И он бы в этот момент хотел к Антону. Хотел бы зарыться в его объятиях, уткнуться в грудь мальчику и зареветь, что есть силы. И когда с него стягивают штаны, заставляя кожу покрыться мурашками от холода, то он вздрагивает. Его с хлёстом шлёпают плотной ладонью по заднице до ебучего покраснения, заставив зажмуриться и вцепиться зубами в мятую простынь. — Даже не сопротивляется,— Ромка слышит плевок, и слышит шуршание, а потом слабую боль. Слабую, но заставляющую вскрикнуть. И он удивлен, что эти мрази ещё и решили уделить время, дабы растянуть его. Хотя да, им же проще будет. И с каждым движением чужих пальцев внутри, хулиган прогибается в спине от безумной боли, пронзающей всё, вплоть до самых костей. Но пальцы, в скором времени, вынимают, заменяя ещё более ебучим источником боли. Не самых внушительных размеров член проникает внутрь, и Ромка полностью слаб, уже не пытается даже сопротивляться. Слёзы льются по щекам, оставляя пятна на простыни, которую парень сжимает в ладонях. Каждый глубокий и резкий толчок выбивает из него болезненный стон, и он жмурится снова и снова, сжимаясь вокруг чужого, твёрдого члена. А потом вспоминает, что их, сука, трое, а ещё вспоминает, что значит «пустить по кругу». — Блядь!— в перерывах между болезненными стонами выкрикивает парень, захлёбываясь собственными слезами. И слышит мерзкие смешки остальных, что заставляют его возненавидеть этот мир ещё сильнее. Боль — она такая. Она физическая, она и моральная. Но Ромка никогда не думал, что испытает и физическую и моральную одновременно. Теперь на душе не просто оставляют порезы, будто лезвием, а втыкают нож в бешеном ритме, надеясь убить каждую живую клетку. И так продолжается точно около часа, потому что отец в магазин ходит долго, но незнакомцы нервничают, что их спалят. А потому и заканчиваю всё, как можно быстрее. Но это оставляет веский осадок. И Ромка, лёжа на животе, без штанов на кровати, пустыми, мокрыми глазами глядит в одну точку. Сил плакать уже нет. И он едва лишь сдерживается, дабы не пойти и не прыгнуть прямо сейчас с окна. Сдерживается, ведь ноги болят, в принципе как и всё тело, и встать почти невозможно. Больно до одури, и старшеклассник бы залил в себя литр водки с горла, дабы забыться, но знает, что ему это не поможет. Ему помогут лишь голубые глаза, смотрящие прямо в душу, а ещё крепкие объятия тонких, изрезанных рук. Он бы зарылся в светлые, мягкие волосы носом, либо прижался к Петрову, словно маленький котёночек. Ромка бы никогда не подумал, что ему будет так необходима ласка и поддержка. Он ведь и без неё нормально жил.