спасибо, малой.

Жуткая боль в теле заставляет скривиться и зажмуриться. Голова раскалывается, словно стекло, и виски пульсируют, будто башка сейчас и вовсе взорвётся. Антон лишь фрагментами помнит, что было вчера, а ещё чувствует, что в горле пересохло, будто он месяц не пил. Голос охрип, но услышав голоса на кухне, Петров старается как можно громче протянуть: — Ка-ать! И откидывается головой обратно на подушку, потому что та ощущается, словно тяжелее тонны металла. Любые звуки давят на мозг, разжигая и раннюю боль, но младший слышит шаги в сторону своей комнаты. Дверь издаёт протяжный, мерзкий звук. И он также отчаян, как желание Петрова сдохнуть от нынешнего состояния. — Антош?— Смирнова глядит на брата, делая шаг вперёд, — Ты проснулся? — Нет, блядь, умер,— жалостно, тихо тянет Петров, на бок переворачиваясь и глаза прикрывая. — Малой, ты реально уже кроме матов других слов не знаешь?— Пятифанов складывает руки на груди, а Антон округляет глаза, когда видит его в дверном проёме. — Тебя ещё тут не хватало. — Я к тебе чуть-ли не на коленях приползаю,— вздыхает, — А ты всё ещё меня ненавидишь, Антон. Смирнова хмурится, оборачиваясь на Ромку. Смотрит на него и выгибает брови; — С каких пор ты стал его называть по имени? — С тех пор, как влюбился. На самом деле, влюбился Ромка ещё давно. — Ясно,— закатывает глаза, — Как ты себя чувствуешь? — Я?— Петров приоткрывает очи, — Хуёво. Пить хочу. — Я сейчас воды принесу!— Пятифанов срывается с места, уже собираясь бежать на кухню, но возвращается, — Или тебе чая? — Ой, строит из себя такого жёсткого, а сам, как пёс, бегает,— усмехается Смирнова, приподнимая уголки губ. Смотрит во влюбленные, серые глаза. Понимает, что Роман втюрился по уши. — Мне воды,— не дав Пятифанову ответить, вздыхает Антон. — Ага! Сейчас принесу,— и снова убегает, даже не ответив Кате. Он словно забыл о её словах, как только услышал бархатный голос младшего. — Ну вон, видишь, как любит,— кивает на ушедшего Ромку, обернувшись на брата. — А я его — нет. — Ты мне сам говорил, что любишь его. — Ну ладно, может и люблю,— отмахивается рукой, — Но мне вообще какая разница, бегает он за мной или нет? — Тебе, вроде как, Бяша должен был рассказать. — О чём? — О подоконнике и его героическом спасении,— клонит к важному, складывая руки на груди. Она даже представить не может, какая бы была реакция у Петрова, если бы Игорь не успел. — Я не хочу об этом говорить. — Больно? Антон сдерживает паузу, а потом вздыхает. Прикрывает глаза, потому что даже думать об этом не хочет. — Да. Очень. Девушка понимающе кивает. Она понимает, каково это — любить и ненавидеть одновременно. Она на Аню смотреть не может после её слов, но мечтает зарыться носом в её мягкие волосы, вдохнув запах абрикосового шампуня. — Малой,— довольный Рома заходит в комнату, — Ваше блюдо,— протягивает стакан холодной воды младшему. Антон едва приподнимается на локтях, сдерживая смущённую улыбку. Хоть сейчас и не до улыбки. — Спасибо,— совсем тихо, потому что хриплый голос едва позволяет ронять слова в нормальной интонации. Петров берёт поднесённый почти к носу стакан, да слегка отпивает. Это был словно глоток свежего воздуха. Приятно ощущать, как совсем сухое горло намокает от воды. Особенно при жажде. Жаль, что от глотка воды жажда пить уходит, а жажда любви — нет. Как и смешанное с влечением отвращение. — Так, а теперь о важном,— Катя выдыхает, пытаясь успокоиться; вспоминает вчерашний ночной разговор. — Что ты тут делаешь?