спасибо, малой.

Первый час ночи. В лицо дует морозный ветер. Тусклые фонари едва лишь покрывают дорогу желтоватым светом, а пелена слёз не позволяет ориентироваться в ветреной улице. Но ноги пролегают путь через подворотни, а приводят к месту, которое хочется навсегда забыть и одновременно которое хочется посещать постоянно. Колени дрожат и болят, в груди колит от нехватки кислорода, и такое ощущение, будто прямо сейчас потеряешь сознание. Рома дрожащими пальцами набирает две цифры — один и восемь. Набирает, в надежде что его впустят. Только здесь он может чувствовать себя дома. — Да?— голосок доводит до мурашек, потому что именно его Пятифанов узнает среди тысячи таких же. Не один голос не повторит эту смесь страха, отвращения и скрытой влюблённости, как этот. — Малой,— ведёт отдышку, пытаясь держаться на ногах, — Открой,— глотает воздух, задыхаясь, — Пожалуйста… — Что случилось?— выдаётся дрожь и беспокойство, но старшему уже плевать. Он не хочет умереть здесь один, на холоде. — Открой, я расскажу,— Пятифанов жмурится, а в уголке сердца кроется ненависть к себе и к обществу; это, блядь, так давит, — Умоляю, открой! — Заходи,— Антон дверь открывает, пока ослабевшая рука тянет её на себя, а промёрзлое в ночном холоде тело крупно дрожит. Шатен всхлипывает. Больно. А ещё мерзко. И хочется зарыдать так, чтобы оглушить пол района, но слёзы текут по щекам с особой тишиной. И влажные от них дорожки уже успели несколько раз засохнуть по дороге, как и кровь, хлёстом вытекающая из носа. Еле как добираясь до двери, Пятифан выдыхает. Блядство. Его использовали, как псину, оставив лежать на той мятой и твёрдой, словно сталь, постели. А потом грубые руки отца поставили удар точно в цель, разбив нос. И ещё вышвырнули из дома, мол, в подъезде спать пидорам теплее. Ромка бы отдал всё, чтобы забыть родную комнату, родного папу, а ещё забыть сегодняшнюю ночь. Он хочет помнить только голубые глаза и название любимых сигарет. И, наконец-то, постучав по двери, парень пытается вслушаться в шум по ту сторону. Не получается. Слух отказывается принимать хоть что-то, а ещё уши болят, потому что Ромке никто не дал время на то, чтобы надеть шапку и кожанку. Дверь с тихим скрипом открывается, а Пятифанов дышит учащённо, глотая ртом воздух. Сквозь пелену слёз сложно рассмотреть хоть что-то. — Рома?— Антон округляет глаза, осматривая бывшего товарища, — Что с тобой, блядь, случилось?— не стесняясь выронить мат с языка, сглатывает с опаской. А Ромка не объяснит. Потому что сложно. Слишком, блядь, сложно. Слёзы наворачиваются с особой скоростью, а ледяная кожа уже не ощущает влаги. Пятифану остаётся лишь упасть на колени от изнеможения и душевного истощения, да обхватив чужие ноги, обнимая. Он отдаст всё, лишь бы провести сейчас время с ним. И утыкаясь лицом в чужие колени, Ромка всхлипывает, совсем тихо заскулив. Хныкает, потому что при Антоне он этого делать не стесняется. Ему не страшно, что это солнце увидит его в таком виде. — Твою мать,— фыркает Петров, опускаясь на корточки перед старшеклассником, — Ром, скажи, что произошло! Почему у тебя кровь и…— делает паузу, заглядывая в красные от слёз глаза, — Ты плачешь? — Малой, я не могу,— скулит, крупно дрожа и выискивая объятия в фигуре напротив, — Я тебя так люблю… — Ты, типа, от счастья плачешь?— вскидывает брови, с ноткой сарказма говоря, — А кровь откуда? — Отец,— лишь выдавливает из себя Роман. Тяжело это говорить, потому что он тварь эту отцом называть не может. Стыдно за то, что у тебя такой отец. Стыдно за то, что он твой отец. Антон поджимает губы, отведя на мгновение взгляд. — Дай посмотрю,— он берёт в руки чужое лицо, обхватывая совсем холодные щёки ладонями, — Еба-ать…— тянет ошеломлённо мальчик, округляя глаза. Нос разбит крупно. Крови много, а ещё больше засохшей. — Вставай,— Антон берёт старшего за руки, в попытках поднять с колен, — Не бойся, родителей дома нет. Шатен кивает, облизнув губы. Привкус крови и слёз мерзкий и ядовитый, как его жизнь. А его жизнь и вправду полна яда. И мерзости тоже. — Пойдём тебя обрабатывать,— смотря на Ромку снизу вверх, тянет младший, — Как придёшь в себя — расскажешь, что с тобой случилось, ладно? Пятифанов кивает, сглатывая совсем нервно. Дрожь никуда не пропадает, и конечности будто прямо сейчас хрустнут от столь ужасной трясучки. Но в этой квартире, на удивление, тепло. Рома опять чувствует себя как дома. *** — Не дёргайся,— Антон вытирает ещё одну слезу с чужой щеки, проводя ваткой под носом старшего. — Малой, ты же мог мне не помогать,— Ромка снова чувствует себя виноватым; он же не заслужил всей этой заботы? — Я же… ну… — Что «ну»?