спасибо, малой.

Слёзы нахлынули дома с особой неизбежностью. Вспоминая ласковый тон Пятифана, и вспоминая, что он был адресован не Антону, становится больно. Становится больно четырнадцатилетнему мальчику. Он, в свои года, мог бы быть наивным. Быть наивным и верить в любовь. Верить в то, что самый первый в мире любимый человек будет жить с тобою вечно. Но Антон слишком прохаван в этой жизни, чтобы так думать. Слишком меланхолик, чтобы надеятся на лучший исход. Слишком внимателен, чтобы снова броситься в чужие объятия и всё простить. Слишком, блядь. И не выдерживая, Антон снова к лезвию тянется. Лишний порез не помешает. Лишний порез будет красив. И лишний порез не будет лишним. "Бля" В мыслях проносится с особой скоростью. По руке кровь течёт, а на часах почти ночь. И Антону кажется, что его даже Катя бросила. И Антон уже даже Лену ненавидит, потому что ему кажется, что если бы не она, то Катя была бы сейчас рядом. Больно, но терпимо — так думает Антон. Впрочем, по другому невозможно. Ему уже всё терпимо. И, наверное, уснуть с кровоточащими руками, истекая алой жидкостью — не самая лучшая идея, но мальчику уже неважно. Он понимает, что любит, и любит сильно. Даже простить готов, но всё ещё думает, что простить Рому — это предать самого себя. А ещё тошно от собственного отражения, потому что, вспоминая сегодняшний поцелуй с левым старшеклассником, органы желают вырваться наружу вместе с кровью и кишками. Мальчик бы хотел целовать Рому, мальчик бы хотел, чтобы Рома был официально его парнем, но так нельзя. Хотя, может, он и вовсе хочет, чтобы Рома стал официально его собственностью? Тут, конечно, нечего скрывать. Хочет ведь. До боли и ломающихся костей, хочет. И Антоша закрывает глаза, с засохшими слезами на щеках, красноватым носом и запястьями, что паркет каплями красными заливают, засыпая. *** Тихо сопя, мальчик слегка заёрзал. То-ли от голоса над ним, то-ли от прикосновений, то-ли просто оттого, что сон не в самое нужное время прервался, заставляя вернуться в реальность. И глаза Антона были пустые. Не хватало только большого зрачка, на оба глаза. Но они, всё равно, были закрыты, так что, вряд-ли это кого-то напугало. Даже самого Антона. И рано утром, буквально в четыре часа, открылась дверь, а на пороге стояла Катенька — не выспавшаяся, растрёпанная, очевидно вспоминавшая сладкие стоны девушки под собой, ведь секс вечером, ночью и утром, так ещё и такой ахуенный, запомнится многим. Смирнова никогда бы не сказала, что за брата не переживает, а когда видит свисающую вниз, кровоточащую руку, и кровь на полу, то и вовсе почти бледнеет. — Антон, твою мать!— и ей кажется, что кошмары превратились в реальность, хоть она отчаянно пытается думать, что это не так, — Что тут, блядь, происходит?— с ужасом, прикрикивая, продолжила она. Катя смотрела на руки Петрова, на густоватую жидкость, которая постоянно засыхала. На пол, что был в каплях крови разного размера. И она так и не поняла, зачем и почему. Всё ведь нормально было. — Кать,— тянет сонно, очевидно потому, что всё ещё хочет спать, — Чего ты хочешь? Я сплю. И девушке даже легче немного становится, потому что Антон не вскрылся, а просто уснул. Хоть на этом, блядь, спасибо. — Антон, зачем так пугать? И нахуй ты руки опять порезал? — Дай. Пожалуйста. Поспать. Эти слова проводят по больному, ножом по сердцу. И эта боль кажется куда сильнее, чем тягостный треск сердца во время минета мерзкому педофилу ради денег. — Солнце, давай я тебе хотя-бы руки обработаю?— она осматривает пол до жути невнимательно, потому что тут и с первого раза ясно, а зрячим быть необязательно, дабы всё увидеть в точных очертаниях, — Тут всё в крови. — Давай лучше потом?