спасибо, малой.

Тиканье часов — оно спокойное и до закрытых глаз успокаивающее. Даже птицы за окном не поют, даже солнце не светит. Впрочем, привычно. И, наверное, кто-то бы уже давно умер от скуки, но Антону только лучше. Лучше лежать одному, глядеть в потолок и думать о чём-то. И поток мыслей прекратился, и постоянно учащённый пульс. И рвотные позывы ушли, словно солнце вечером за горизонт. И вздыхая, мальчик переворачивается на бок, прикрывая глаза. Надежда на ещё пару часов сна медленно стекает на подушку в виде капли пота. Жарко, и одеяло Антон стаскивает с себя, откидывая. Вздох. Семиклассник поджимает губы, слегка хмуря брови. — Тош,— родной и чужой одновременно голос, заставляет проснутся, — Ты как? — Ром, дай поспать. — Я просто волнуюсь. — Понимаю, что волнуешься,— приподнимается на локтях, сверля взглядом, — Но ты можешь банально отъебаться? Ромка сглатывает совсем тихо, опуская глаза в пол. И чувство вины на пару с капелькой стыда. Антон вздыхает снова: — Извини, если задел,— сдавленно, словно и не хотел говорить, — Но я правда очень сильно хочу спать. — Хорошо, я не буду тебе мешать. Ромка закрывает дверь, выдыхая себе под нос. Смотрит на Катю, со серьёзным лицом стоящую около стола. — Он спать хочет,— бормочет так, дабы Антон и не вслушался, — Возможно, не стоит ему мешать? — Да, думаю, так и есть,— невозмутимо, словно не в первый раз, — Он был сильно пьян? — Сильнее, чем Рома на новый год, на. — Бяш, заткнись,— Пятифан фыркает. Даже думать об алкоголе не хочется; он, блядь, не пил настолько давно, что сейчас, кажись, блеванёт от того, что пробку понюхает. — А, ну да, ты же у нас трезвенник. — Прекратили быстро!— Катя отпивает немного кофе из кружки, исподлобья оглядывая замолчавших парней. — Ты не лучше. Пропала со своей Ленкой, а на брата похуй. — Мне не похуй, Рома. Я думала, что всё нормально. Не могу же я с ним двадцать четыре на семь сидеть! В ответ, Пятифанов лишь молча соглашается, не желая возражать. — Так чё делать будем?— бурят обводит взглядом товарищей. — Ты о чём? Всё ведь нормально,— Ромка глядит в потолок, на лампочку, тихо добавляя, — Вроде. — Ключевое слово «вроде», на. — Он меня простил, Бяш. Это разве не достижение? Будаев молчит, очевидно потому, что прощение нихуя не значит. Не значит, что предвзятое отношение испарилось. Не значит, что обиды нет. Да, хочется верить, что значит, но это лишь сказки, а в реальности всё не так просто. И все в комнате это знают. Просто кто-то верит, а кто-то слишком прохаванный. — Держу пари, что встречаться он с тобой просто так не будет,— Катя опирается локтями о стол, сигарету меж губ зажимая, — Надо что-то для этого сделать. Зажигалка есть? — Есть,— протягивая, — А что сделать то надо? — Цветы подарить, например. — И получить ими по ебалу? — Бьёт — значит любит,— поджигая сигарету, усмехается. — Ты же это не серьезно? — Нет, конечно. Отворачиваясь, девушка задумывается, опуская глаза. Давит на мозг всё вокруг, но дым, тянущийся изо рта, позволяет устоять на ногах, хоть те и подкашиваются. — Ну, Катюх,— Будаев едва тянет слова, будто интригуя, — Ты сама сказала, что надо что-то сделать. Так отвечай, что именно, на. Не убегай от вопроса. — Ебу я, что делать надо?— обводит взглядом ковёр пыльный. — А ему забота нужна? — Да, Рома, нужна. — Тогда какого хрена он её не принимает? — Он в первую очередь чувства свои не принимает,— в этих словах Рома себя прошлого узнаёт, — Хочет он к тебе, любит, но слабость показывать ему не охота. Но ты можешь попытаться. Раз он тебя простил, то это уже как первый шаг к принятию. Рома совсем внимательно слушает, кивая медленно и едва заметно. Чувства есть. Осталось только непринятие. *** — Ты реально простил? — Да,— Антон сонливо потирает глаза; наверное, дорога до дома выдалась не совсем бодрящей, особенно когда пошатываешься и болит голова. И Катя делает затяжку очередную, потому что желание закурить после первой не уходило. Наверное, всё из-за нервов, и Кате, вроде как, совсем не похуй. — Почему не начнёшь встречаться? — Рано. Антону давят эти вопросы то-ли в грудную клетку, то-ли в область живота. Волнение, а может — бабочки? Пиздёж. Им там не место. — «Рано»?