спасибо, малой.

Раннее утро. Дети находятся в школе, на перемене, дожидаясь звонка, и бурно обсуждающие какую-то хуету старшеклассники ходят по коридорам, пока двое из учащихся разговаривали в углу; безлюдном углу, напоминающем одному из беседующих о том, как его тут почти довели до слёз. — Какой у тебя способ, на этот раз?— тяжко выдохнул Рома, — Я уже честно, не ебу, что мне делать. Вроде взаимно, а отвергает, как будто нихуя. Пятифанову становилось не легче, от чувства непонимания. Помогала лишь пачка сигарет и зажигалка. — В этот раз, выведи его на ревность,— твёрдо и решительно сказала Смирнова. Роман посмотрел на неё как на дуру, явно не нихуяшеньки не понимая; чего, блядь? — Каким местом? Это шутка или что, блядь?— парень, явно не ожидавший такого ответа от Кати, округлил глаза; его вся ситуация бесила до чёртиков. — Нет, это не шутка, представляешь?— выдохнула девушка, — Короче, тебе просто нужно вывести его на ревность. Я уверена, это сработает!— Катя, говорила это с гордостью. Будто бы она и вправду знала, что это сработает. Не то, чтобы она проверяла, конечно. — Ладно, я понял,— обдумывая весь диалог, Роман опускает взгляд, — Спасибо. Я уебываю, пока,— и Рома, не дожидающийся ответа, развернулся и ушел вдоль коридора, грея руки в карманах. "И как это, блядь, понимать?" *** — Нам может стоит поговорить?— и Рома неугомонный до рвотных рефлексов и закатывающихся глаз, — Почему ты не хочешь просто обсудить это со мной? — Потому, что я люблю тебя,— тихо, совсем под нос себе рычит Антон, — Мне тошно находится рядом с тобой. — Так ты любишь, или тебе тошно? Малой, определись. А малой не определится. Потому что Антон не хочет определяться. Знает, что слова «я тебя люблю» правдивее, а тошно ему от себя и извечного голода. — Я. Тебя. Ненавижу. И эти слова грязные, пропитанные правдивой ложью, но Ромке язык Антона всё равно чистым кажется, хоть и скверные слова роняет каждый раз. Хоть и лжёт. Не только ему, но и себе. — А я тебя люблю. — Разговор окончен,— больно, — И нахуй ты сбежал с уроков вообще? — Хотел к тебе. — Романтик, блядь,— и дверь закрывается прям перед носом, оставляя за собой лишь тишину и неслышимое эхо подъезда. А за столом Антон рисует теми самыми карандашами, в том самом альбоме. И видеть Рому больно, зато его портреты пополняются ещё парочкой таких-же, каждый день. Антон их, по правде говоря, уже и пересчитать не может. *** Идя к школе, мальчик просто надеется, что не потеряет сознание. Надеется, что сегодняшний день он проведёт спокойнее. Спокойнее, чем вчера. И если так не случится, он клянётся, что до следующего учебного года, на это здание даже не посмотрит. Зайдя внутрь, идёт в класс. Первый урок физкультура — хуйня, а поэтому Антон плюёт на все правила, выискивая глазами Сашу с Полиной. Возможно, они тоже будут не против прогулять этот никчёмный урок. — Привет, трупак,— Александр лыбится, как и ранее; а слыша эту новую кличку, Петров не возражает, ибо на правду не обижаются, — Ну чё, как дела твои? — Да вроде пойдёт,— не здороваясь, опирается плечом о стену; наверное, чтобы не упасть, — Вы как? — Этот идиот меня достал,— Морозова складывает руки на груди, явно раздражаясь, — Постоянно спрашивает, считаю ли я его брата страшным! — Да мне Сёма все уши объебал,— возмутившись, Бабурин-младший складывает руки на груди, — Ходит и ноет «страшный я или нет?»,— мда уж, ну дела, — Я уже скоро там повешусь с ним нахуй! — Я буду только рада. — Да иди ты,— закатывает глаза, раздражаясь на пару с Полиной, — А ты почему вчера снова в школу не ходил?— кивает на Антона, зависшего в своих мыслях. Зависшего конкретно, уже почти ничего не слышащего. Живот слегка скручивает от боли, ведь есть хочется, но Антон привык голодать и привык к таким болям. — Э-эй,— рыжеволосый щёлкает пальцами у чужого лица, — Ты норм, не? — Я?— сводит брови к переносице, кидая мимолётный взгляд на всё вокруг, — Я — да, в порядке. — Ну и хорошо. Так в школу почему не ходил?