— холодно так, будто не ощущая липкой жидкости, что красными дорожками растекается по коже. Сквозь шторы почти прозрачные едва просачивается вот-вот начинающее встать солнце, и Антон в это время вряд-ли сам встанет. Для него четыре утра — слишком рано. Для него четыре утра — время, в которое его бьёт пришедший от друзей отец. Для него четыре утра — шанс либо выспаться, либо умереть. — Ладно, спи,— твёрдо говорит Катя, руки на груди скрещивая, — Но я всё равно тебе их обработаю! — Да делай уже, что хочешь. Антону уже плевать на касания к рукам. Плевать на то, что проснётся он с неприятными бинтами на руках и нахмурится, ведь забудет, что ему утром их ему сестра с трепетом вокруг запястьев обтягивала. Но зато, не плевать на Рому, который сниться до боли часто, а во снах этих улыбается совсем счастливо, и самым тихим шёпотом на ухо чужое клянётся в любви. И Антон позволяет себе во снах отдаться. Позволяет улыбнуться в ответ, позволяет поклясться в любви точно также, только чуть громче и неувереннее. А Рома при виде Антона робеет в этих снах также, как и в реальности. Антон его собою с ног сбивает, ритм сердца ускоряет, заставляет ощутить крылья бабочек стенками живота. И с каждым днём уголки губ всё тяжелее приподнимать, ведь и Рома, и Антон — отчаялись. Осталось лишь ждать. *** Вряд-ли мальчик надеялся на то, что через полчаса встанет с кровати сам. Что через пол часа посмотрит на часы и увидит время — четыре тридцать шесть. И что куртку наденет на пару с кроссовками. А пока Катя уснуть пытается, борясь с кошмарами, где её во всех возможных позах унижают, как ранее, Антон из квартиры выскальзывает почти, скрипучую дверь тихонько прикрывая. Он давненько осознал все „прелести” голода, а поэтому, когда в глазах темнеть начинает, то он быстро ударяет себя по щеке, приходя в состояние нужное и проклиная себя за то, что вообще когда-то захотел морить себя одной лишь водой и отталкивать тарелку с едой каждый раз на завтраке, обеде и ужине. И ему думается, что Рому надо было слушать. Что Катю надо было слушать. Что всех, блядь, кто говорил „не надо этого делать”, нужно было слушать. Потому что они говорили по истине правильные вещи. Но одно радует — осознание к Антону хотя-бы пришло, а могло бы не прийти вовсе. И его приход радует даже самого Антона. *** Рома не этого хотел. Рома хотел поспать подольше, а не стоять в ни свет ни заря и слушать указания Будаева. И он закатывает глаза каждый раз, когда на его возмущения Бяша цедит, что это важно. — Держи,— бурят протягивает ключи от квартиры, — У себя подержишь, а то я потерять могу. — Где ты их, блядь, там потерять можешь? — В парке ёбаном. — И зачем тебе туда? — Илью выгулять,— тут же ударяет себя легонько по губам, — То есть, прогуляться с ним. — Втюрился? — Возможно,— даже не отрицает, — А рано так, потому что Илюша… ну, то есть Илья, любит гулять рано утром, на. — Ох уж эта любовь,— саркастично тянет Ромка в ответ, вздыхая, — Ты ради него даже в четыре утра встал, бля? — Да. А чё ещё делать? — Спать, блядь, надо в это время. — А вот Илюша,— и снова одними губами произносит "блядь", якобы оговорился, — А вот Илья так не считает. — Ну бля, ладно,— Роман усаживается на кровать, а ключи отданные кладёт на стол, — Иди, я посплю ещё. — Только двери мне потом открой, на. — Да без «б». *** Антон не понимает, до чего докатился. До чего докатился, что сейчас сидит с водкой, которую спиздил у какого-то бомжа в подворотне, и сидит на лавке. Людей вокруг нет, и солнце не до конца взошло, а потому не опасно выпить несколько грамм и запить водой, которую, на всякий случай, из дома взял. Рвотный рефлекс появляется сразу — то-ли от того, что в первый раз пьёт, то-ли от голода, то-ли от неокрепшего для алкоголя организма. А может, и от всего сразу. Но он пьёт дальше, в попытке забыться. Хочет понять, почему пьют родители — может, у них тоже есть проблемы, и они таким образом забываются? Впрочем, он ещё давно их простил за всё, что они сделали. А Рому — нет. Рома ему не родитель. Рома ему не наставник. Рома не бухает каждыми днями. И Антону легче становится, когда после третьего глотка спиртного напитка в глазах плывёт сильнее, а мозг выдаёт всякий прочий бред. И этот бред правдив до боли, а желание кому-то всё высказать растет в геометрической прогрессии. По трезве Антон бы даже подумать о том, чтобы кому-то что-то сказать, не смог. Это ведь небезопасно, нельзя, запретно. Но мальчик выпивает до дна, ощущая тяжесть в животе. И не только тяжесть, ведь такое ощущение, будто там огонь полыхнул. Крепость водки — она жуткая, заставляет горло сжиматься. Наверное, поэтому вдохнуть воздуха получается с трудом. Но Антон пошатывается совсем заметно. И у него