— гортанно вздыхает блондин, — Я это сделал потому, что…— «люблю тебя» — это не вариант. Потому что Антон не хочет этого говорить, — Потому что я не мразота. — Не мразоты разве помогают мразотам?— усмехается, пока голос заметно дрожит, — Не слышал о таком. — Ты не мразота. — Но ты всё ещё меня ненавидишь. — Да,— кивает, совсем не думая ответив, — Но мы можем посмотреть на твоё поведение и понять, что ты не ужасен настолько, насколько тебе кажется. — Ты всё равно не простишь меня. — Я обещал себе, что прощения ты не получишь,— Петров проводит ваткой по коже Романа ещё раз, окрашивая вещицу в красный, — И Я выполню это обещание. — А мне ты что-то обещал?— вопрос звучал дерзко даже для самого Ромки. Потому что Ромка считает, что никто ему ничего не должен обещать. — Наверное, нет. Я откуда знаю? У меня провалы в памяти. — Есть надо больше. — Я всё равно блевану. — Почему ты так не уверен в том, что у тебя ещё есть шанс завязать с таким хуёвым рационом? — А почему ты так не уверен в том, что ты не ужасен? Ромка хмыкает, удивляясь тому, как точно малой умеет ставить вопросы, а ещё как малой незаметно плюётся словесным ядом. Но Ромка замечает. — Потому, что я уёбок. — Тогда мой ответ идентичен,— Антон сталкивается с блеснувшим на свету взглядом, — У меня нет шансов завязать с таким рационом. — А если я скажу, что люблю тебя?— Пятифан видит замешательство в глазах напротив, да усмехается, — Твой ответ тоже будет идентичным? Антон приподнимает уголки губ, шикая. — Сука,— слегка посмеивается, — Ты меня переиграл. — Я знаю. — Ненавижу тебя,— Ромка мог бы ответить «справедливо», но это уже слишком банально. — А я тебя люблю. Пожалуй, в этот момент Антон по настоящему ощущает, как заливается краской. Так приятно слышать это от человека, о котором думаешь ночами, которого видишь во снах и чьи портреты пачками сложены у тебя в ящике. Но так неприятно делать вид, что тебе плевать. — Готово,— Антон сжимает окровавленные ватки в руке, оставляя их на тумбочке, — Ты теперь цел. — Спасибо, малой,— благодарит, откидываясь назад; спина ноет, желая расслабиться. — Но теперь ты расскажешь, что с тобой случилось? И Роман меняется в лице, раскрывая глаза и застывая. Желудок скручивает, когда он вспоминает, насколько беззащитным он был в тот момент. И сейчас он слишком уязвим, но открыться Антону — это также легко, как дойти до этого подъезда. А чтобы дойти до этого подъезда, надо пройти через лужи и подворотню. Нет, Роме не стыдно. Роме просто сложно. — Меня ударил отец и выгнал из дома,— надеется, что Антон не так внимателен. Что Антон способен думать, что Рому так трясло из-за отца. Но Рома понимает, что Антон не глуп. — И поэтому ты дрожал, как осенний лист?— блядь, блядь, блядь, — Не ври мне. Ты думаешь, что я настолько тупой, что не смогу отличить правду от пиздеж… — Нет, блядь,— огрызается, почти рыча, — Я не вывожу, малой. — Что не вывозишь? Что с тобой такого сделали, что ты был такой зашуганный?— Антон уже не пугается, когда Ромка способен повысить тон. Антон тоже может повысить тон, и тоже может накричать, — Рома, я никогда тебя не видел настолько разбитым. "Разбит? Я разве разбит?" — думается Роману, что залип в одну точку и словно умалишённый пялится. — Рома, блядь, не молчи. — Да выебали меня,— вздымающейся грудью выдав учащённое дыхание, и глядит на младшего. И Ромка клянётся жизнью, что никогда ещё не видел Антона таким удивлённым. Удивлённым и испуганным. А может даже и обеспокоенным, но старшеклассник не думает, что он достоин чужого беспокойства. — Что ты сказал?— совсем тихо, словно кто-то может услышать. А Ромка не отвечает. Потому что Ромке не хочется отвечать. — Кто это был?