— и улыбка медленно расплывается по лицу Саши, — Отсыпался после бухалова, да? — Не пью, Сань,— смеётся слабо на пару с другом, — Вчера плохо было, вот и не пошёл. — Ну, ясно всё с тобой,— отмахивается Морозова, отводя взгляд. А Антон только сейчас вспоминает, зачем искал этих двоих. — А, хотел вам предложить,— слегка щурится, приходя в себя, — Давайте на физкультуру не пойдём? Ну её нахуй. — Я чё, на дауна похож, чтобы полосы препятствий проходить и через козла прыгать? Я итак не пойду туда. — Без спорта как твой брат будешь. — Так он чё, всё-таки страшный? — Саш, ты достал,— и под смешки снова закатывает глаза; она Катю чем-то напоминает Антону, та тоже раздражается постоянно. *** — Вил, мне это надо,— в умоляющем тоне звучит голос Ромки, — Пожалуйста! — Не называй меня так,— Бондаре́нко носом воротит, — Меня зовут Ви-о-лет-та,— по слогам произносит, потому что сокращённо её только подружки называть могут. — Виолетт, умоляю,— видит, как девчонка снова закатывает глаза, а сам выдыхает, — Ну, давай я тебе денег дам? Что тебе надо, чтобы ты мне помогла?— и тут видит, как Виолетта переводит на него уже заинтересованный взгляд. И он думает, что это победа, а старшеклассница хмыкает: — Денег? — Да,— кивает, — Сколько тебе надо? — Ну-у…— она тянет буквы невыносимо тягостно, а Рома нетерпелив до одури, — Сколько ты можешь предложить? — Четыреста,— начинает с козырей, — Подойдёт? — Думаю, да. — Хорошо,— решительно машет рукой в сторону, — Пошли, тогда? — Сначала деньги, потом пошли. "Блядь" Парень копошится в карманах, и достаёт семьсот рублей — сто оставшихся и шестьсот заработанных. — Держи,— протягивает их однокласснице, а та приподнимает уголки губ, принимая купюры. — Надеюсь, целоваться мне с тобой не придётся,— и Виолетта язвенная до дрожащих коленок и скрежета зубов, но сейчас Рома даже это вытерпеть готов. — Ничего такого, просто заигрывать надо друг с другом, и всё. Бондаренко кивает, отводя взгляд и задумываясь, ну а после спрашивает с невозмутимым видом: — А что это за человек, которого на ревность надо вывести? — Можно я не буду говорить? — Нет, не можно. И Рома мнётся, потому что о том, что он ночами рыдает в подушку от любви к мальчику, знают только Бяша, Илья да Катя. Но никто другой, если не считать ещё и малого. И пока Виолетта ждёт ответ с глазами, полными интереса, в голове Пятифанова проносится со скоростью света: "Сука. Блядь. Пиздец" — А если я скажу, что это не девочка,— опускает глаза, дабы не видеть ахуя в чужих, — Ты как отреагируешь? — Так и знала,— а в голосе чужом ни капли удивления. Ромка застывает на секунду, хмуря брови. — Что знала? — Что ты на пацанов дрочишь. — Не дрочу, а стихи посвящаю!— и понижает громкость тона, — Пока что ещё ни одного не написал. — Литература — это не твоё. — Я будущий поэт. — Ты о себе слишком высокого мнения,— наверное, даже Роме бы хотелось так думать. Но он то знает, как сильно себя ненавидит, — А кто такой этот парень, в которого ты втюрился? Бывший твой? — Да у меня даже нынешнего ещё нет. А про парня… ну, пацан это из седьмого «В». — Педофил сраный. — У нас с ним два с половиной года разницы! — Всё равно педофил,— Виолетта сдерживает смех внутри, хотя сама стоит с каменным ебалом, заставляя Рому хмуро выдохнуть. Но Пятифанов вновь гордо произносит, вскидывая подбородок: — Я, между прочим, романтик. — Если ты — романтик, то я — бульдозер. *** Парень бурно вскидывает руками, рассказывая всё, что сегодня произошло. И Катя слушает внимательно, очевидно потому, что ей интересно слушать о том, как Роман осуществляет её новый способ. — Она согласилась, прикинь!