спасибо, малой.

— Вы чё-то хотели?— Артём суёт руки в карман, переводя взгляд то на Бяшу, то на Ромку. Он бы хотел сейчас снова накуриться или нанюхаться, ибо такое ощущение, будто прямо сейчас его затрясёт. — Хотели,— у Пятифанова злость кипит в кровавых жилах, и его друзьям известно, как выглядят серые глаза, когда кулаки их владельца желают окраситься в красный, — Хотели тебя нахуярить. — Что? — Что слышал,— хлопок костяшек о челюсть — тушка начинающего наркомана падает на ледяную траву, — За то, что ты малолетку на порошок подсаживаешь, могут и за решётку отправить,— повышает голос, потому что зол. Потому что ему плевать на насмешки со стороны Петрова, и он любит его до сих пор. — Вот именно, на,— Будаев усмехается, ногой пиная Авророва. Тот слегка скручивается, потому что та попала в область печени; больно, — Если ты, нахуй, долбишься чем-то — это не повод трогать бедного пацана. — Он сам попросил,— голос хрипит от боли, а глаза — жмуряться, — Я не виноват… — Он?— Ромка не верит, да и не хочет верить, — Он и наркотики — несовместимо. Я уверен, ты сам его накачал. В глазах Пятифанова, Петров — это ангел. Самый настоящий, спустившийся с небес, чистый и светлый. Просто разбитый и убитый жестокостью жизни. Поэтому Ромка винит во всём её, а может даже и себя. — Но он правда сам хотел! — Доказательств нет,— шмыгает носом, глядя по сторонам. И глядит по сторонам непросто так, потому что нож в кармане он таскает лишь для особых случаев. И это именно тот самый. Лезвие блеснуло в полутьме подворотни, а Ромка опустился на корточки перед бывшим другом. А ещё бывшим авторитетом некоторых людей. Глаза Артёма раскрываются, а сам он пытается отползти назад. Страх перед ножами не даёт ему даже встать. Не даёт ему даже нормально двинуться. — Ну, чё такой трус?— вертит нож-бабочку в руке Рома, — А когда нюхал — таким смелым был!— и смеётся, но совсем не по доброму. — Это точно,— тянет Бяша. — Убери, блядь, ёбнутый,— дрожащим голосом лепечет Тёма, пока губы начинают дрожать. Страх, что его перережут прямо здесь и сейчас, а тело выкинут в реку, присутствует. — Ссышь?— усмехается, — Ну конечно ссышь. У таких, как ты, смелости вообще никогда не бывает. Уёбок. Сдавленный крик. Хриплота. Из руки Авророва сочится кровь, капая на землю, а нож резко вынимается из шкуры. Тоже окровавленный. — Надеюсь, после этого тебе не хватит смелости накачать кого-то ещё,— Пятифанов встаёт с корточек, прикусывая внутреннюю сторону щеки и пряча нож в карман. Он удовлетворён и рад. Это не садизм. Это просто злость. *** — Антон, наркотики — это плохо, а зависить от них — это ещё хуже, помнишь? — Ебаться за деньги тоже плохо,— Петров и сам не вдумывает, что говорит. Бросает первое, что на ум приходит. А Смирнова вздыхает, слегка касаясь щеки младшего. Он уже не такой тёплый, а в глазах нет живности. Его кожа, словно к ней прикладывали лёд, холодна также, как и он сам. — Не разговаривай со мной так. — Я просто устал. — Я тоже, Антон,— блондинка в изнеможении вздыхает. Петрова мучает моральное истощение. Он словно умрёт прямо сейчас, а вспоминая Рому — ему становится ещё хуже. Дверь скрипит, а в комнату почти вваливаются две фигуры старшеклассников. — Короче, наебашили этого пидора,— облизывает губы совсем довольный Рома. Нож в кармане пачкает одежду, но ему уж без разницы. — Он там от боли, как шавка скулил, на,— слегка посмеивается Будаев, растягивая улыбку во все тридцать зубов. — Ну, молодцы, что сказать,— Смирнова закатывает глаза, откидываясь назад, — Вот только этот,— указывает на Антона, — Меня слушать не хочет. — Значит выйдите, я сам поговорю,— шатен пожимает плечами, потому что уверен, что найдёт общий язык. Хоть за всё это время не нашёл. Катя кивает, вздыхая и поднимаясь. Она за Бяшей выходит неуверенно, потому что думает, что Пятифанову этот ледяной, как пещера, подросток, не под силу. Потому