— блондинка хмурится, сводя брови к переносице. — Я малого до дома дотаскивал,— Ромка запыхавшийся, только вышедший из комнаты младшего, — Он, блядь, объёбанный! У Кати треск в ушах от шока. Она смотрит с недоверием. — Что? Чем? — Я хуй знает, но судя по поведению и красному носу — нюхал что-то. Екатерина слегка прокашливается, шмыгая носом. Садится на край кровати, заставляя брата напрячься. — Скажи, ты помнишь, что было вчера? Петров хмурит брови, чувствуя покалывание в области рёбер. Сглатывает, потому что лишь моментами вспоминает вчерашнее. Он особо и не помнит, мельком только. — Не помню почти,— Антон прикусывает внутреннюю сторону щеки; в душе пусто, а ещё слегка подташнивает после вчерашнего, — Но вчера мне было очень… хорошо? Катя отводит взгляд. Последнее слово повторяется в ушах, пока она пытается переварить всё сказанное младшим братом. "Лишь бы не подсел" — Ты что-то принимал? Скажи всё, что помнишь. Антон хмурится, потому что помнит, что точно принимал. Помнит, что именно принимал. Даже помнит, с кем принимал, но вот остальное — нихуя. — Принимал. Роман вспоминает всё, что было вчера. Вспоминает до мельчайших подробностей то, что было, когда он принёс Антона домой. — Ро-ом, дай воды,— Петров вздыхает, прикрывая глаза. Он ворочится на кровати, потому что уснуть сложно. Вокруг звёзды и тело расслаблено так, будто он лежит не на твёрдой, как сталь, постели, а облачке. И жаль, что Рома видит не счастливого впервые мальчика, а до безобразия расширенные зрачки, мешки под глазами и душу, которая пытается занюхать боль порошком. Если бы не боль — Антон бы не согласился даже посмотреть на наркотики. — Держи,— парень ставит стакан на тумбочку, — Ты нормально себя чувствуешь? — Ахуенно,— расплывается в улыбке, — Я тебя так люблю. Пятифанову бы хотелось верить. Очень хотелось бы верить. Но он опускает голову, всхлипывая, потому что понимает, что Антон не в состоянии мыслить адекватно. — Ром, поцелуй меня,— Петров вытягивает руки, кажется даже забывая, что ранее хотел пить, — Пожалуйста. И Ромка, слегка опускаясь, совсем нежно касается чужих губ своими, потому что знает, что Антон этого завтра даже не вспомнит. Целует совсем аккуратно, не проникая языком внутрь. Чувствует, как руки гладкие обвивают собою его шею, и нервно сглатывает, краснея. Он ещё никогда не был так взволнован во время поцелуя. И пот дорожкой стекает по лбу старшего, пока ему становится жарко, а ещё сердце ускоряет темп и краснеет почти всё лицо, а не только переносица и щёки. — Ты у меня самое дорогое, что есть,— отрываясь от мягких губ, Ромка говорит дрожащим голосом, — Не принимай ничего больше, ладно?— и едва сдерживает слёзы, потому что больно видеть Петрова таким. — Не буду,— блондин убирает руки с чужой шеи, — Всё, иди. И Антон отворачивается, натягивая одеяло и закрывая глаза. Рома кивает, поджимая губы. — Да, принимал,— Петров вздыхает, прикусывая губу. — Ты помнишь, что ты принимал? — Экстази обнюхался. И допрос не кончается, потому что Кате и Роме необходимо знать, кто накачал Антона этой дрянью. Потому что такой невинный цветочек не мог собственными руками найти где-то порошок. И как только Смирнова решает вновь заговорить, Роман её перебивает: — Как много ты вынюхал? — Это разве важно?