— Катя усмехается тихо, не злорадно, — То есть, шанс на отношения есть? — Он велик, Кать,— поднимает глаза, с неподдельным отчаянием глядя на сестру, — Я не собираюсь врать, что мне на него похуй. Я люблю его, но стоит ли этим отношениям быть сейчас? И в ответ твёрдо звучит: — Стоит. — Что?— хмуря брови, будто удивлённо. — Стоит, Антон. Тебе без него плохо, ты этого не видишь? — С ним ещё хуже. — Он сделает тебя счастливым,— Катя собственному языку не верит, но говорит так, как думает, — Тош, он как ёбаный пёс себя ведёт. Тебе разве не такие нравятся? Или тебя привлекают тираны? — Мне не нравятся тираны,— фыркая, — Я же не ищу похожих на отца. — А Рома разве похож на него? И Петров вздыхает тяжко: — Нет. *** — Ну красавец!— Бяша одобрительно скользит взглядом по товарищу. — Пацаны, мне идёт?— Рома глядит на чёрные брюки; сука, костюм и вправду сидит красиво. — Да вообще жених,— подбадривает Илья, складывая руки на груди, — Антоха весь твой будет! И Пятифан кивает, опуская взгляд на фиалки у себя в руках. — Как думаете, его ещё не тошнит от цветов? — Ну это ж не пионы! Ты его со своими пионами уже заебал, это точно. Но фиалки — это уже чё-то новенькое, на. Они ещё и дорогущие пиздец, ты цену видел? — Видел, Бяш, видел. — Пиджак лучше поправь, видел он, бля. И Ромка усмехается, поправляя. Галстук не нашёл, да и похуй. Главное, что выглядит солидно. — Куда его отведёшь? — Блядь, да в кафе планирую, а что? — Да ничё, просто спрашиваю. *** Стуки в дверь уже привычны. Рома изучил их до каждой подробности звучания и до каждого покалывания в костяшке. И шаги, приближающиеся по ту сторону двери. Он по ним узнаёт, кто идёт — Антон или Катя. И ясно знает, что это Антон, а когда дверь распахивается, то сомнений не остаётся. И хоть сжимает в грудной клетке от волнения, но желание взглянуть в голубые глаза ещё раз увиличивается в геометрической прогрессии. Губы Петрова приоткрываются, очевидно язык желает послать нахуй и высказать какую-то колкость. Но дар речи теряется на пару с почти отвисшей челюстью, когда Антон осматривает старшего полностью. — Ром,— прокашливается, словно в попытке отойти от лёгкого шока, — Ты не на свадьбе. — Ну…— кусает губы, — Тебе нравится? А Антону и вправду нравится. Сука, да Рома в этом костюме, по факту, жених. — Ну нравится. Семиклассник опускает взгляд, обводя им Рому вдоль и поперек. "Даже туфли надел" — Аэ,— тянет буквы, а после вспоминает, — Это тебе,— и почти в самое лицо протягивает букет белоснежных фиалок. — Спасибо,— Антон цветы принимает, очевидно припоминая, что простил. Что теперь не стыдно принимать букеты и целовать в щёчку. Хоть и никогда туда не целовал. Хоть целовал мокро, а то и нежно, сминая чужие губы, да витая в самых приятных облаках эйфории. — Нравится? — Тебе не надоело задавать этот вопрос? — Я просто не знаю, какие твои любимые цветы. — В этот раз ты угадал,— и улыбка на лице Ромы после этих слов сама по себе появляется, — Фиалки я люблю. — Пойдём гулять? — Где? По какой-нибудь заброшке? В таком случае, тебе не стоило надевать этот кос… — В кафе, малой. Я же не бомж какой-нибудь. Антон вскидывает брови, даже слегка удивляясь. — А ты и вправду можешь быть джентльменом. — А то!— самодовольно, хоть и с ненавистью к себе одновременно, — Так что, пойдёшь? — Пойду. И счастье Ромы словами не описать. Сука, шанс есть и он явно велик. *** Вкусное? — Да,— Антон с улыбкой делает ещё один глоток кофе; непривычно, что за тебя платят, — Очень. — Ты есть что-то будешь? — Не-а. — Котёнок,— парень вздыхает, не замечая вытаращенных глаз напротив, — Есть надо. — Что, прости? — Что? — Как ты меня назвал? Рома сглатывает, кажется только сейчас понимая, что сказал. Блядь, от стыда даже щёки краснеют. — Извини, малой, я не это имел ввиду. — Допустим, извиняю,— на самом деле, извинять не за что. Сердце трепетает и бьётся о грудную клетку, очевидно потому, что Антону до мурашек понравилось это прозвище. Очевидно потому, что Антона так никто никогда не называл. — Бля,— Рома откидывается на спинку дивана, глядя