что Рома и сам подросток. — Ну, рассказывай,— парень садится на кровать, хмыкая, — Что случилось? Почему ты старшую сестру не слушаешься? — Отъебись. И этот ответ является лучшим, что мог бы услышать Рома, а потому старшеклассник усмехается тихо. — Антош,— эта форма имени заставляет сердце Петрова затрепетать, — Давай поговорим, как взрослые люди, м? — Не буду,— едва старается прикрыть дрожь в голосе. Ещё чуток и он не сдержится. Не сдержится и примкнёт к губам напротив, хоть поцелуй и обожжёт, словно кипяток. — Не будешь или не хочешь? — И то, и другое,— прикрывает глаза, потому что хочет спать. Спать и представлять, как прижимается к груди, а потом и сам же кривится от боли в области сердца; её виною именно эти фантазия являются. И Ромка старается испытать удачу, пододвигаясь ближе. Хоть он и поголовный неудачник. Обхватывая тонкие, перебинтованные запястья своими ладонями, прижимается лицом к плечу чужому. Роме так спокойнее. Роме так лучше. — Ты что делаешь? — Люблю тебя,— едва слышно произносит, зная, что через час будет стыдно. — В твоём случае, это болезнь. — В моём случае, это значит, что я ещё не сгнил. Антон хмурит брови, всё также сонными глазами смотря в одну точку. — А разве может быть иначе? — Да. Я же мразь. — Брось,— усмехается, но не весело, — Ты не мразь. — Тогда почему ты не можешь простить меня? — В этом уже моя вина. И молчание ест изнутри. Рома не может молчать, вспоминая, зачем он сюда пришёл. — Не употребляй больше, ладно? — Постараюсь,— Антон тянет раздражённый вздох, потому что контроль выводит его из себя, — Но ничего не обещаю. Это моё дело, не твоё уж точно. — Так и есть. Но я переживаю. — Я за тебя тоже переживаю. — Раз переживаешь — зачем насмехаешься?— и желание зарыться носом глубже в ткань свежей футболки усиливается, когда Пятифанов непозволительно ласково гладит пальцем светлую кожу младшего. — Мне надо утвердиться, что ненависть и жалость по отношению к тебе выигрывает. — Но почему именно она, а не любовь? — Мне так проще. Любовь — это сложно. — Зато в разы проще, чем не взаимная любовь. — У нас всё взаимно, просто я не хочу. И Ромке думается, что он ужасен настолько, что его не то, что не любят, его не хотят любить. — Почему именно когда я принял это, ты стал отвергать? — Видимо, так надо,— пожимает плечами, — Лично я сейчас хочу спать. — Нам с Бяшей ещё вас до дома провожать, малой. И не слыша ответа, Роман пользуется моментом, чмокая семиклассника в нос. — Уйди,— ворчит тихо, хмурясь, — Дай поспать. — Ты милый, когда злишься. — Я не злюсь, это просто желание уснуть,— мысленно добавляет "и не проснуться", потому что боль в теле играет свою роль. Главную роль. *** На самом деле, Рома не ищет Антону повод в нём разочароваться. Но блядь, иногда так хочется прижать его к стене и зацеловать всё тело. Зацеловать и показать, что тот принадлежит ему. Но Рома так не делает, потому что Антон — не его. Не его вещь, не его собственность. И Рома сам удивляется, как со своей ебанутостью способен это осознавать. — Почти дошли,— Бяша идёт почти вприпрыжку, указывая Кате то туда пальцем, то туда, говоря, что там или как это красиво. Бурят не ищет поводов для разговора — они сами находятся. А Петров в это время еле как плетётся, перебирая дрожащие, от тяжести, ноги. Он бы упал прям тут и заснул, хотя бы во сне позабыв о той боли и ломке по вчерашнему состоянию. — Малой,— Пятифанов сводит брови к переносице, внимательно наблюдая за другом, — Ты в порядке? — Я спать хочу, отъебись,— и трёт глаза костяшками пальцев, чуть ли на ходу не засыпая. — Учись спать во время ходьбы, Тохыч,— бросает Будаев, слегка смеясь, — Ещё немного осталось, уже скоро дойдем. И они доходят. Жаль не до свои целей. И Роме больнее всего попрощаться, не ощутив тёплых объятий, как ранее. Но в глубине и на поверхности души понимает, что сам виноват. Что надо было слушать друга, а не отвергать. *** Пятница радует, потому что Рома её обожает. В этот день у него осознание, что следующие двое суток — это выходные, а ещё уроков мало. Всего-то пять, и Ромка уйдёт после третьего, потому что сам так хочет. А может и не уйдёт, потому что будет ждать Антона, дабы того до подъезда провести. И взглянув на время, старший видит двадцать минут до окончания первого. — Курить?