— Петров едва ли сжимает в ладонях простынь, впиваясь в ту ногтями. И лёгкое покалывание в области сердца не позволяет дышать, а в горле встаёт ком, принуждающий глаза слегка дёргнуться от подступающих к краям слёз. — Друзья отца, блядь,— Пятифанов прячет глаза, а сам вспоминает худшие моменты в своей жизни. Точнее, одни из самых худших. И сегодняшняя ночь побила все рекорды. — Вот же гниды,— полу-шёпотом бормочет младший, поджимая губы, — Может, написать на них заявление? Им надо ответить за это. И Ромка думает, что ему не поверят. Потому что ему никогда не верят. Не верят в то, что он может не хотеть жить, не верят в то, что он может ненавидить себя больше, чем шаболд с трассы. Не верят. Никто не верит. И не поверят никогда. — Не стоит,— шатен вздыхает шумно, от усталости опуская голову на бок, — Давай я лучше домой пойду, а?— он бы мог посидеть тут ещё, даже хотел бы. Но он итак заставил младшего волноваться, хоть и сам не уверен, что кому-то на него не плевать. — Какое нахуй домой?— блондин повышает голос, едва округляя глаза, — Ты время видел? Тем более, тебе туда нельзя возвращаться. — Отец уже уснул. — Мне поебать, Рома. — Ты как сапожник разговариваешь. — Точно также, как и ты,— тут трудно поспорить. Точнее, невозможно. Роман выжидает паузу, что длится, словно вечность. И так тягостно на душе, как будто тонну метала бросили. — Мне придётся ночевать у тебя?— в томную пустоту говорит, словно и не с Антоном общаясь. — Да,— кивает, — Но…— и дверь со скрипом открывается, а лучи от горящей в коридоре лампочки бросают лучи в комнату. Антону было удобнее обрабатывать раны в темноте. Не в кромешной, потому что лунный свет — тоже свет. — Что вы тут делаете?— сонно тянет Катя; волосы потрёпаны, футболка мятая. Собственно, она выглядит так, как мог видеть её только брат и «родители». — Кать, я всё объясню,— Антон выпрямляется, поджимая губы и глядя на недоумевающую сестру, — Роме сегодня придётся переночевать у нас. Один денёк. — С чего вдруг я должна его тут оставлять? Пятифанов усмехается, ведь сегодня Екатерина сама звала его в гости, мол, с Антоном поговорить. — Кать, тут такое дело…— Петров прикусывает нижнюю губу, а Ромка округляет глаза. Старший резко переводит взгляд на Петрова, качая головой из стороны в сторону. Ему, блядь, не надо, чтобы какая-то левая девчонка знала о том, как его унижали в одной позе около часа, а потом оставили лежать и умирать морально. Антон глядит на него, сглытвая. Обида есть, и она, думается младшему, останется ещё надолго. А ещё есть обида за то, что когда-то Рома рассказал Кате его сокровенный секрет. Пахнет местью. Петров встаёт с кровати, шагая быстрым шагом к Екатерине. Ромка думает, что сейчас его сердце остановится от столь сильных ударов по рёбрам. Антон слегка приподнимается на носочках, прикрывая рот ладонью и шепча что-то на ухо Кате. А потом бледно-зелёные глаза девушки раскрываются в ошеломлении. Она даже, кажется, взбодрилась. — Я поняла,— неуверенно кивает, — Ром, можешь оставаться у нас на сегодняшнюю ночь,— и, конечно, где-то в уголке мозгов остаётся местечко, которое думает, что Пятифанов наврал. Но, стоит ли ему о таком врать? Однозначно, нет, потому что такие ебучие гопники, как он, даже постесняются о таком напиздеть. И Катя не учла тот факт, что Рома не постыдился об этом рассказать Антону. Хотя да, это же Антон. На самом деле, признание из него пришлось выбивать давлением. *** — Держи,— Антон ставит чай на стол, подвигая кружку к Пятифанову. Он помнит, что когда-то Пятифанов точно также оставлял его на ночь у себя и поил чаем. Воспоминания нужно добить, а потому Петров высыпает оставшиеся конфеты на стол из пакетика, — И их тоже поешь. — Я не хочу, правда. — Рома, я не слушаю отказы. Ешь давай, это самые обычные конфеты. — Говорит «ешь», а сам-то,— шатен закатывает глаза, цокая языком и протягивая руку, пальцами ухватившись за одну из конфет. — Не язви, а то из дома и выгнать можем,— фыркает Катя, поправляя растрёпанные волосы. На самом деле, она бы не выгнала, даже учитывая её характер. — Извини,— шурша фантиком от конфеты, говорит совсем тихо. Смирнова от желания спать глаза закатывает. Она устала и хочется упасть в кровать, да закрыть глаза и в сон провалиться. Ночёвка-не ночёвка, но утром в школу идти, и ей нужно выспаться. — Вы как хотите, но я спать пойду,— и разворачивается, идя к выходу из кухни. — Спокойной ночи, Кать,— произносит, будто в последний раз желает. — Тебе тоже. — Спокойной ночи,— совсем тихо, даже еле слышно говорит Ромка, опуская глаза и бегая ими по конфете, но, в конце концов, пережёвывает её. И снова тишина. Угнетающая, длиною в несколько веков. Рома не любит тишину. — Зачем ты ей рассказал?