спасибо, малой.

Утро пробирается лучами в шторы. Обычно город грязный и серый — солнце, всё таки, освещает, хоть днём его и не видать. Попивая чай, каждый думал о своём; наверное, Ромины мысли ясны — едва волнистые волосы и чужие объятия, а ещё вчерашний поцелуй и тихое сопение. От Антона шёл приятный аромат, и Пятифанов просто не мог остановиться, а потому вдыхал запах яблочного шампуня снова и снова. У ног Антона извивался котёнок; Роме кажется, что этот пушистик и Петров чем-то похожи; например тем, что любят показывать клыки и кусаться, хотя на вид кажутся невинными. А старшеклассник бывалый, уже покусанный и отравленный, уже умытый собственными слезами от чужих слов. Антон поглаживал котёнка, чувствуя мягкую шерстку под пальцами. В области живота неприятно тянет от одного лишь взгляда на Ромку, а вспоминая то, как тот всхлипывал при упоминании той ночи и друзей отца, Петров и вовсе чувствует себя мразью. Но извиняться он не собирается, и это иронично. Он показал Роме, что такое совесть, и сам же её потерял. И Антон, вставая, поджимает губы, перебирая ногами к выходу. — Далеко?— Пятифанов поднимает взгляд, хоть и больно. — Отсюда не видно нахуй. — Нормально скажи. — В туалет я,— фыркает, не оборачиваясь, — Всё? Я свободен? Ромка опускает глаза снова, пока младший слегка хлопает дверью. Хлопок отдаёт пустотой и слабым эхом, которое слышит лишь Рома. Ему физически больно смотреть на то, как Антон выбирает ненависть. — Блядь, Кать,— потирает переносицу, — Я могу предложить ещё двести пятьдесят рублей, лишь бы сработало,— со вздохом, закончил он. Рома явно надеялся на лучшее, но вспоминая свои действия до этого всего, ненавидел себя всё сильнее, и отвращение к собственному отражению растёт в геометрической прогрессии. Хотя он понимал, что с Антоном, всё явно будет не легко. — Хорошо,— на выдохе проговорила Екатерина, — Я могу пообещать тебе, что план сработает завтра,— Смирнова всё же удивлялась такому Роме; терпеливому, изменчивамому в настроении. Она в очередной раз убедилась, что любовь творит с людьми чудеса. А ещё ломает людей. Ломает им психологические кости, заставляет окунуться в продолжительную депрессию, а потом и вовсе сунуть голову в петлю, не оставляя других вариантов. Точнее, не давая человеку понять, что они есть. И протянув однокласснице деньги, которые ранее бы Ромка потратил на пиво, парень надеется на какие-нибудь советы, а может и новые способы. А Катя просто хочет, чтобы всё было хорошо. С ней, с её братом. И она верит, что всё наладится, потому что в невозможное хочется верить больше всего. И вскоре, после этого разговора, Антон вернулся, повторным хлопком двери заставляя Рому вздрогнуть. От головы и до хвоста, Петров прошёлся ладонью по шерсти питомца. Котенок, мурлыкал, ласкался. Вызывал искреннюю улыбку. Жаль, Рома не сможет вызвать такую-же. Рома сможет лишь быть посланным нахуй. Быть посланным нахуй и стерпеть это. Потому, что никакая он не гроза района, а ссаная терпила. И он сам так решил. — Я, наверное, пойду,— делает последний глоток чая, не допив. Антон, глаз не поднимая, сквозь зубы цедит в ответ: — Ну и пиздуй. Эта агрессия была не за что. А точнее за то, что Рома просто существует. — Малой, хватит. — Ты, вроде, уходить собирался. Ромка отводит взгляд, поднимаясь на ноги. Уходит, оставляя за собой лишь запах дешёвых сигарет. На языке вертится привкус чая, и Пятифанов искренне надеется, что Антон не подсыпал ему туда мышиный яд. — Почему ты так себя ведёшь?