— спрашивает Будаев, замечая взгляд товарища на часах. — Да,— встаёт со стула, руки согревая в карманах штанов. — Я вас отпускал?— Евгений Афанасьевич поправляет очки, сверля учеников глазами. Им разрешения не нужно, а потому Бяша бросает краткое: — Естественно. Ну и хлопок двери сопровождается угрозами учителя о жалобе директору и об отчислении. Роме это неважно. Он мысленно учителей не материт, когда слышит подобное, потому что провоцирует их рты на такие слова сам. Антон научил его винить себя по справедливости. — Заебал, да? — Кто? — Евгений этот ебучий. — Ну, конечно заебал,— вынимает пачку из карманов, где около шести сигарет осталось. И Ромка нервный был — выкурил половину сначала за вечер, а потом за ночь. — Слышь, братан,— Игорь толкает товарища в плечо, обращая его внимание на себя, — А ты бы не хотел водки ёбнуть на днях? — Бяш, ты…— делает паузу, — Совсем ебанутый? — Да чё такого то, на? — У меня проблем хуева гора, а ты мне это так говоришь, будто я алкаш какой-то,— и желание сплюнуть появляется, но на пол плевать нельзя; хотя, кого это интересовало? Рома же плюнул в чужую душу — так на пол тоже сможет, — Иди нахуй вместе со своей водкой. — Ну я же не Тохыча тебе напоить предложил,— Будаев отводит взгляд в сторону, а потому не замечает, как грудь Пятифанова начинает вздыматься в бешеном дыхании. — Ещё раз такую хуйню скажешь — я тебе ебало сломаю прям в ту же секунду, понял? И Игорь сторониться. Не находит своего друга слабым, а потому поджимает губы. — Понял, на. И открывая дверь школьного туалета, Ромке уже давно привычная атмосфера колит сердце, а запах сырости ударяет в нос. Он опирается локтями о подоконник, потому что сначала не слышит звуков из дальней кабинки. Дальней, но находящейся до безобразия близко. И хмурясь, он слышит звуки, словно что-то падает в воду, а потом и тихий кашель. "Блядство" — Слышишь?— шёпотом, едва слышно, да глядя на друга. — Слышу…— кивает, — Это чё, на… малой, что-ли? — Нет, блядь, бомж Аракаша,— Рома раздражается, огрызаясь тихо и выдыхая, — Конечно малой! — Пиздец, блядь,— проводя рукой по волосам чёрным, Будаев мотает головой, словно не веря; вроде как, Тоха это делать перестал. И, видимо, старшеклассники ошиблись. И взяв кончик фильтра в рот, Роман чиркает колёсиком еле живой зажигалки, пережившей войны и захваты Польши. И она мигает последней искрой, а после — перестает зажигаться вовсе. — Сука,— шипит, отбрасывая вещь в сторону, — Спички есть? — Обижаешь,— коробок показался в тонких пальцев, но как только спичка загорелась, то дверь кабинки открылась. Ромка затягивается, но глаза опускает в пол. Он не хочет видеть Антона таким разбитым. Рома, в принципе, на до беспомощности разбитых людей смотреть не может, а поэтому хочет забыть, что означает слово «зеркало». Антон хочет уйти. Вытирает тыльной стороной ладони губы, сглатывая. — Стоять, на,— Игорь выдыхает дым, — Мы тебя так просто не отпустим. Мы всё слышали, между прочим! — Завались,— Ромке просто не нравится тон, — Малой, ходь сюды. И Петров идёт. Медленно, неуверенно. Его уже второй раз застают за этим, а оттого тошно. — Ты обещал, что не будешь. — Я не помню, чтобы я такое обещал. И Роман вздыхает, кусая губы. Он ведь помнит это, словно самый реалистичный сон в жизни. — У меня урок, что вам от меня надо?— разводит руками, глядя то на одного, то на другого. — Курить будешь?— Бяша протягивает сигарету младшему, за что получает хлопок по ладони. — Убрал,— почти рычит Рома, — Я тебе сейчас её в жопу засуну. — Чё, прям туда, на?