— прикусывает внутреннюю сторону щеки, — Я же просил, что не стоит. — А зачем ты ей рассказал? — О чём ты? — Наверное о том, что у меня лишь «кожа да кости». — Ты не понимаешь, малой,— отчаянно пытается доказать мальчику Роман, — Ты можешь от этого умереть, а я должен был рассказать! — Ты уже второй человек, пытающийся мне доказать, что я сдохну от худобы,— отводит взгляд, делая глоток чая. Чай такой же вкусный, как сладкие сны, — Первой была Катя. — Мне это не важно,— Ромке думается, что это не его дело, но если бы не он, то Антон бы, возможно, выбрался из этого болота вместе с ним. Сейчас остаётся лишь тонуть. Зато на пару. — Ты и себе не важен. Звон. Навязчивый, неприятный. Что он, блядь, сказал? — Что, прости? — Что? — Что ты сейчас сказал?— Ромка выпрямляется, стараясь найти в глазах напротив искренность. Но искренность Антона измазана кровью. — Блядь, что с тобой? — Повтори. — Ты и себе не важен — вот, что я сказал. Роме не послышалось. От этого больнее. — Откуда такие выводы? — Ты пытался вызвать рвоту из-за меня, не подумав о том, что будет с тобой,— перечисляет; на самом деле, все такие поступки можно пересчитать по пальцам, — Ты куришь сигареты, доказывая мне, что это плохо, но при этом сам не бросаешь, потому что тебе на себя плевать,— мысленно Антон загибает ещё один палец, — Ты терпишь своего отца, не пытаясь уйти, потому что тебе на себя плевать. Но тебя могут убить, понимаешь?— блондин вскидывает брови, глядя в стыдливые серые глаза, — И ты не хочешь писать заявление на тех ублюдков. Потому что тебе на себя плевать, и ты, видимо, не хочешь, чтобы они были наказаны,— держит паузу, а после выдаёт то, что окончательно рушит всё представление Пятифана о самом себе, — Ну да, принципы ведь дороже. И эти слова бьют куда-то в уголок сердца. Наверное, всё это звучало грубо, но Роме плевать, с какой грязью его смешали только что. Ему лишь не плевать на того, кто смешал его с этой грязью. — Тебе на себя похуй,— снова повторяет Антон, а Рома слышит треск, словно стекла. Треск сердца или его живых частичек? Одно другому не мешает, — Признай это. — Зачем ты это сейчас говоришь? — Мне больно смотреть на тебя. — А мне больно смотреть на тебя. И оба врут друг-другу. Они бы хотели рассматривать глаза один у другого, но каждый стыдится. Они бы хотели покрывать кожу друг-друга поцелуями, но не заслуживают. Они бы рисовали друг-друга часами, но у Антона осталось мало листов, а Рома ни разу не посетил урок рисования в младших классах. У них есть причины, чтобы этого не делать. — Ром, не заставляй меня больше чувствовать себя использованным. Пятифанов хмурится, насупив брови. Слегка поглядывает на младшего, сглатывая шумно. — Всмысле? — Не надо меня больше предавать,— и это звучит так, будто для Антона это что-то обыденное, но что-то неприятное. Будто перед началом дружбы человека надо предупреждать об этом. — Погоди,— Ромка выпрямляется, вдыхая, — Ты меня простишь? И Петров молчит. Рома ненавидит тишину. — Скажи, ты меня простил, да?— и выжидает ответа. Смотрит на Антона, а тот смотрит в ответ. Их взгляды сталкиваются. Антону не нужно, чтобв маска упала. А Роме нужно понять, не пластиковое ли лицо с примесью надменности надето на когда-то невинном, добром личике напротив. И в области груди проснулась надежда. Она рушится, когда уголки губ мальчика насмешливо приподнимаются, а с языка слетают тихие усмешки. Ромка меняется в лице. Надежда, которая вот-вот появилась, уже успела разлететься вдребезги, словно стекло разлетается от удара молотком. — Ты серьёзно поверил?