— Катя скалыдывает руки на груди, уже не удивлённая. — Так надо. — Для чего так, блядь, надо? — Для того, чтобы он понял, что между нами нихуя не будет. И Катя в ответ молчит, ведь слов найти не может; ни одно из них не справится с новым характером брата. Антону с Ромой плохо, а без Ромы — ещё хуже. Наверное потому, что младший глуп и влюбчив, а может потому, что Рома слаб и легкомыслен. Хотя, одно другому не мешает. — Ты котёнку имя придумал, а?— сменяя тему, Катя отпивает немного из кружки. — Может, Элей? — Банальщина,— фыркает. — А как ещё её назвать? Десептикон, бля? Катя прыскает слегка, сдерживая смех. — Нет,— мотает головой, — Это уже слишком оригинально. *** Гараж холоден, в принципе, как и всё вокруг. Наверное, Ромка бы дрожал, но когда-то его сердце было таким же ледяным, а потому привык. — Вкусное,— взглянув на пиво, проговорил Будаев; да, он дрожать точно не будет, потому что алкоголь явно даёт телу жара, — Будешь, Ром? — Бяш, не пью,— фыркает в ответ Роман, — Пока у меня всё не наладится в жизни — ни капли в рот. — И ни сантиметра в жопу?— добавляет бурят, усмехнувшись на пару с Ильёй. — Завались, алкаш. — Ты себя на новый год вспомни, трезвенник. — Это было давно! — Ром, не гуди давай,— уже поддатый Цвета́ев, опускает глаза в пол; может потому, что не пил он уже около недель трёх, а может и потому, что просто развезло быстро. И Илья падает на плечо Бяши, прикрывая глаза и выдыхая. — Это чё тут,— Ромка исподлобья глядит на друзей, — Любовно-марковная история? — Да его просто уже распидорило,— Бяша улыбается, глядя на то, как товарищ, лежащий на его плече, томно прикрывает глаза, сглатывая, — Илюх, ты на мне уснуть собрался? — Естественно,— с сарказмом, пьяно протянул старшеклассник, — Ты только не уходи, у тебя плечо мягкое. — А ты тяжёлый пиздец. У меня плечо не затечёт, на? — Закрой рот, братан,— устраиваясь ещё более удобно, Цветаев вздыхает, прижимаясь ближе, — Дай поспать. — Ну-у…— тянет Роман, не давая Бяше ответить, — Я пойду, пожалуй,— и встаёт с дивана; всё-таки, будучи трезвым, не особо приятно смотреть на пьяные лица, — За сигаретами схожу. — Лучше к Тохе иди,— закатывая старую гормошку, отвечает Будаев, — Цветы ему купи. Нахуй тебе сигареты? — Ага, а потом этими цветами по ебалу отхвачу,— вспоминая то, как младший ломал те жёлтые пионы и выбрасывал в подъезд, Ромка не сможет не быть уверенным, что скоро получит пару пощёчин. Хотя, ему такой недоступный Антон даже больше начинает нравиться. — Бьёт — значит любит. — А если нахуй посылает — тоже любит? — Ну вот тут не знаю,— переводит взгляд на Илью, — Братан,— слегка потрясывает плечом, — Ты меня нахуй посылаешь? — Постоянно,— не открывая глаза, бормочет парень в ответ. Ещё один повод для Ромки пошутить насчёт того, что Цветаев и Бяша выглядят, как ёбаная сладкая парочка. — Ну вот, на. Значит любит, Ром! — Ты только что дал мне ещё один повод сказать, что вы встречаетесь. — Трахаемся. — Чё?