— и радость в глазах неподдельная, хотя не факт, что способ сработает, — Только я, вот, скоро стану нищим. — Всмысле? — Мне теперь тратиться не только на тебя, но и на неё. Видите-ли, платить ей за это надо. — Ну, а ты что хотел? Не всем девушкам приятно заигрывать с парнями. — Ну, таким лесбухам, как ты, точно неприятно. И Катя не удивлена, что Рома знает. — Кстати,— вновь начинает Пятифанов, — Может зайдёшь к нам сегодня в гараж вместе с малым? Как раз будем план осуществлять. — Ну, можно,— пожимает плечами Смирнова, — Надеюсь, он не будет рыдать мне в плечо после этого. — А рыдал? — Было дело. *** Антон не слышит ничего, не видит перед собою тоже нихуя, лишь лезвие тонкое и бинт на запястье. И, аккуратно стягивая его с руки, отрывая прилипшую ткань от кожи, он шипит совсем тихо. Да, резаться в кабинке школьного туалета ему ещё не приходилось, но поделать нечего. Раз так есть, значит — так суждено. И Петров чувствует привычное жжение на руке, когда наносит порез чуть выше. Глаза опускает, глядит внимательно, и видит, как светлое очертание вот-вот сделанной раны начинает потихоньку краснеть — кровь вытекает. А после и вовсе стекает по руке; Антон режет до раздражения медленно, но зато глубоко. И ему, по правде говоря, легче. Сердце на время перестаёт болеть. Теперь болит лишь рука. Жаль, невозможно контролировать свои мозги. Если бы Антон мог — стёр бы Рому из своей памяти. *** — Ты чё, в натуре будешь с ней флиртовать, на?— Будаев откидывается на спинку дивана; Рома закатывает глаза, очевидно думая, что друг ничего не понимает. — А что? Со мной запрещено флиртовать?— Виолетта хмурится, складывает на груди руки. — Ну ты, типа, девушка…— Бяша поджимает губы, — А он по пацанам, на… — Да знаю я,— Бондаренко отбрасывает прядь волос за плечо, — Но, он же с девушками трахался. — Трахался,— твёрдо, с возмещением произносит Ромка, — Но они мне уже не нравятся! — Сменить ориентацию, всё равно, невозможно. — Я просто себе не мог нормального парня найти,— уже без стеснения говорит, на что Будаев брови вскидывает, ведь ранее Ромка даже думать об этом постеснялся бы, — А этот подходящий морозится. — Может потому, что дело в тебе? "Блядь, ну конечно во мне. В ком ещё?" — Вил, это пока не твоё дело,— Пятифанов фыркает, да взгляд отводит, потому что абсолютно согласен. И остаётся лишь Катю вместе с Антоном ждать. Роме мерзко от самого себя; дразнить чужие чувства и нервы — это отвратительно. Но, может, хоть так Антон обратит на него внимание? *** — Зачем нам вообще туда идти?— Петров нахмуривает брови каждый раз; ему до изнеможения шагать сложно, ведь с каждым шагом он всё ближе к гаражу. Гаражу, где сидит тот, кого он бы видеть не хотел, но чьи портреты рассматривает из раза в раз, сдерживая улыбку. — Мне скучно одной,— словно ребёнок, тянет Катя. — А я пиздец, какой весёлый! — А если я скажу, что да? — Соврёшь. — И то, верно,— она кивает, словно поникше, опуская голову. И когда гараж уже вплотную, то, даже не постучавшись, Смирнова дверь на себя тянет. Оттуда слышны голоса, а после ребята, что в помещении сидят, гудят хором, когда видят двух особ. И гудят все, кроме Ромы. — Привет,— Екатерина, словно с друзьями, здоровается, и, как дома, садится на диван; рядом с Виолеттой садится. Виолеттой, которая когда-то курила с ней, сидя на подоконнике в школьном туалете. Которая когда-то говорила, как сильно презирает девушек лёгкого поведения, а потом клала руку на Катино плечо, пока та плакала и цедила, как сильно любит Аню. И которая когда-то была роднее, чем самые лучшие в мире друзья, хотя не говорила почти ни слова. Антон усаживается, естественно, рядом со Смирновой. Ему так легче. И он глаза опускает, дрожащими руками поправляя край куртки. — Выпьем?— Бяша на Илью смотрит, будто только у него спрашивает. И Бяше, если честно, разрешения не надо, он итак по стаканам разливает первую бутылку пива. — Я не буду,— Роман мотает головой, очевидно потому, что по пьяне его план не сработает. И Игорь шмыгает носом, усмехаясь по доброму: — Трезвенник, блядь. — Ну да, я,— и Пятифанов собою доволен, хоть и ненавидит. Он подсознательно не понимает, за что его Антон любит. Зато поверхностно осознаёт, почему Антон его ненавидит. Осознаёт, почему глаза голубые в пол опущены, почему руки дрожат, и почему он в пальцах край куртки голубой перебирает, нервничая. — Мне не нравится, когда ты пьешь,— Бондаренко деньги отрабатывает, ухмыляясь и делая вид, будто ей Рома нравится до