— Антон вскидывает брови, глядя на Ромку, мол, "ты идиот?". Да. Ромка полный идиот. — Что это значит? Ты чё, мне напиздел? — Конечно напиздел, Рома,— и имя, которое Антон раз за разом повторяет, отзывается эхом в голове, — Ты вообще интонацию слышал? Я, блядь, не невинная овечка, чтобы так разговаривать. И Пятифанов помнит все самые лучшие моменты, когда Антон именно так и разговаривал. — Я тебя понял,— старшеклассник кивает, быстро поднимаясь со стула. Ему тут больше нечего делать. После такой насмешки он всё ещё не считает Антона гнидой. Он лишь больше стал ненавидеть себя, потому что на все сто процентов уверен, что Антон бы не был таким просто так. — Ты куда? — В ебеня,— понимает, что не имеет права кричать или срываться в этом доме. Ему лучше сорваться на улице и разъебать себе руку об стену. В этом доме ему не дозволено истерить. — Эй, постой!— Антон встаёт изо стола. Ускоряет шаг, идя за Ромой. Он ведь просто хотел проверить, как сильно ему понравится быть предвзятым по отношению к Ромке. И он понял, что ему не нравится это ни капельки. — Извини, тебе, наверное, мерзко со мной сидеть,— уже натягивая обувь, вещает шатен. Он не обижается. На правду не обижаются. А правда в том, что он просто глуп. — Мне не мерзко! — Тогда к чему был этот спектакль?— Роман даже не поднимает глаз, не смотрит на младшего. Он упорно собирается уходить, уверенный в том, что ему здесь не рады. Но Антон рад. Просто пока-что рано показывать эту радость. — Ром, это была шутка! — Шутка в том, что ты меня простил? Блядь, ахуенная шутка, ты прям юморист года,— и опускает дверную ручку, а дверь открыта. — Я…— и громкий хлопок дверью, заставляющий Антона вздрогнуть. Ромка уже его не слышит, а поэтому блондин совсем тихо добавляет, — Тебя люблю, Рома… Хотя-бы сейчас он может сказать это, не побоявшись. *** Ромка ненавидит дождь, но сейчас ему кажется, что он смывает с него весь этот позор. Позор года. Он, блядь, опозорился перед Антоном, поверив этой ебаной шутке? Конечно, да. "Блядь. Лучше бы я не приходил" Роман всё ещё думает, что лучше бы его там не оказалось. Не потому, что ему обидно, нет. Ему просто кажется, что его там никто не любит. Не то, что не любит, а кипит ненавистью по отношению к нему. И Рома не заслужил уважения. Не заслужил потому, что… а хуй его знает, почему. Он сам так решил. Сам решил, что он козёл опущения в чистом виде. А зайдя в подворотню, через которую шёл, он думает, что ему тут и место. Что сегодня можно тут даже переночевать. И похуй, что тут лежали какие-то бомжи. Рома от них не отличается ничем, кроме внешности. Рома такой же грязный, только душевно. Рома такой же опущенный, во многих смыслах этого слова. Рома такой же тупой, и такой же объект для насмешки. И Рома устал делать вид, что он агрессор. Он самая настоящая жертва, чьё лицо прилипло к маске агрессора. Но маска рано или поздно отсохнет, даже если слиплась с кожей воедино. Это же маска. И садясь в уголок этой подворотни, едва спасаясь от дождя, Роман вздыхает. Холодно, а ещё желудок ноет по еде. У Антона тоже желудок ноет, и Рома это знает. И поэтому Рома решает, что раз у Антона так, то у него должно быть точно также. Кусает губы, всхлипывая. Слёзы снова замыливают видимость. И, кажется, штаны слегка намокли, ведь земля не сухая после ливня. Но рядом шатен видит осколок от разбитой бутылки. Острый, блестящий. Наверное, это самое время, да? Да. Бьётся сердце то-ли от отдышки, то-ли от волнения. Это уже не так важно, потому что пальцы грязный осколок уже перебирают, а глаза — осматривают. И задирая рукав олимпийки, Пятифанов вытирает слёзы, чтобы лучше разглядеть место, куда можно попасть. И нажимая острым осколком точно на кожу да посильнее, правая рука скользит в сторону. Боль пронзает сильная, и она изо всех сил старается заглушить и утешить ноющее сердечко. Кровь течёт по руке, но Ромке на это плевать. Потому что Ромке всегда на себя плевать. И выводя второй порез, Пятифанов представляет на секунду, что всё хорошо. Что сейчас Антон его обнимет, ляжет рядом в постель и скажет, как сильно любит. Мечты-мечты. *** — Откуда эти, сука, цветы, а?