… — Заткнись, блядь,— шикает, переводя взгляд на Петрова. Хоть и стыдно, да непонятно, за что, — Я тебя после школы до дома проведу. — С хуя-ли? — С того-ли, малой,— Ромка подносит край сигареты к губам, хоть курить желание отпадает, — Мало-ли, что с тобой случится. — А что со мной может случиться? — Много чего. Я же… — Я поссать, на,— Будаев отходит к кабинке, прерывая весь разговор. — Пошёл нахуй, Бяша, блядь!— Рома не вывозит, повышая тон, потому что сейчас был отличный момент сказать что-нибудь красивое и что-нибудь о любви. И снова быть посланным, зато красиво. И когда дверь кабинки закрывается под смешок Игоря, Пятифан переводит взгляд в томные глаза напротив. Недолго думая, мнётся, но поддаётся, целуя. Смотря на эти губы, он не может удержаться. — Рома, мы с тобой это уже обсуждали,— Петров даже будто не удивлён. Даже будто и не против. — Я помню,— будучи готовым зареветь, Пятифанов вздыхает, — Ну я люблю тебя. — Я тебя тоже, и что дальше? — Ну бля-я…— скатываясь по стене, прячет голову, — Всё, иди. — Ты в порядке? — Дай я поплакаю чуть-чуть,— и машет рукой в сторону выхода, не поднимая глаз, — Иди. — Блин,— поджимает губы Антон, скользнув глазами по полу, — Ладно,— и уходит, делая вид, будто ему изумрудно поебать. На самом деле, он зависим, а потому не заметит, как дома обрисует ещё три листа портретами, а потом будет с болью и удовлетворением смотреть на них. С удовлетворением, потому что красиво, и потому что это Рома. А с болью, потому что душа рвётся на части. *** — Сегодня в школе я тебя особо не увидел,— задумчиво тянет Ромка, придерживая рюкзак на плече, — Ты меня избегаешь? — Да,— честно, хоть и не сладко, — А что? — Да ничего,— пинает камень едва заметно, метнув взгляд в сторону каких-то многоэтажек; они выглядят счастливее, чем он, хоть и обшарпанные, — Просто… хотелось-бы видеть тебя почаще. — Ты заебал меня со своей любовью. — Разве? — Да. — Извини,— вздыхает, — Просто я люблю тебя очень сильно… это уже какая-то одержимость. — На одержимость не похоже. Ты же не убиваешь всех, кто рядом со мной стоит. — Ну да, и то верно,— поджимает губы, кивая. Он готов согласиться со всем, что скажет Антон. И старший наблюдает за тем, как светлые волосы раскидываются по воздуху, пока слабый ветер бьёт в лицо. — Почему шапку не носишь? — Тебя это разве ебёт? — Более чем, малой,— Пятифанов сплёвывает куда-то в сторону по привычке. — Это мерзко. — Мерзко то, что я за тебя переживаю? — Мерзко то, что ты плюёшься на улице. Роман опускает взгляд. Ему тут же становится стыдно. Иногда он боится собственного поведения, потому что если его пристыдит Антон даже за самые обычные вещи, то Пятифанов спорить не будет. Потому, что любовь превратила его в покорного пса. — Извини,— шмыгает носом Ромка, — Я больше так не буду, честно,— говорит, словно ребёнок, разбивший дорогую кружку, пока играл в мяч. — Лучше так и не делай. И перестань вести себя, как гопник. — Я уже теряю эту привычку! — С чего-бы? — Ну, типа… эм…— тянет гласные, потому что не знает, что ответить. Потому что нечего ответить. — Понятно. В общем, надеюсь, ты меня понял. — Да, я тебя понял,— кивает активно, словно нетерпеливо, — Но драться я, возможно, не перестану. — По поводу этого, я ещё с тобой поговорю,— и в этот момент Ромка действительно чувствует себя ребёнком, которого ругает мама, — Это опасно, понимаешь? — А ты переживаешь? — Да,— Ромка на эти слова усмехается, потому что вспоминает, как когда-то отрицал тот факт, что переживает за младшего, — Когда-нибудь ты можешь не рассчитать силу, или же, наоборот, умереть. В таком случае, либо тебя не станет, либо ты сядешь. Антону больно думать и о том, и о другом. Он едва сдерживает слёзы при мыслях, как приходит к Ромке на могилу, или как считает каждый день до его выхода из колонии. Он знает, что любит. Знает, что