— хмурит брови, выпадая. От Игоря такое можно услышать не впервой, но вот от пьяного Игоря это звучит, как признание. — Шучу, бля. Иди уже. — Ладно,— пожимает плечами недоверчиво. И уходит, наверное вновь оставляя после себя тот запах. А может, этот аромат чувствует лишь Антон, который сейчас где-то срывается и рисует новый портрет Пятифанов? Пожалуй, это прям как коты; тоже определяют своих людей по запаху. *** — Зайка,— нежно в трубку, с улыбкой проговаривает Екатерина, — Сегодня встретимся? Голос Лены заставляет потеряться, когда звучит на том конце провода: — Встретимся,— явно с улыбкой, — Может, выпьем ещё? — Если хочешь — могу нам что-нибудь взять,— и Катя на седьмом небе от счастья; правда, она не верила, что «девушка на ночь» станет ей ближе бывшей лучшей подруги, — Ты что пьёшь? — Коньяк люблю. На свой вкус можешь брать, главное вкусный. — Хорошо,— Катя кивает, непонятно, кому, — Дорогой? — Дорогой вкуснее, Катюш. И старшая тает, когда Авро́рова называет её так. *** Пятнадцать тридцать девять на часах; Ромка мнётся, грея руки в карманах, пока волосы развивает прохладный ветер. И рядом проспавшиеся Бяша с Ильёй крутятся, раздражая чем-то, а иногда смеша. Теперь у Пятифанова есть несколько вещей, для которых он специально трудится и пахает у дяди — сигареты, которые закурит от нервов в сотый раз, цветы, которыми получит по лицу, и очередная шоколадка, которую протянет в руки семиклассника, надеясь, что тот её съест вечером с чаем. А ещё для Кати зарабатывает, ведь с помощью самого себя, он в отношения не вступит. И он сам выпадает в полнейший ахуй, когда осознает, что ему впервые хочется серьёзных отношений, а мысли о том, что когда они вырастут, то буду с Антоном жить в одной квартире и спать в одной кровати, вовсе заставляют задуматься о петле и табуретке. Ну и, это образно сказано, конечно, но всё-же. — Оп, автобус, на,— шумно выпаливает Игорь, — Погнали, пацаны,— двинувшись с Цветаевым к краю, Бяша переводит взгляд на задумчивого Ромку, — Эй?— слегка щёлкает пальцами, — Ты чё, уши потерял? — Правильно «слух», Бяш. — Да похуй,— закатывает глаза, — Ты посмотри на него, он же в трансе! — Я не ебал трансгендеров,— выплывая из собственных мыслей в нужный момент, фыркает Пятифанов. — Я не об этом, бля,— Игорь отмахивается, а после меняется в лице, переводя вновь взгляд на старшего, — Так, стоп, если ты первым делом подумал именно об этом, то мне кажется, ты что-то скрываешь! — Бяш, ты ебанутый? — А теперь честно,— с саркастичной озадаченностью, медленно подходит вплотную. Делает напряжённую паузу, сверля серые, нихуя не понимающие глаза напротив. А потом и выпаливает резко: — Сколько трансов ты перетрахал? — Игорь, твою мать! И Цветаев заливается смехом, потому что то, с какой серьёзностью Бяша это проговорил, заставляет его выпасть. — Иди нахуй, хорошо?— Роман поджимает губы, подходя к автобусу, откуда люди уже выходят. — Извини, на,— идя за другом, Будаев слегка улыбается, — Я пошутил. — Не смешно. Наверное, Ромке сейчас не до этого, ведь пора вновь приготовиться к нагрузке. Он не думал, что ему придётся работать по четыре часа, а не по два, как обычно. И ему кажется, что когда-то он и вовсе начнет пахать сутками, дабы копить по полторы тысячи, а после тратить всё на любимого мальчика. Любимого мальчика, который заслуживает этого. *** — Ай какие молодцы,— улыбается Анатолий; три парня, стоящие в ряд, тоже лыбятся в ответ, потому что лишних денег им не помешает, — Так, это тебе,— мужчина протягивает четыреста рублей Будаеву, что с гордостью кладёт деньги в карман, — Этот тебе,— триста рублей Илье, который помог вымыть лишь две машины, — Ну и, это твои, Ромка,— и шестьсот настоящему трудоголику, который сегодня даже покурить отходил в два раза меньше. Пятифанов радуется тому, что сегодня у него есть шанс порадовать Антона. И он искренне надеется, что Петров примет букет и сладости. И, в конечном счёте, поблагодарив дядю Толю, старшеклассники выходят из помещения. Выходят под свежий воздух, слегка вспотевшие от работы. — Ты прям жару дал, Ромыч,— улыбается Игорь, — Раскупай весь цветочный магазин нахуй! — Мне надо ещё у Катьки новых способов выкупить,— Пятифанов в карманах снова руки держит, пальцами перебирая купюры; шмыгает носом, думая, что удача скажет ему «хуй тебе, Рома», — И цветы — дохлый номер… лучше что-нибудь другое. — Что, например?