— басом и рыком раздаётся хрипло по комнате. Антон дрожит, сглатывая. Слеза течёт по щеке, потому что Антон всё ещё боится отца. И зачем устраивать в четыре утра ссоры — неизвестно. В груди колит, когда отец берёт цветы и ломает. Ломает, сжимая в руках и вырывая лепестки. Это было одно из самых дорогих вещей. Антону это было дороже, чем родителям — бутылка водки. И глаза уже не пытаются смаргивать слезинки, а те текут по лицу, капая с края подбородка на футболку. Футболку мятую, тёмно-синюю, которая всегда будет напоминать Антону о тридцатом январе, когда Пятифанов подарил ему эту вещь, потому что забыл подарить в день рождения. — Нахуй нам это в доме не надо,— пьяно тянет мужчина, отбрасывая остатки цветов в сторону. Больно. Больно, словно во время самой мучительной смерти. А потом боль пронзает не только то, что где-то сидит внутри, но и щёку. Ладонь бьёт хлёстко, заставляя мальчика зажмуриться. — Что? Тебе не нравится?— и ещё один удар. Только уже кулаком. И прямо в нос. Видимо, сегодня школу снова придётся пропустить. Кате легче защитить брата, чем навсегда потерять его и отдать в детский дом, потому что родителей легко могут лишить родительских прав. Но сейчас Катя крепко спит. И она, кажется, явно не услышит тихого хныканья, если её не разбудит ор Бориса. — Лучше бы таскал пятёрки, а не ебучие цветы! Крепкая хватка на затылке заставляет едва лишь пискнуть и зажмуриться снова. Отец бросает сыночка на пол, пока тот кашляет от нехватки кислорода. Слёзы и сопли не позволяют достаточно вдохнуть. А потом папочка забивает сыночка ногами. Выбивает из него болезненные, тихие стоны. Петрова тошнит уже от всего этого, и приступы рвотных позывов есть даже в такие моменты. Но он держится до того, пока отец не уйдёт набрасываться на мать. И только в такие моменты он может закрыть дверь в туалет и спокойно очищать организм. Неизвестно, от чего, правда, потому что ест крайне мало. Но, может, ему кажется, что он полон гнили. Полон гнили внутри. И он отчаянно ждёт, когда эта гниль выйдет чёрными сгустками. А ещё он в очередной раз проводит лезвием по запястьям, хоть тело итак болит от новых синяков. Ещё ему кажется, что у него сломано ребро. Но, может, просто кажется. *** Четыре утра — Рома такое раннее время не любит, но ему бы не особо хотелось, чтобы люди видели его спящим в подворотне. А поэтому приходится вставать без будильника, и зевать, мучаясь от боли в теле. Хотя, эта боль ничем не отличается после его снов на кровати. Она такая же жёсткая, как эта земля. — Паца-ан,— слышится сзади охрипшим голосом, — Живой? Ромка потирает глаза костяшками пальцев, выпрямляясь. Поворачивает голову в сторону. Ничего необычного. Он видит перед собой самого обычного бомжа с заросшей, слегка седой бородой, в драной, грязной одежде, и морщинами на лице. Впрочем, Ромка бы усмехнулся, подумав, что это он в будущем. — Живой, дядь,— кивает спокойно Пятифанов. — Тоже на улице спишь? — Из дома выгнали,— чешет затылок сонно. На улице ещё не до конца рассвело, и спать всё ещё хочется, — Пришлось поспать тут. — А чё, больше негде?— мужчина укладывается на спину с хрипом. И непонятно, выпивший он или нет. — Мог бы в гараже переночевать, но идти долго. А на улице вчера ливень ебашил. Не люблю дожди, понимаешь, дядь? — Понимаю, сам такой-же,— незнакомец что-то ищет около себя, а Роман хмурится, пытаясь сквозь пелену сонную разглядеть место, где рука морщинистая копошится. А потом видит, как бомж протягивает ему бутылку пива. Зелёную, стеклянную, и почти полную. — Будешь? А Ромка не против. Ромка, кажется, уже начинает к этому привыкать, даже за такой малый срок, как несколько часов. — Давай,— и тянет руку, забирая с кивком бутылку. Подносит к губам, потому что не ебёт, кто эту бутылку обсасывал до этого. Выпивает слегка, а потом морщится да кривится, — Фу, бля,— и протягивает обратно, — Как ты эту гадость пьёшь, дядь? — Чё, не вкусное?— забирая, хрипло смеётся. — Горькое пизда. — А я уже привык,— и забирая бутылку, сам отпивает. Ну, ему уж точно не впервой. И Пятифанову кажется, что лучше начать собираться. Быть бомжом в мечтах у него нет, и он в следующий раз лучше будет спать в гараже с пауками. *** — Ебануться, сосны гнутся,— выругивается громко Илья, осматривая друга, — Чё с тобой случилось, братан? Чего такой помятый? — Завались, Илюх,— фыркает, закатывая глаза и садясь рядом на диванчик, — Сколько время? — Пол шестого, а чё? — Ебать я долго шёл,— усмехается собственным словам, оглядывая пришедших, — А где этот еблан? — А он тебе чё, жизненно необходим, на? Эта крыса сегодня решила в школу не пойти. — Так мы же тоже не идём. — Ну, нам можно, а ему — нет. И толпа давно знакомых друзей смеётся, потому что Бабурина никто не выкидывает из компании лишь потому, что объект насмешек должен быть везде. — Пацаны, смотрите, чё нашёл,— начинает Артём с улыбкой азартной, — Охуеете. — Не тяни, блядь. И все реально охуевают, когда на стол попадает пакетик с травой. Необычной травой. Роман округляет глаза, вглядываясь. Бегает глазами по пакетика, проверяя, настоящий ли. — Это чё, шмаль, бля?