ненавидит также сильно. И оба чувства растут в геометрической прогрессии. Когда-то ему придётся осознать, какое сильнее, и ему кажется, что ненависть возьмёт верх. Потому что обида. Потому что боль, от которой он рыдал ночами в подушку. Рома тоже рыдал. Тоже не мало. Тоже хотел в чужие объятия. Но, в отличии от Антона, он винит себя. — Спасибо, малой. Молчание в длину пяти секунд глушится машиной, проезжающей мимо. — За что? — Ты научил меня оценивать свои поступки справедливо. — В каком смысле? Говори прямо. — Теперь я знаю, когда нужно винить себя, а когда я не виноват. — А,— тянет букву младший, тут же поджимая губы, — Ну… в таком случае… пожалуйста? — Можно тебя обнять? — Рома, давай без розовых соплей. Откуда столько, ебать, нежности? — Откуда столько, ебать, матов?— стебётся, хотя, на самом деле, готов слушать матерные слова, слетающие с языка Антона, вечность. — От тебя научился. — Мой ответ абсолютно такой же. Петров хмурится. Наверное, ему тоже стоит оказать несколько благодарностей. — Тебе, кстати, тоже спасибо. — За что же?— усмехается, потому что думает, что ничего хорошего не сделал. — Благодаря тебе я умею посылать людей нахуй. — Хочешь сказать, я сделал из тряпки человека? — Я был тряпкой?— Антон думает, что да. Он был тряпкой. — Вот именно, что нет. — Научись врать. — Научись любить себя,— и мысленно хочет засмеяться в голос, потому что и сам любить себя не умеет. Наверное, они пообщались бы ещё, но вдали видно подъезд. За несколько фраз оба не заметили, что уже подошли. Роме думается, что он хочет снова обнять и поцеловать. Антону думается, что губы и руки Ромы — обожгут. — Ну…— чешет затылок Пятифан, — До завтра? — Завтра суббота. — Вот именно! И я обязательно приду к тебе. — Бля, ладно,— пожимает плечами, ведь нет смысла спорить, — До завтра,— машет рукой, не касаясь. Ромка уже собирается развернуться, как слышит болезненный стон сзади. — Блядь,— Петров сгибается пополам, жмурясь. — Э, малой,— подходит ближе, — Ты в норме? — Нет, не в норме!— прижимает собственную ладонь к рёбрам, — Голова резко заболела и… писк в ушах был. — Тебе, видимо, пизда приехала… не, я тебя так просто не оставлю,— обвивает рукою спину младшего, — Я тебя до двери провожать, блядь, буду. — Рома, иди,— почти шипит, — Я сам дойду. — Ты там сдохнешь по пути, так что, нет. И в подъезд они заходят вместе, потому что Рома оставить его просто так не может. Потому что Рома считает, что после своих поступков, обязан заботиться. *** Тиканье часов и шаги вокруг — они успокаивают и клонят в сон. Но голова раскалывается, а потому спать будет нелегко. И Антон хочет сейчас умереть, потому что такого хуёвого состояния он не ощущал давно. — Антон, твою мать,— огрызается Катя, протягивая стакан холодной воды, — Сначала ломка, теперь голова! А дальше что? Эпилепсия? — Хочу сдохнуть,— скулит в ответ Антон, ворочась в кровати, — Убери свою воду… — Я это слышу уже тридцать девять раз за день,— закатывает глаза Катя, — Даже если ты сдохнешь, я всё равно напою тебя. — Не общайся так с ним,— Роман заходит в комнату, пока в руках красуются две таблетки; обезболивающее, — Малой, выпей это. И Антон выпивает, наверное потому, что его попросил Рома. Ненависть кипит в жилах, и Петрова это, на самом деле, бесит. Бесит собственная любовь, бесит Рома, бесят все. — Я спать,— прикрывая глаза, Антон переворачивается на бок, спиной к сестре и другу. И, наконец-то, когда желание поспать берёт верх, погружается в сон. *** — Я тебя люблю,— целует в губы, едва ли не опускаясь ниже, — Жизни без тебя не вижу, Антон. — Я тебя тоже,— будто в бреду шепчет, пока взгляд прилипает то к манящим губам, то к серым глазам. — Точно? Не врешь? — С чего это я могу врать? — Ну, ты ведь меня ненавидишь,— усмехается, — Когда-то я тебя тоже ненавидел. — Когда-то — это когда? — В первые дни,— и ещё один поцелуй оставляет, но уже на