— Цветаев достает сигарету с зажигалкой, упуская тот момент, что Бяша потом снова докурит за ним, даже если тот против. — Котёнку корма купить надо, может чё-нибудь из шмоток ему подарить. Может, карандаши новые для рисования, а может и… — Ну чё ты всё «может да может»? Сейчас приедем и купишь всё, что тебе надо, на,— и Игорь глядит на Илью, который уже подносит огонёк к краю сигареты, — Делись, задохлик. — Сам ты, блядь, задохлик. Не буду я делиться. — Делись, Илюх, а то тебя этот узкоглазый во все щели выебет,— не упуская момента пошутить, Ромка приподнимает уголки губ, да получает слабый удар по плечу. — Пошёл нахуй,— фыркает, — А ты, делись! И Илья вздыхает, отдавая Будаеву последнюю да подожённую. *** Антон, на самом деле, привычек своих не потерял, надрываясь в туалете, потому что съел слишком много для своего организма и желудок требует очиститься. И он смотрит на своё тело, а там лишь кости, обтянутые бледной кожей. Не понимает младший, за что его Ромка любит. Ромка, всё таки, не собака, кости ему вряд-ли по нраву. Хотя вспоминая то, как Пятифанов с животной жестокостью бросается на противников, Петров сомневается, что тот не псина. Мысленно он зовёт Рому — лапочка. Поверхностно — мудаком. Мудаком, которого целует, а потом говорит, что отношений не будет. Потому что думает, что они ранят его сильнее, чем самое острое в мире лезвие. И тоскуя в одиночестве без Кати, уехавшей к Лене, Антону думается, что он прямо сейчас откинется от скукоты и назойливого тиканья часов. Но, услышав, как кто-то звонит в домофон, младший с места подрывается, и бежит к двери, будто там кто-то уж очень важный за ней. — Да? — Малой,— голос запыхавшийся, и даже через трубку Антон на мгновение ощутил ту давящую боль в чужой груди от нехватки кислорода, — Это я. Роме даже представляться не надо. Всё итак предельно ясно. И Антон вздыхает, потому что заебался. — Чего. Ты. Хочешь? — Открой. Мне. Дверь,— в той же манере отвечает, пока в пакете у него шуршат подарки. Подарки для любимого Антона. И семиклассник, не думая, открывает. Уставший наверное, или может просто потому, что ему скучно, а Ромка разбавит эту атмосферу. Разбавит и оставит новый шрам просто тем, что присутствовал в доме. Что улыбался, говорил, молчал, смеялся. Да что угодно, блядь, но Антону с ним хуёво, а без него ещё хуёвее. Но когда Петров окончательно открывает дверь, видит пакет и капли пота, скатывающиеся по лицу всё также запыхавшегося парня, то сглатывает, пытаясь сохранить спокойствие. — Этот тебе,— выдохнув, Пятифанов протягивает Антону пакет; в горле сохнет, в груди жмёт и болит, голова едва ли не кружится, а ещё едва лишь подташнивает от бега по ебучей лестнице. — И что это?