— Антон вскидывает рукой, глядя в потолок. А ещё он на мгновение обещает себе поговорить с Ромкой по поводу подоконника. — Да. Я просто не понимаю, как ты меня мог до ебени матери кучу раз перепутать то с Бяшей, то с Илюхой, то, блядь, с Тёмой! И Петров в ту же секунду вспоминает имя того, с кем нюхал. — Рома, закройся,— Катя угрожающе глядит на одноклассника, который закатывает глаза, — Антон, кто тебе давал наркоту? — Артём,— вздыхает, — Вроде так его зовут… Ромка округляет глаза, опуская их в пол. Глядит на плинтус, пока грудь вздымается в бешенстве. — Авроров? — Не знаю его фамилии. — Блядь…— Пятифанов уверен, что это именно он. Именно этот ебучий наркоша, — Тот самый? Ты его раньше видел? — Он с вами в гараже сидел. Вроде, из твоей компании. И гнев наполняет серые глаза, а кулаки сжимаются сами по себе. Тёма уважение главаря потерял, а теперь потерял ещё и авторитет. — Я убью эту мразь,— Роман нервничает, сжимая челюсти. — Успокойся,— шикает Катя, — Потом разберёшься с ним, а пока следи за Антоном. — А ты? — А я к подругам,— незаметно подмигивает Пятифану, потому что это часть второго плана, за который шатен заплатил деньги. Она оставил их наедине. Это важно, — Вернусь поздно. — Точно к ним? — Точно. Всё, не скучайте, я пошла. И Катя уходит, оставляя парней наедине. *** Ромка обвивает чужую талию, совсем нежно придерживая младшего. Помогает ему подняться с кровати, потому что Антон сам этого сделать, так то, и не сможет. — Вот так,— утешительно, с поддержкой произносит Пятифанов, — Молодец. Тебе помочь дойти до кухни? Не упадёшь? — Не упаду,— фыркает Антон. Всем видом хочет показать, как ему отвратительно общество Ромки, хотя, по факту, по телу разливается тепло от ласковых прикосновений. И он старается резво встать с кровати, но ноги подкашиваются, отчего старшему приходится вновь его словить. — Бля-ядь,— кратко тянет Ромка, —, Малой, ну ты аккуратнее будь,— и поднимает изнеможенное тело на руки, пока Петров слабо, словно шутливо бьёт его ладонью по груди. — Отцепись,— а сам слегка утыкается щекой в чужую грудную клетку. — Не отцеплюсь,— и перебирает ногами, раздавая звуки спокойных шагов по длинновязому коридору. — Да иди ты,— устало хмурится, уже не сопротивляясь. Не слышит ответа, но зато, прижимаясь к груди парня сильнее, слышит учащённое биение сердца, — Ром,— поднимает взгляд, — Ты взволнован? — Я всегда взволнован, когда мы контактируем. — Почему? — Я тебя очень сильно люблю. Петров чувствует, как снизу живота завязывается приятный узел. Он вздыхает. — Не говори мне такого,— почти скулит, даже не глядя на Романа. — Почему? Я говорю правду. — Я могу не сдержаться, когда ты такое говоришь. — Зачем себя сдерживать? Ты меня тоже любишь, и мы могли бы построить отношения,— Ромка всё ещё хочет верить в то, что его слова — чистая правда. Хотя, он помнит причину, которую высказал ему Петров вчера на этот счёт. — Я боюсь ошибиться снова. А ещё у нас ничего не выйдет, пока я не перестану тебя ненавидеть,— и ему легче уткнуться в чужую грудь снова, чем взглянуть в глаза. — Ключевое слово «пока»,— Пятифанов слегка наклоняется, останавливаясь у стула. Он аккуратно сажает младшего, на что тот сглатывает, пытаясь прийти в себя. — У меня ещё есть шанс? — Нет,— Антон всматривается в окно, в попытке отвлечься. — Ты всегда будешь меня ненавидеть, так? — Абсолютно верно, Пятифан. Рома поджимает губы, пока болью отдаёт где-то в сердце. Эти слова словно отнимают у него остатки кислорода. — Жаль,— вздыхает, — Очень жаль. — Только не скинься с окна, суицидник великий. Ромка замирает. Больше всего жизни он не хотел бы, чтобы Антон знал об этом чёртовом подоконнике. — Что ты сказал? — У тебя уши зажало или чё? — Антон, пожалуйста, не говори так со мной,— Роман от усталости поджимает губы. Едва сдерживает слёзы, которые наровят вырваться. — А то что?— Петрову больно это говорить, но он отчаянно натягивает насмешливую улыбку на лицо, — Пойдёшь и спрыгнешь с крыши? И первая слеза стекает по холодной щеке старшеклассника, когда сердце рвётся на части, но не перестает стучать при виде голубых глаз, хоть те и глядят с презрением. И Антон этой слезы не видит, продолжая: — Или пойдёшь и начнёшь вызывать рвоту, чтобы тебя пожалели?