щеке, — Теперь думаю, что умру без тебя. — Не умрёшь, Рома,— у Петрова колотится сердце, пока колени дрожат на пару с руками. — Умру,— утыкается носом в плечо, — Нет смысла отрицать это. *** Антон открывает глаза, ощущая неприятную тяжесть в животе, словно там бабочки порхают. Такие сны снились ему не раз, но, обводя пустую, сумрачную комнату взглядом, ему кажется, что он хотел бы оказаться там снова. "Сука" Шея ноет, и мышцы ног отдают болью, а вставая на пол, и вовсе почти трясутся. Время на часах — два часа ночи. В прочем, лунный свет, проникающий лучами в окно, даёт сразу понять, что уже давно не день. "Ахуенно я поспал" И бредя на кухню, Петров хочет упасть прямо тут от безумной жажды. В горле сохнет — больно сглатывать. А ещё жарко до одури, потому что Антон вспотел. То-ли от того сна, то-ли от слишком тёплого одеяла. В этом плане приходится гадать, ведь, в отличии от душности, боль абсолютна ясна — постель твёрдая, как камень, и утром младший всегда чувствует тягостное покалывание в теле на пару с затёкшими конечностями. Хуёво. И, выпивая стакан ледяной воды залпом, Петров выдыхает облегчённо. Осталось лишь выйти на балкон и подышать в открытое окно. А может и сброситься нахуй. Заходя за порог, мальчик пугается, потому что не ожидал, что балкон уже кем-то занят. Но эту фигуру он узнает среди всех тысячных. — Рома, блядь,— взявшись по привычке за сердце от испуга, прикрывает глаза Антон, — Что ты тут делаешь? — Курю,— невозмутимо пожимает плечами, выпрямляясь, — А ты? — А мне жарко. Я, вообще-то, думал, что ты ушёл. — Не-ет,— усмехается Ромка, выдыхая дым сквозь острые зубы, — Пока тебе лучше не станет — я никуда не уйду! — Не уйдёт он,— фыркает, проходя вперёд и садясь рядом, — Мне уже лучше. — Вот и славно. Но, на улице темно, так что сегодня я переночую у вас. — На балконе спать будешь, понял? — Что-ж ты меня так ненавидишь?— с едва заметным сарказмом отвечает, проводя рукой по волосам. — Ты хочешь ответ услышать? — Не хочу,— слышал уже, — Ну, зато мне завтра не придётся идти, я уже тут. — Экономишь время? — А то,— улыбается, задерживая взгляд на лице семиклассника. В области груди наполняется всё больше жара, и снова хочется сказать, как сильна его любовь к этим худым запястьям, светлым волосам и голубым глазам. Он не помнит, в какой момент перестал стесняться чувств. Возможно, этому его тоже Антон научил? А может, вина всему — Бяша. Впрочем, это неважно, потому что Ромка не ищет виновных, скидывая всё на себя. — Я люблю тебя, Антон. — Пошёл нахуй. Ромка округляет глаза, смотря непонимающе. Но он никем не унижен, потому что унижается сам. — Всмысле «пошёл нахуй»? — В переносном, идиот. В прямом не надо. — Да я могу и в прямом,— играет бровями, саркастично сменяя взгляд на томный, да думая вывести ситуацию шуткой. — Не смей. — Ревнуешь, что-ли? Я ж не на чей-то, а на твой… — Иди ты, бля,— и хмурится, слушая, как Ромка заливается хохотом, пытаясь прикрыть рот ладонью, — Извращенец тупой. — Я умный. — А то, что ты извращенец, ты не отрицаешь? — Отрицаю,— повышает голос в ответ, — Конечно отрицаю! — Тогда где эти отрицания?— Антон вскидывает брови, вглядываясь в лицо Романа. Губы и глаза в точности такие же, как из сна. — Потерялись,— ёрзает на стуле, поднося край сигареты к губам, — Иди спи, а то, как овощ днём будешь. — Я не хочу спать. Я хочу пить. — А я хочу тебя поцеловать. — Целуй. И глядит округлёнными глазами на мальчика, который, в общем то, и не против. — Целуй. У нас всё равно ничего не получится. И сглатывая, Роман накрывает своими губами чужие, прикрывая глаза. Есть такое чувство, словно Антон делает ему одолжение, но ответ на поцелуй следует робко и медленно. Пятифанов отдаётся этому моменту полностью, обвивая своей рукой чужую талию. И хоть у них ничего не получится, хоть отношений ему явно не видать, он хочет целовать мягкие губы хотя-бы сейчас.