вверх, — Сука, курить хочу. — Терпи,— так твёрдо, будто это сильно важно. Ну, допустим важно, потому что Антон знает, что курить — вредно, и что курение здоровье испортит. Возможно, Рома это понимает тоже. И Антон скользит взглядом по помещению; тут тепло, тихо и спокойно. За окном уже шесть часов вечера, темнеет, и толпы людей уже не кажутся опасными, а лампочки в кафе словно согревают. — Мы же не в последний раз сюда приходим? Рома откликается, глаза переводя на младшего. — А тебе здесь понравилось? — Допустим. — Значит, не в последний. И увидев, как Петров уголки губ приподнимает, Рома и сам не может улыбки сдержать. У него, кажись, сердце чужое завоевать получается, а Антон недоступен до боли. Но Пятифану думается, что шанс у него есть. И в это верить пиздец как хочется, всё таки, не всегда получается получить доверие, когда до этого совершил фатальную ошибку. — До скольки ещё гулять будем?— голос Антона заставляет вернуться в реальность, а ещё заново согревает плечи, хоть те и укрыты плотным пиджаком. — Можем до десяти, например? — Десяти вечера? — Можно и до утра, если хочешь. Петров цокает раздражённо языком, закатывая глаза, а с обветренных губ напротив слетает смешок. — Не смешно,— вредно так, будто это не тот Антон, что был ранее, — До десяти вечера можно. — Ну вот и заебись. Сейчас кофе допьем и пойдём на речку,— выждав несколько секунд, продолжает с усмешкой, — Надеюсь, ты меня не утопишь. — Я подумаю,— подыгрывая шутке, в попытке сдержать ответную улыбку, хмурится. *** — О Господи,— Катя улыбается, выдыхая, — Давно не виделись. — Это правда,— неширокий парень с вечно Голливудской улыбкой, хлопает девушку по плечу, — Как жизнь молодая? — Так говоришь, будто ты старпёр. — Ну, спина иногда побаливает. — Тебе всего восемнадцать, идиот,— Смирнова закатывает глаза, — У меня всё нормально. У тебя как? — Ништяк. — Ну да, Никитка, у тебя всегда всё было нормально. — Не наговаривай!— толкая подругу в плечо, — У меня тоже были проблемы,— словно обидчиво отводя взгляд и поджимая губы, воркует. — Почему я о них не слышала? — Не твоё дело было, Катюх. — А ты не изменился,— подкуривая, Смирнова глядит на дым, медленно тянущийся по воздуху, — Также, как и раньше, «я всё сам! Всё сам!». — Ты тоже не изменилась,— Никита бросает взгляд на сигарету, усмехаясь, — Всё также куришь? — А ты думал, брошу? — Не думал. Брат твой как? Вымахал за это время, небось? — Да, есть такое,— разговоры о брате — это не то, чего бы Кате хотелось. Ей бы хотелось увидеть улыбку давнего товарища, а ещё пообщаться о чём-нибудь более беззаботном, — А твоя сестра как? — Алёна уже в универе. Катя поджимает губы, кивая и делая вторую затяжку. И вот, ей снова двенадцать, снова курит вечером на лавочке, снова с Никитой, который давно бросил эту привычку, хоть раньше без сигарет почти трясся. И снова перед глазами образ Алёны — той, с кем у Кати был первый поцелуй. Той, кто на Катю смотрел по странному нежно. Той, кого Катя, возможно, хотела бы ещё раз поцеловать и ещё раз послать. *** Брюки чёрные, возможно, испачкаются от влажной травы, но Рома всё равно садится, да поближе к речке. Тут спокойно и тихо, наверное вчера Илья с Игорем сидели тут же. Но Пятифана это не особо волнует, скорее хочется побыть наедине с Антоном. Без лишних глаз, без лишних огрызаний. Старшеклассник переводит взгляд в сторону, замечая едва заметно дрожащие руки и коленки. Усмехается победно, думая, что это ещё один его шанс позаботиться. — Холодно? — Есть такое,— тихо, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Но Рома её улавливает, без лишних слов стягивая с себя пиджак, — Что ты делаешь? — Дай накину,— спокойно так, подвигаясь ближе. Антон знает, что смысла спорить нет. Он помнит, как когда-то Рома давал ему свою олимпийку, и в тот момент слова явно были лишними, а точнее — беспомощными. Пиджак тёплый, уже согревшийся от крупноватого тела Ромы, ароматом табака и одеколона отдаёт, а ещё по размеру явно не подходит. И поэтому Антон позволяет себе укрыть нижней частью пиджака коленки, не снимая того с плеч. — Нравится? — Да,— вздыхая. — Можно я