— и он хочет убить самого себя в этот момент, но ему кажется, что Рома заслужил, — Ну, конечно, лучше ведь начать убивать себя, а не смириться с тем, что тебя трахали друзья отца-алкаша. У Ромы разбивается сердце окончательно, хоть он всё ещё любит. Он всхлипывает, чувствуя, что руки начинают дрожать. Самый дорогой человек напомнил ему о самом жутком моменте в его жизни. Больно. И Антон, услышав всхлип, хмурится. — Эй,— он смотрит на Ромку, прячущего глаза, — Ты что, плачешь? — Нет,— Пятифанов заикается, пока голос заметно дрожит. Антон не сдерживается. Он больше не может смеяться над ним. Больше не может затрагивать те моменты, которые делают больно не только Роме, но и ему самому. — Прости,— тихо, опуская стыдливые глаза в пол, — Пожалуйста. Я не хотел тебя задеть. — Всё хорошо,— Ромке становится легче. Легче от пустых слов. И он вытирает слёзы, приподнимая уголки губ. От обычных извинений сердце собирается по частям. Роме хочется верить, что Антон извиняется искренне. — Не плачь,— Петрову физически больно смотреть на слёзы старшеклассника, — Я думаю, что ты… можешь меня даже обнять, если хочешь. Ромка сглатывает, потому что до безобразия хочет объятий. — Тебе не будет противно? — Можно я не буду отвечать? — Можно. — Обнимай,— и слегка раскрывает руки, приглашая старшего в объятия. И тот в них льнётся, очевидно потому что любит, и любит до безумия сильно. Антон тоже любит. Но он думает, что это временно. Он хочет думать, что это временно. Сначала Ромка утыкается носом в его плечо, а потом поднимает глаза, пока их лица находятся в лишь нескольких сантиметрах. Он смотрит в глаза Антона напротив, переводя взгляд на губы и сглатывая. И они понимают друг-друга без слов, сомкая уста и сливаясь в нежном поцелуе. Отношениям не быть, но они могут выразить свои чувства хотя бы сейчас. Даже если от этого выражения не будет желанных последствий. Ромка аккуратно скользит своим языком по чужому, заставляя Антона слегка вздрогнуть и замычать. И остался лишь кусочек на ниточки до того, как Антон вступит в отношения. Он не хочет, чтобы этот кусочек оторвался, а поэтому разрывает поцелуй. — Ром, у нас ничего не будет. — Я знаю,— отчаянно говорит, сглатывая ком в горле, — Просто хочу твоей любви в действиях. Хотя бы сейчас. — Ты достаточно получил. — Возможно, ты прав,— и кивает, отстраняясь. Очевидно, он не хочет доставлять проблем Антону. А проблема Антона — сам Рома. — Ты, блядь, и вправду, как псина. Прибегаешь на четвереньках и потакаешь всему. За что ты меня так любишь? — За то, что ты есть. И молчание наполняет собою комнату. Лишь тиканье часов и два стучащих в унисон сердца. *** Ромка хмыкает, когда заходит в гараж. А там и Бяшу видит, здороваясь с ним и улыбаясь. Но под глазами мешки, потому что он не спал вчера толком. Час с закрытыми глазами и нервами, шалящими в кровавых жилах — это даже не сон. — Привет, братан,— Роман усаживается на диван, вздыхая и откидываясь на спинку. — Привет,— улыбается, — Чё, как дела? — Нормально,— пожимает плечами, — Антона люблю пиздец. — Ну ты заебал, на,— Будаев усмехается; раз Ромка так говорит с ходу, то значит, что произошло что-то интересное, — Узнал, кто его накачал? — Тёма. — Да ну нахуй,— Бяша округляет глаза, слегка привстав с дивана, — Тёмыч? — Да. Я убью этого пидораса. — Я с тобой, бля,— у Бяши отчаянно чешутся кулаки, и ему бы хотелось оторваться по полной, — Давай позвоним ему и