— даже с лёгким возмущением произносит Пятифанов, поднимая глаза на Артёма. А тот лишь с ухмылкой, даже какой-то гордостью тянет: — Самая настоящая. — Чува-ак…— шатен откидывается на спинку дивана, выдыхая, пока все переводят взгляд на его персону. Рома против любой наркоты, за исключением сигарет и алкоголя. И Рома знает, как больно видеть близких в подобном состоянии, потому что общение с двоюродным братом у него изначально не задалось. И Ромка даже к нему на могилу не ходит, потому что наркоманов не уважает и не уважал никогда, — Ты слишком сильно загнул… ну… это же пиздец. — Ром, это просто трава. — Это всё ещё наркота, братан. — Это не меф,— усмехается Артём, поднимая взгляд в потолок, — Сигареты — это тоже наркота. — Она отличается от этой,— упорно доказывает, что не стоит, хотя знает, что его не послушают. Кто он такой, чтобы его слушать? — Я просто курну пару раз и… — И потом не отвыкнешь. Артём носом воротит, закатывая глаза и гортанно вздыхая. — Нудный ты стал, братан. Года два назад ты бы согласился. — Года два назад мне было четырнадцать лет,— внизу живота вяжется узел тугой, потому что число «четырнадцать» ни с кем так сильно не ассоциируется, как с самым красивым мальчиком на этом свете. — В то время ты был не таким занудой,— старшеклассник достаёт бумажку из кармана, — Не переживай, я не подсяду. — Слово даёшь? — Даю слово. Я же не наркоман какой-нибудь. "Надеюсь, что и не станешь им" — думается Пятифанову, пока его глаза следят за тем, как товарищ делает самокрутку из травы и бумажки. *** — Антон…— Екатерина отпивает немного кофе из кружки, — Ты в порядке? — Тело болит,— невозмутимо отвечает Петров, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — А так, всё в порядке. — Борис тебя бил утром? — Было дело,— кивает, — В четыре утра. — Гнида,— фыркает Смирнова, отводя взгляд. Она ненавидит своих дядю и тётю. И никогда она не назовёт их родителями просто из-за того, что эти алкаши взяли её под опеку, — Я бы его…— и не успевает договорить, как её взгляд заостряется на запястьях мальчика, — Антош,— она медленно отставляет кружку в сторону, — Что с твоими руками? — А что с ними? — Бинты выглядят совсем свежими, будто ты их буквально час назад замотал,— щурится, вглядываясь в лицо брата, — Ты что, до сих пор это делаешь? — Нет, Кать. Те бинты просто…— тянет последнюю букву, стараясь придумать отмазку на ходу, — Они устарели, их стало неприятно носить. И я поменял их. — Искренне надеюсь, что это именно так,— сглатывает ком в горле, потому что страх по поводу брата всегда брал верх и доминировал над остальными чувствами, — Ладно, мне уже пора собираться. Если вдруг кто-то из родителей будет тебя трогать, то лучше убегай и погуляй по улице до того момента, пока я не приду со школы, ладно? — Да, я тебя понял. *** — Готова?— первый встречный, то бишь, клиент, ухмыляется. Гладит мягкую щёчку девушки, облизывая губы. — Да,— Катя кивает, вздыхая. На душе будто килограмм стальных цепей висит. — Отлично. Говоришь, с тобой можно делать всё, что угодно? — В таком случае плати восемьсот. — Я тебя понял, малышка,— и грубо валит на кровать, раздвигая ноги. Кате не впервой, и она реагирует спокойно, хоть и неожиданно это до жути. А может наоборот — ожидаемо. Смирнова хотела бы утонуть в любви, но вместо этого приходится отдавать себя. И это происходит в блядское утро, когда у Кати уже начались уроки. И когда парень вынимает член, с полной готовностью войти, то эмоции берут верх. Теперь Катя не имитирует оргазм и удовольствие, а плачет по настоящему. Слёзы капают на простыни, а губы, крашенные в пастельно-красный, слегка дрожат. — Эй,— парень заглядывает в зелёные глаза, — Всё в порядке? Я делаю что-то не так? — Я… нет, я… всё в порядке,— он вытирает слёзы, стараясь не сталкиваться взглядами. — Я вижу, что нет,— незнакомец настойчив, что заставляет Смирнову вздрогнуть, — Почему ты плачешь?