совсем заметно краснеют щёки, потому что в основном кожа бледна — не ясно, от чего, ну и совсем заметно расширяются зрачки. А ещё он, кажется, забыл, как до своей квартиры дойти. Не впервые тут гуляет, но пьяный мозг расслабляет, окунув в эйфорию. Эйфория — это ведь не тогда, когда забываешь всё вокруг? Наверное, именно так. Наверное, именно потому говорят «хочу забыться». И Петров бы хотел пить до того момента, пока не забудет собственное имя. Жаль, в бутылке не было так много, чтобы напиться до такой степени. *** Взгляд блуждает по совсем маленьким волнам, которые даже волнами назвать трудно. И звук колыхания воды звучит до мурашек бархатно. Он позволяет расслабиться и не нервничать. И Будаеву именно это и надо было. — Тут так красиво,— совсем тихо произносит, — Согласись, м? — Соглашусь,— Илюша покрывается едва заметным румянцем. Наверное, от голоса чужого, а может и от прохладного ветра. И Бяша вещает, глядя на речку: — Но ты, всё равно, красивее. Пауза. До Игоря только сейчас доходит то, что он сказал. Это было именно то, о чём он подумал, но не то, что он, блядь, хотел сказать на полном серьёзе другу. — Что? — Нет, ничего. Цветаев, на самом деле, услышал. И очень даже хорошо услышал. Внутри него что-то начинает трепетать — приятно от таких слов, но смущение берёт верх. А Бяша перебирает край тёмно-зелёной кофты в пальцах, словно боясь, что Илья слышит его бешено стучащее о рёбра сердце. — Спасибо,— Илюша приподнимает уголки губ. — Что? — Нет, ничего,— заметно повторяя слова Игоря, парень переводит глаза на друга, улыбаясь. — Илюх, бля,— не выдерживая, Будаев краснеет окончательно, — Чё ты улыбаешься, дебил?— под смешки чужие отводит глаза, а после и вовсе прячет их в коленки. — Ты смущён. — Да пошёл ты. И Цветаев хихикает совсем по доброму. — Посмотри на меня. — Зачем, бля? — Ну посмотри. Игорь медленно, но охотно смотрит. Глаза напротив рассматривают его лицо, заставляя сглатывать нервно и не понимать, что он вообще хочет. — Поцелуй меня. — Что?— Бяша очи распахивает широко, будто не этого хотел и не этого ожидал. — Поцелуй меня, Игорь,— умоляюще и уставше одновременно глядя, да в самую душу, — Пожалуйста. И Бяша опускает глаза. Облизывает губы, а после срывается наконец-то. И он целует Илью с совсем страстной нежностью, хоть эти вещи и вряд-ли совместимы. А когда Игорь чувствует, что нижний руки ему на плечи кладёт, то в штанах и вовсе становится тесно. Трахаться на природе — это неудобно, это не классно, но кто сказал, что Будаев не сдержится до прихода домой? Парень углубляет поцелуй, руками обхватывает талию Илюши, который с трепетом отвечает. Не то, чтобы Илья не хочет быть снизу, но, всё равно, какое-то время пытался взять контроль. И поняв, что контроля ему не видать, отдаётся. И он говорит Игорю, что тот может делать с ним всё, что хочет, но при этом не произносит ни слова. Он разговаривает действиями, а иногда и взглядом, и этого достаточно, чтобы Будаев опустился ниже. *** Рома курит нервно, потому что спать хочет. Он Илью всё ещё не понимает, потому что не понимает, в чём прикол утренней прогулке. Но он идёт по пустым улицам, а на часах уже пять. Сегодня школу он и пропустить может, если, конечно, Антон не пойдёт. Но откуда ему знать, пойдёт ли Антон? У Кати спросить — тоже не вариант, ибо та его из квартиры выпрет сразу, не дав ни слова сказать, потому что утро и никто не будет рад гостям в такое время. И Ромка удивляется, когда видит одну лишь живую души среди прохладного ветра, колтыхающихся листьев на деревьях и многоэтажек обшарпанных. Фигура вдали пошатывается. "Малолетка какая-то бухая идёт, что-ли?" И глаза на лоб лезут, когда Рома узнаёт совсем точно выученную наизусть особу. — Малой?— Пятифанов хмурит брови, — Ебать. Антон глаза на него поднимает, да слегка отшатывается. — Ты кто?— щурится, — Блядь. — Ты что, пьяный? — Нет,— тут даже соврать не получится, потому что то, что Петров бухой, даже и ежу понятно. — Бля, что с тобой?