договоримся встретиться? Так проще будет. — Идея хорошая. Звони. — Позвоню, как домой ко мне придём,— Бяша чешет затылок, пытаясь надумать ещё один важный вопрос, а после сглатывает, выдывая шипящее, — Как с Тохычем? — Целовались. Тишина. Будаев прибывает в шоке, потому что думает, что планы Кати, видимо, сработали. — Да ну нахуй,— усмехается истерично, — Шутишь? — Не шучу. Мы с ним в губы целовались, а потом он сказал, что отношений мне не видать,— закатывает глаза, вздыхая и поджимая губы. Даже не смотря на кучу заявлений младшего о том, как тот ненавидит Ромку, и что никогда его не простит, Пятифанов отчаянно верит в обратное. И Роман, кажется, давно бы сам начал верить в невозможность их с малым любви, но чувства берут верх и каждый раз ноги приводят к одному и тому же подъезду. — Я, пожалуй, схожу к малому. — С чего так, на? — Хочу снова увидеть его. — До сих пор непривычно видеть тебя таким втюренным,— смеётся, но даже умиляется картине влюблённого Пятифанова. Хоть, и вправду, с непривычки иногда удивляется некоторым его фразам. — Мне и самому ещё привыкать надо. *** — Где болит?— Пятифанов гладит плоский живот, помогая Петрову расслабиться. У обоих сердце чуть-ли не разбивает вдребезги грудную клетку, но Антон выражает полное безразличие, а Роман, словно покорный пёс, потакает желаниям возлюбленного. Хоть и видит в голубых глазах неприкрытую ничем насмешку. Хоть и ненастоящую, но насмешку. — Мышцы ног болят,— пожимает плечами. Едва лишь не мурчит от поглаживаний собственного живота, — И на локте синяк. Я вчера падал где-то? — Разок ударился о стол. — Пиздец,— выдыхает, прикрывая глаза. А в глазах Ромки чуть-ли не сердечки. И плевать, что он ещё не скоро вступит в эти желанные отношения, а может — не вступит в их вовсе. Он просто довольствуется тому, что у него есть возможность проявить ласку, копившуюся с каждой секундой и мыслью об Антоне и его мягких волосах, сочетаемых с голубыми глазами. А голубые глаза сочетаются с мешками под ними. А мешки — с насмешливой улыбкой. И всё это так прекрасно, что Ромка бы отдал всё, чтобы глядеть на это вечность. Антон вздрагивает, когда слышит, как в дверном замке проворачивается ключ. И он точно знает, что это не Катя. — Блядь,— приподнимается резко на локтях, отчего боль пронзает тело с особой скоростью. — Родители? — Да! Прячься. — Куда нахуй? — За дверь,— Петров встаёт с кровати, уже игнорируя дрожащие коленки и руки. Толкает непонимающего ни черта Ромку к двери, открывая её и прикрывая высокорослую фигуру. Почему-то Антон уверен, что снова получит новую порцию синяков и крови на лице. Но не уверен, что Ромка не ринется на помощь, потому что тот всегда говорил, что когда-нибудь убьёт Бориса. И когда в комнату заходит отец, то Антон едва держится на ногах. Итак больно, ещё и страх, словно цепями, скрывает. Петров пятится назад, почти не спотыкаясь о собственные ноги. — О-о,— пьяно смеётся Борис, — А чё ты не в школе, пиздюк? — Мне было плохо,— честно признаётся, упираясь тазом в край стола. Хоть и знает, что отец не поверит, что отцу будет изумрудно похуй, но всё равно говорит правду. — Не ври мне, сука,— выражение лица Бориса сменяется; гнев наполняет глаза мужчины, когда тот подходит ближе к сыну. Хлопок. Антон падает на пол, жмурясь от боли. Губа теперь разбита. Возможно, целоваться будет больно, но разве Петров ещё раз позволит себя целовать? Однозначно, это не так важно. Кулак Бориса впечатался идеально, а потому на губе выступает кровь, капающая юшкой на пол. Антон ведь не уверен, что Рома не ринется в бой. И его неуверенность в этом была