тебя поцелую? Вопрос застаёт врасплох, заставляя сглотнуть и на секунду замереть. Вообще, ничего необычного, но неожиданность доводит до дрожи. И Антону кажется, что Рома заслужил, а потому он отвечает лишь тонкое: — Да. *** — Спасибо за вечер,— Антон улыбается, обводя взглядом свой подъезд; он бы лучше рядом с Ромой ещё побыл, а не в Богом забытое место пошёл, ну и похуй. — Совсем скоро повторим,— Ромка слегка раскрывает руки для объятий. Антон уже не стесняется, подходя ближе и прижимаясь щекой к чужой груди, а когда Рома гладит его по волосам, после чего опускаясь и оставляя поцелуй на губах, Петров и вовсе почти забывается. нет, это не отношения, это просто хорошая дружба. — До встречи!— отходя, Антон машет рукой, попутно перебирая ноги. — До встречи, Тош. И забывая сказать «я тебя люблю», Рома вздыхает, пряча руки в карманы пиджака. *** Антон слышит голос мужской, словно незнакомый, но когда-то где-то слышный. И то, что он из комнаты Кати доносится, заставляет переживать. Петров пятится по коридору медленно, после чего аккуратно распахивает дверь. — Тоха?— слышится тем же голосом, только тише. Лицо Никиты забылось, стёрлось из памяти давно, а потому Антон хмурит брови, не понимая вообще нихуя. — Кто это?— смотрит на Катю, указывая рукой на парня. — Никита,— имя эхом раздаётся в ушах, — Ты его не помнишь, что-ли? — Не помню. — А ты вымахал!— улыбаясь, парень обводит взглядом семиклассника. — Ага,— поджимая губы, Петров опускает взгляд, — Я спать пойду. — Тебя Рома так заебал, что в сон клонит?— Смирнова приподнимает уголки уст, на что Антон фыркает. — Кать, не твоё дело,— и кончики ушей слегка краснеют, — Спокойной ночи,— дверь закрывается с едва слышным хлопком. *** Школа — это скучно, неинтересно. Наверное потому, что всё вокруг слишком бредово и нудно, а может и потому, что окружающие — ебанаты. Но, сидя на корточках в школьном туалете и покуривая дешёвую сигарету, Рома улыбается, чувствуя трепет в области сердца. Антон не слал его нахуй, лишь рядом стоял. И разговор начать тяжело, а может просто желания нет. — Ты где вчера тот костюм нашёл?— решившись нарушить тишину, Антон переводит глаза на старшего. — Это мне бабуля по маминой линии покупала, когда я из девятого класса выпускался. — Почему остался до одиннадцатого? — Поступать некуда,— пожимает плечами, — Да и, лучше уж тут два лишних года проторчать, чем ебать себе мозги с этими колледжами-хуёледжами. — Ясно,— кивает незаметно, — А ты… Дверь распахивается неожиданно, на что Антон вздрагивает. Парень какой-то проходит вперёд. И Антону лицо кажется до хруста костей знакомым. "Блядь" — О,— усмехается, — Это ты, малой? Я тебя и не узнал даже. — Чё, бля?— Ромка с корточек встаёт, явно раздражаясь, — Ты кто нахуй? — Любовник его. Бывший. Пятифан не верит и не поверит никогда. И кровь бурлит, словно вода в чайнике закипевшем. Кулаки чесаться начинают сами по себе, потому что такое про Антона говорить не смеет никто, даже сам Рома. — Чё ты несёшь, хуйлан? Ты хоть знаешь, сколько ему лет? — В четырнадцать многие шлюхами становятся и, поверь, этот малолетний потаскун тоже не исключение. Удар. Хрип. Глаза серые, наливающиеся ярко-красным. Антон мало что видит, он лишь помнит тот поцелуй в этом школьном туалете, и от самого себя мерзко становится. Неужто, поцелуй — признак распутности? — Сдохни, мразь,— отплёвываясь кровью, Рома дышит тяжело; он смог себя проконтролировать, хотя мог и убить легко. — Рома, хватит,— поджимает губы младший, выдыхая тихо. — Кто это? Ты его знаешь? — Я…— сглатывает, очевидно потому, что страшно до жути, — Я не хочу сейчас ни о чём говорить. — Я вопрос задал. Кто он, блядь? — Никто,— отстраняясь от стены, Антон неспеша шагает к выходу, — Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать,— и дверью хлопает, не взглянув ни на Рому, ни на корчущегося на полу старшеклассника. Давит на мозг всё вокруг. Тяжело. Больно. Мерзко от самого себя. Антону кажется, что это и вправду было изменой — уделом распутных и слабых. Роме кажется, что он снова поступил неправильно, напугав до дрожи и накричав. А хотел ведь как лучше.