дрожи в коленках. Ей мерзко, и Роме тоже, но он приобнимает её за талию, потому что хочет думать, что Антона это волнует. И Антона волнует, он лишь краем глаза наблюдает украдкой. Тихо выдыхает себе под нос, будто просто устал, но от злости внутри взрывается. Рома принадлежит только ему. Но отношения Антон раз за разом шлёт нахуй, отвергая и даже думать о них боясь. — Ради тебя пить не буду,— смотрит Пятифан на Виолу, улыбаясь, но мысленно говорит это в светлую макушку, и всё также фантазирует, как прижимает Петрова к себе, заявляя права на его сердце и душу. Он с девушками флиртовал ни раз, но ему это резко стало чуждо. Ему подсознательно кажется, что любой флирт — это измена. Измена человеку, который его терпеть не может. И Виолетта улыбается в ответ, а Рома отводит взгляд, ведь сердце от стыда готово остановиться прямо здесь и сейчас. *** Антону больно до одури, ведь сегодня Ромка с ним даже не заговорил. Даже не посмотрел, даже не поклялся в любви. И, может быть, лицом он хочет показать, как ему похуй, как ему мерзко слышать такие слова. Но внутри он хочет прижаться ближе, уткнуться носом в грудь чужую. Хочет, чтобы Рома каждый раз шептал ему, как сильно его любит. А ещё шептал, что Антон принадлежит только ему, что он Антона никому не отдаст. И это было бы приятно до мурашек. Приятнее, чем самое острое лезвие. Приятнее, чем звёзды на небе. Приятнее, чем снюханный на стиральной машинке порошок. Но Антон сердце запер, больше никому не позволит туда попасть. Хоть уже и позволил. И смотря на то, как капли крови капают на плиты ледяные под ногами, Петров едва ли не вскрывает артерию. Мысленно Антон клянётся, что никто больше о его порезах не узнает, потому что делает он больно себе, но больнее от этого — другим. *** — Как думаешь, это сработало, на?— у Будаева хоть и голова болит до одури, но без разницы; его после пива сразу спать рубит, но на только часах поздний вечер, и гараж пустым кажется, хоть там три человека сидят. — Не думаю, но надеюсь на лучшее,— Ромка переводит взгляд на Цветаева, — Бля, Игорь, разбуди своего парня, он заебал храпеть. — Ещё раз назовёшь его моим парнем — уебу. — Разбуди его лучше. И Бяша будит, хоть ему и до дрожи нравилось ощущать чужую голову на своём плече. А у Ромы другие мысли совершенно, просто храп чужой их перебивал. Пятифану кажется, что он только хуже сделал. Хотя, не факт, потому что он всё ещё надеется на лучший исход. Но, понимая, что удачи у него нет, а лучшему исходу в этом мире не бывать, он лишь вздыхает. *** Вторник — день скучный, но не для Антона. Для Антона он кажется мерзким на данный момент, потому что сжимая в руках чужие плечи, он жмурится. Пока совершенно незнакомый ему старшеклассник абсолютно точно наслаждается поцелуем, языком обводя полость рта младшего, Петров готов умереть здесь и сейчас. Он сам попросил, но сам пожалел в попытке отказаться от любви к Роме. В очередной попытке. Ему спокойнее становится, когда он на месте этого парня представляет Рому, но даже это сложно. Рома целовал бы его по другому. Рома бы целовал нежно, а талию обводил лишь кончиками пальцев, а не сжимал рубашку в руках со звериной страстью. И Петров слегка хлопает по плечам первого встречного, а тот отстраняется с непонимающим видом. — Тебе что-то не нравится? — Всё не нравится. Антон прижимается спиною к стене сзади. Ему и вправду не нравится. — Ну, извини, ты сам попросил. — Знаю,— кивает, прикусывая нижнюю губу, — Но я так не могу. — Малой, ты странный,— и прямо сейчас этот парень бесит ещё сильнее, потому что так Антона может называть лишь один человек, — Мне уйти? — Как хочешь. — Я бы хотел ещё тебя целовать. — Уходи. И парень вздыхает, разворачиваясь. Всё-таки, в этом школьном туалете происходит и вправду дохуя интересного. Но Антон об этом не думает, сползая по стене холодной и пряча голову в коленках. Ему от самого себя мерзко. Ему это тоже изменой кажется. Изменой человеку, которого он отвергает каждый раз, зная, что тот, как пёс, прибежит, как только позовут.