абсолютно верна, ведь через несколько секунд он уже видел, как Пятифанов с особой жестокостью ударяет по лицу упавшего на пол, пьяного отца Петрова. Кулак старшеклассника вздымается, а глаза горят злостью. Горят так сильно, словно вот-вот начнут отражать красный свет. И кровь растекается по полу, по лицу Бориса, когда Роман без остановки бьёт кулаком по пропитому насквозь ебальнику. Пятифанов не получает от этого удовольствие, нет. Ни в коем случае. Он просто хочет, чтобы эта мразь заплатила за все свои страшные грехи. А страшный грех — это поднять руку на самое милое в мире существо. — Рома, прекрати!— раздаётся голос Антона, когда тот встаёт с пола и крупно вздрагивает, — Остановись!— и хоть тело отдаёт трепетом боли, а слёзы замыливают видимость, Петров силой оттаскивает Пятифанова назад, схватив того за плечи. — Я убью эту мразоту,— угрожающе рычит старшеклассник, — Просто дай мне это, блядь, сделать! И Антон, который решает воспользоваться чужими чувствами во благо, опускается к уху разъяренного парня. — Я рядом, слышишь?— голос хоть и дрожит, но заставляет Ромку тешиться, — Не делай этого ради меня, хорошо? Я тебя люблю. И хоть шатен знает, какова вероятность хорошего исхода после трёх последних слов, но всё равно успокаивается. Ведь слова — это тоже важно. Пятифанов смотрит сначала на пытающегося встать с пола мужчину, а потом и сам поднимается. — Быстрее одевайся, уходим к Бяше. И Петров кивает, впервые потакая желаниям шатена за последнее время. Антону больно тут находиться также, как и Роме больно находиться у себя. *** — Тебя ведь Виолеттой звать, так?— Катя кладёт голову на коленки, обхватывая их руками. — Даже имени моего не помнишь?— та девушка с вечеринки, поправляя светло-рыжие волосы, усмехается, — Меня Лена зовут. — Красивое имя,— Смирнова поджимает губы; она вспоминает прошлый опыт и, если честно, влюбляться больше не хочет. — Спасибо. И, кстати, в отличии от некоторых, я помню твою имя, Катюша. Блондинка слегка смеётся, приподнимая уголки губ. Пожалуй, ей даже начинает нравится это. Нравится общаться с этой девушкой, потому что её поражает не только симпатичная внешность рыжеволосой девицы с каре, но ещё подача в разговоре. Лену хотелось слушать вечность. — Сколько у тебя было девушек, Лен? — За всю жизнь?— увидев кивок, Елена вздыхает, — Ты третья. — А ты вторая. — Откуда такой опыт в этом, если у тебя его, по идее, должно быть так мало? — Лесбиянское порно на кассетах никто не отменял,— Смирнова вспоминает женские тела, которые видела на тех картинах, и едва заметно вздрагивает, — Я, в основном, сплю с парнями. — Ты, типа, би? — Я, типа, давалка лесбуха, которая терпеть не может члены. Интонация Кати черствеет, становится твёрже, заставляя рыжую слегка заёрзать. — Если не любишь их, то почему трахаешься? — Они дают за это деньги. Но я планирую перестать это делать, если у меня хватит мозгов,— и Катя действительно надеется, что у неё хватит мозгов, дабы придумывать новые планы и начать зарабатывать другим способом. — Я тебе сочувствую…— Лена опускает глаза, — Извини, если надавила на больное. — Ничего страшного. Ты же не знала,— Екатерина кладёт руку на тонкое плечо любовницы, — А у тебя в жизни как? — Брат недавно на наркотики подсел,— Лена прикусывает нижнюю губу, — Сначала трава, потом экстази… обнюхался на той вечеринке даже. — Какой? — На которой мы с тобой переспали. И до Кати только в этот момент доходит. *** Антон удовлетворённо выдыхает, когда чувствует, что спина и конечности расслабляются над простынями. — Ты чего?