— Ромка слегка придерживает младшего, ведь тот, с еле держащимися на земле ногами, точно норовится упасть, — Ты где набухаться успел? — Я трезвый,— язык заплетается, губы сдавленно произносят слова; да что уж там слова? Звуки, блядь. — По тебе видно. — Ну вот,— не понимая сарказма, пытается отстраниться, но руки чужие держат крепко, — Бля, отпусти. — Не отпущу, тебе проспаться надо. — Дома просплюсь. — Давай я тебя проведу, а? — Блядь,— запинается, поджимая губы, — Ну, как хочешь. — Хочу. — Ладно, провожай. И Ромка радуется согласию, взяв мальчика за руку. Он его, конечно, не в его квартиру отведёт, ну и, ясное дело. "У Бяши пусть спит" *** — Игорь…— слова вырываются из уст сами, удовольствие растекается по кровавым жилом с особой скоростью, — Быстрее. И Будаев слушается, ускоряясь. Прижимая запястье чужое к кровати, дыша тяжко, забывая о том, что вокруг происходит. И целуя сладко, слышит скрип двери. — Блядь!— Ромка отворачивается, закрывая глаза, — Бяша, ебаный твой рот! — Стучаться не учили, долбоёб?— прикрывая и себя, и Илью одеялом, округляет глаза, — Выйди! — Могли бы, блядь, в ванной поебаться, нахуй это в комнате делать? — Выйди. Роман закатывает глаза, хлопая дверью. И снова тянет «блядь», потому что теперь Антон лежит на полу. — Малой, спать на полу — это не кайф. — Отъебись,— закрывает глаза, переворачиваясь на другой бок, — Бля, где я, вообще? — У Бяши. Вставай давай, пока я тебя сам не поднял. — Блядь, ладно,— хмурится, — Но я сам встать не смогу. — Тогда иди сюда,— старшеклассник ухватывается за плечи чужие, в попытке поднять Антона с пола. И выходит это, мягко говоря, не с первого раза. И даже не с пятого, потому что пьяный семиклассник валится спать на полу. "Блядь, одни ебутся в комнате, другой — бухой в сраку. Пиздец" *** — Блядь, какой я опухший. — Нормальный,— Рома ставит чай на стол, приподнимая уголки губ, — На, держи,— видит недоверчивый взгляд Антона на кружке, и продолжает, — Попей, это с лимоном. — Спасибо,— позволяет себе отблагодарить и взять кружку с напитком. Чай язык обжигает, но ощущается приятно. — Сколько время? Ромка молча смотрит на часы, да произносит: — Тринадцать двадцать. — М,— поджимает губы Антон, — Ясно. И Ромка взгляд от часов отрывает, переводя его на Петрова. От Антона уж взгляд оторвать намного сложнее. Скорее, почти невозможно. И, блядь, эти бледные щёки сводят с ума, особенно когда краснеют. Голубые глаза сводят с ума, и волосы светлые — тоже. Всё нахуй сводит с ума, учащая ритм сердца. И Рома хотел бы насладиться переплетёнными пальцами, мягкими поцелуями, уткнувшимся в своё плечо лицом. И, кажется, шанс даже есть. — Тош,— начинает совсем тихо, — Можно? Антон отставляет кружку, перед этим сделав ещё глоток. Ему бы сейчас нежелания сдохнуть и отсутствия головной боли. — Что? — Ну… поцеловать. — Не можно. — Ну пожалуйста,— насупив брови, надеется на ещё один поцелуй. Если бы не поцелуи, ему было бы в два раза сложнее фантазировать, что они с Антоном вместе. Что всё хорошо. Что не было никогда порезов, ссор и наркотиков. — Только если после этого ты от меня отстанешь. — Да без проблем! Антон вздыхает, сглатывая и прикусывая внутреннюю сторону щеки. Ему не трудно поцеловать, но вспоминая, что он целовал другого, становится даже жаль Рому. — Целуй. Эти слова звучат также, как выглядит красная тряпка для быка. И когда языки сплетаются, то Антон и сам поддаётся, обхватывая плечи старшего руками. Ему легко. — До тебя я целовал другого,— признаётся честно, когда отстраняется от лица чужого. Внутри Ромы пылает вопрос, кто этот парень, и почему Антон его целовал. Внутри Ромы пылает ревность и злость, но он сдерживается, потому что не знает всей ситуации. Потому что сам флиртовал с другой девушкой при Антоне, да намеренно выводил его. — Ничего страшного,— отвечает совсем нежно, проводя кончиками пальцев по щеке мягкой. И Антон, по правде говоря, совсем приятно удивлён. Не то, чтобы ему хотелось бы встречаться с псом, но столь спокойная реакция Ромы выглядит слишком манящей. Сука. — Я тебя прощаю. Голос младшего едва слышнее шёпота. И Роме кажется, что он выиграл эту жизнь. — Правда? — Да. — Давай встречаться? — Ещё слишком рано. — То есть, встречаться мы всё равно будем?— и надежда выглядит слишком чисто и мило в серых глазах. — Возможно,— честно признаётся, — Но не сейчас. — Я подожду! — Ну жди. И Рома улыбается, очевидно потому, что счастлив. Антон и вправду прощает.