— Антон не плюёт на состояние старшеклассника, а просто делает вид, что ему изумрудно поебать. На самом деле, не совсем так. Но кто это увидит за маской хладнокровия? — Посмотришь потом,— выпрямляясь, отвечает, — Впустишь? Петров закатывает глаза, потому что слышит это явно не в первый раз. — Впущу,— отходит от порога подальше, позволяя Ромке пройти. И тот разбувается, пока Антон идёт в комнату, ни слова не говоря. И не зовёт с собой, ведь Ромка знает, куда идти ему надо. А Пятифанов искренне надеется, что то, что он купил, обрадовало Антошу. И уже сидя в комнате, Петров сглатывает нервно, глядя на то, что в пакете. Слегка краснеет даже. — Ром, блядь…— достает карандаши, альбом и шоколадку, кладя их на стол, — Ты сколько на это денег потратил? — Да это хуйня, копейки стоит,— не смеет прикоснуться к светлым волосам и погладить, потому что Антон не разрешал. Но хотелось бы, на самом деле, — Тебе нравится? — Очень,— говорит уже искренне, потому что, всё-таки, Роман принёс не какие-то ссаные ромашки с вокзала, — Спасибо тебе. — Это тебе спасибо, малой. — За что? — Забей,— садится на кровать, откидываясь назад и кладя руки под голову. Слегка прикрывает глаза, пытаясь не провалиться в сон. А Антон, который словно читает мысли, бросает краткое: — Спать хочешь? — Если честно, да,— кивает, поджимая губы, — Но посплю уже у себя. — Опять в гараже?— не то, чтобы Антон переживает. Хотя нет, блядь, он переживает, и пиздец как сильно. — Ага. — Почему ты не спишь дома? Ромка вздрагивает, до сих пор дрожа от воспоминаний с той ночи. Мерзко, тошно, и шрам от осколка бутылки, которым он провёл поперёк запястья, останется навсегда. И привкус горькой Балтики девятки тоже на языке навсегда. И насмешка в глазах голубых, и смех с присвистом тех мужиков, и боль, разрывающая всё тело. — Я не хочу говорить. — Рома, скажи. — Ты прекрасно знаешь, не надо давить на меня,— казалось бы, вот-вот кровать из под тела дрожащего уйдёт, но Ромка старается держаться. — Я не зна… — Нет, знаешь. И ответ звучит до одурманивающих мурашек по спине твёрдо, пока Антон отводит взгляд. Осознание приходит ему чуть позже, но в этом момент он снова чувствует себя мразотой. Когда-то он специально надавил на это больное место, а сейчас и вовсе позабыл. Позабыл, потому что не хочет больше думать о том, что могли сделать с его Ромой Романом. — Извини,— неохотно бормочет под нос. — Ты не виноват, не за что извиняться. — Катя где?— тему Ромка умеет переводить, особенно так тупо и глупо, что даже не заметишь, как новый диалог начинается с совсем уж другой ноты. — К Лене ушла. — Чё за Лена? — Они трахаются, вроде как,— Антон таращиться в потолок, а Рома выпадает, — Сестра Артёма она,— и на этих словах Пятифанов в ещё больший ахуй попадает. — Ебать, того самого?— будто взбодрившись, приподнимается на локтях, — Пизде-е-ец… — Да, пиздец,— кивает, — Ну, а что поделать? Её выбор. — Это да. Ромка встаёт с кровати, подходя ближе. Наверное, ему стоило бы научиться сдерживать себя, но любое слово Антона его остановит, а пока он слегка опускается, касаясь чужих губ своими. — Может, хватит? — Ну я тебя люблю. — Я тебя тоже, и? Ромка не говорит ни слова, потому что на любое получит лишь ответ «между нами ничего не было, нет, и быть не может». — Извини, малой. — Извиняю. И семиклассник сам тянется к устам чужим, совсем на секунду касаясь их своими. — Ты чего?— Пятифанов хуеет с этого мелкого, честно. — Ничего. Заткнись. Пятифанов кивает, замолчав. — А теперь извинись,— словно хозяин псу команду отдает. — Извини,— кивает, даже не пытаясь противоречить; сам за собой не замечает, что вновь делает всё, что ему скажут, — А за что? — За то, что ты ебешь мне мозги.