— Ромка приподнимает уголки губ, глядя на прикрывающего глаза мальчика. — Мягкая,— вздыхает, — Я на такой ещё не лежал. — Конечно мягкая, на,— Будаев заходит в комнату, держа в руке две кружки чая, — Я, до сих пор, когда ложусь — ахуеваю! Антон мягко посмеивается, слегка приподнимаясь на локтях. В сон клонит, а губа всё ещё обжигается примесью боли после удара. — Пей,— Игорь протягивает младшему чай, — Полезно, с лимончиком. — Спасибо. — Бяш, это мой хлеб! Не соблазняй его,— с ноткой сарказма возмущается Роман, и, чуть ли не вскакивая, расправляет плечи. — Ну всё, не ревнуй, на. Я не гей. — А как же Илья? — Чё?…— бурят округляет пару тёмных глаз, отчего Пятифанов прыскает в кулак; наверное, шутить над тем, что Бяша и Илья гармонично смотрятся вместе — это не так смешно, но разве где-то был на это запрет? — А вы что, с Ильёй встречаетесь?— едва лишь не роняя из рук кружку, Антон переводит взгляд на Игоря, который всё ещё возмущён. — Нет! Твой Ромка пиздит, как дышит, на. — Да с хуя-ли мой?… — А с хуя-ли, мой, что-ли? — Ну ты же его друг. — А ты его будущий парень,— и Будаев на этом настаивает, заливая обоих парней краской, — Когда вы уже начнёте встречаться? — Бяш, не лезь, это не твоё дело,— Роман откидывается назад. Он бы не хотел сейчас разозлить Антона, а Игорь именно этим и занимается, хоть и неосознанно. — Извини,— бурят подносит кружку горячего напитка к губам, — Не хотел задеть, на,— и отпивает немного, обжигая язык. А у Петрова скорее обжигается губа. И не только от удара, а от фантомного ощущения на них чужих уст. Тот поцелуй обжёг, но разлил тепло по грудной клетке. И Антон не может ничего более, кроме как разрываться между двумя противоречивыми чувствами. — Так это,— Игорь чешет затылок, — Ты ведь принимал вчера, да? И Антон медленно кивает, сглатывая. — Я надеюсь, тебе не хочется снова вернутся в это состояние? Петров задумывается, протянув едкую паузу. Прикусывает губу, а потом тихо отвечает: — Хочется. Тогда было лучше. И Ромка медленно опускает глаза в пол, потому что не верит собственным ушам. Именно этого он и боялся. — Не смей,— почти рычит Пятифан, — Малой, я буду тебя от этого ограждать, пока ты не отвыкнешь. — Осадок всё равно останется. — Не останется, если я за тобой буду тщательно следить. И Бяша, понимая, что в это разговор лезть не стоит, лишь размеренными движениями перебирает ноги, выходя из комнаты. Он займётся своими делами, хоть и до одури интересно, к чему приведет разговор парней. — Рома, ты мне не отец. Хватит меня контролировать. — Я делаю это ради тебя,— Роман отчаянно пытается доказать обратное. Он наркоманов не любит, но для Антона делает исключение, — У тебя есть выбор, есть право делать то, что ты хочешь, но только если это что-то нормальное. — Тебе похуй,— Петров знает, что это не так, но хочет доказать это самому себе, — Не надо делать вид, что ты переживаешь. — Я, блядь, переживаю,— и Ромке думается, что без него из Антона выйдет чёрти что, потому что наркотики — это страшно, — Прошу, давай хотя-бы возобновим дружбу. И молчание, что кажется, словно длиться целую вечность, летает где-то в воздухе. Тишина могла продлиться минуту, две, а может и все двадцать, но Роме обязательно нужен ответ, и он готов тут просидеть хоть лет сто. — Можно,— Антон перебирает пальцы, да ставит условия, — Но я тебя всё равно не прощу. — Хорошо,— кивает, шмыгая носом, — Теперь мы друзья? — Да,— младший отвечает твёрдо и уверенно, что удивительно. — Хотя-бы так. И, как говорил Петров, осадок остаётся. Фраз больше не следует, но в голове каждый остаётся при своём. Рома думает, что Антона надо беречь. Антон думает, что это не его дело.