— он слезает с девушки, и теперь она не чувствует его вес на себе. Но вес на сердце остался. — Я устала,— вздыхает, стараясь сдерживать слёзы. — В плане? — Я не хочу этим заниматься, но мне приходится. — Приходится быть шлюшкой? — Да. Родители почти не работают, а еду на что-то покупать надо, понимаешь?— она ищет поддержку, но поверхностно знает, что не получит её. Потому что никогда не получала, — Да и мне мерзко этим заниматься. Я даже не по парням вовсе. — Ты чё, лесбуха? — Я люблю свою подругу,— пожимает плечами, поджимая губы; она правда не надеется на тёплые слова или типа того. Просто выговориться нужно. И в комнате виснет тишина, заставляющая сердца бешено колотиться. — Возьми,— парень протягивает три купюры — пятьсот, двести и сто рублей. Восемьсот. — Что? — Возьми эти деньги. Мне ничего от тебя не нужно. — Ты не будешь меня принуждать? — Почему я должен делать то, что тебе мерзко?— он хмурит брови, и снова тычет купюры, — Бери, малая, мне не жалко. А Катя недоверчиво глядит в глаза напротив, и тянет медленно руку, дабы взять деньги. Но вскрикивает, когда парень снова валится сверху на неё, прижимая ладони к кровати. — Ты чё, реально думала, что я тебя так просто отпущу?— смеётся слегка, всем весом наваливаясь на девушку, — Нет, шлюшка, раз мы начали — то надо и закончить. И вновь блондинка видит, как незнакомец вынимает член, от вида которого она хочет скривиться. Она в очередной раз убеждается, что в мире добрых людей не бывает. *** Ромка не думает, что его будут снова рады там видеть. Рады видеть на пороге и в дверном проёме. Но ноги ведут туда снова и снова. А может, он просто неправильно понял? Может, не стоит держать обиду? Хотя, блядь, обиды и не было. Никогда. И он сжимает в руках жёлтые пионы. На этот раз жёлтые, потому что надо экспериментировать. Мало-ли, какие там цветы любит Антон. — Малой, впусти пожалуйста,— говорит в домофон снова и снова. И его впускают, как и требовалось изначально. Эхом шаги по подъезду раздаются, а снизу живота снова вяжется неприятный узел. В этот раз Ромка ушёл после четвёртого урока, а не пятого. Ему лучше пораньше порадовать Антошу. Это же Антоша, и его грех не порадовать. И когда костяшки пальцев вновь стучат по двери, то Роман выдыхает в предвкушении, ожидая, как снова будет извиняться перед Антоном. Снова извиняться и снова быть посланным нахуй. Он ведь этого заслужил. — Рома, ты меня уже задолбал,— на ходу говорит Антон, открывая дверь, — У меня родители спят дома, идиот. — Извини,— насупив брови, протягивает младшему цветы. — За что ты извиняешься? По моему, после вчерашнего должен был извиняться я. — Малой, не начинай. Извини меня. — Рома, твою мать,— вздыхает гортанно, принимая подарок; осматривает пионы. Вкусно пахнут, — У меня сейчас, если честно, нет настроения с тобой общаться. — Почему? — Я тебя ненавижу. — Я знаю,— усмехается, — К чему это сейчас? — Чтобы ты не забывал. Антон бы хотел прямо сейчас умолять о прощении на коленях, потому что знает, что Роме больно. Но гордость, которой Петров когда-то научился лично от Ромы, и чью маску перенял, не даёт этого сделать. — Блядь, малой, скажи нормально. Как я могу сделать так, чтобы ты меня искренне простил? — Рома, сука, у меня нет сейчас желания видеть тебя,— твердит в ответ, сверля взглядом. — А у меня нет сестры шаболды, и что я теперь сделаю?— автоматом срывается с губ, а блондин сглатывает. Антону снова надавили на больное. Снова и снова. Хотя, это даже заслуженно. Он ведь тоже не лучше. — М,— поджимает губы, кивая. Ненависть кипит, словно чайник на плите, и в этот момент хочется заорать, — Везёт тебе,— недолго думая, Антон ломает цветы, вырывая лепестки. Прям как отец сегодня утром. Бросает всё, что осталось от цветов, в подъезд, смотря в виноватые, но ошарашенные глаза напротив. И, в конечном счёте, хлопает дверью. Ровно также, как и Пятифанов хлопанул ею вчера. А Ромка опускается медленно на корточки, взявшись за голову. И ему снова думается, что он испортил всё.