Глава 4
19 декабря 2022 г., 13:52
— Ты обсос, Мэйсон! Обсосок! Яйца своему любимому шерифу иди вылижи! — Амелия показывает средний палец сидящему за столом помощнику шерифа Дэну Мэйсону.
Заноза-в-заднице Мейсон обрел известность еще в школе. Защитник слабых, мститель, хитрая сволочь, действовавшая всегда не напрямую. Когда тихую девочку задирали королевы школы, Дэн сбивал кулаки об рожи их парней, заколачивал молотком и гвоздями шкафчики им самим после уроков, а днем ходил с гордо поднятой головой. Постоянные отстранения кое-как перекрывала блестящая учеба, и в итоге со всеми своими приводами он оказался в полицейской академии.
Все слышали о Дэне Мейсоне, сыне вьетнамского ветерана и тетки, готовящей самые лучшие пончики в забегаловке рядом с местным банком. Жители небольшого Олни выдохнули спокойно, когда Дэн, наконец-то, свалил, ведь это означало, что свою справедливость он будет насаждать в каком-нибудь Нью-Йорке или любом другом оставленном богом городе, но настолько же громогласен был стон разочарования, когда тот вернулся. С еще более уверенной осанкой, сильнее закривевшим носом и взглядом убийцы как у своего бешеного папаши.
Ни предыстория, ни родословная Дэна не мешали Амелии, сидя за решеткой, глумиться и задирать его. Ведь его мамаша возила к ней своих кошек, а чокнутый старик покупал травку и делился рецептами муншайна. Она видела его мелким, видела побитым школьником, видела однажды и защитником Бекки. Как она может воспринимать его всерьез?
— Заткнись, Саттон, — недовольно бурчит он, заполняя очередную бумажку.
Амелия смеется про себя, но вслух лишь победно ухмыляется. В ее доме нашли целое нихрена, потому что она умеет прятать.
Но в камере сидеть слишком скучно. Она, конечно, благодарна, что ее не посадили с алкашом Бренсоном, но теперь ей совсем нечем заняться. Даже если отсидеть нужно всего лишь сутки.
— Да ладно тебе, Дэнни. Почему ты злишься? Твоя охренительная зацепка ни к чему не привела, да? Твой папаша так и не сказал откуда у него косяк, да? Конечно, ты же не вьетконговец, ты допрашивать нихрена не умеешь, — смеется она.
Амелия сидит на полу, прислонившись спиной к стене и устроив локти на согнутых коленях. Не ведет и бровью, когда Дэн Мейсон вскакивает из-за стола и подлетает к клетке.
— Не смей. Не смей вплетать в это моего отца, — шипит он через стиснутые зубы.
Они оба знают, что за муншайн дают больше, чем за травку. Безумный старик бухает как сволочь и иногда заглядывает к Амелии. Дэн знает, что горьковатый запах поверх перегара — не парфюм. Но ни окурка, ни косяка у своего отца он найти не может, потому что пережившие вьетнамский плен военные понимают гораздо больше в этой жизни, чем агрессивные молокососы.
Амелия лишь улыбается ему, смотря в красноватые от выступивших капилляров глаза.
Дверь в отстойник с камерами распахивается и тяжело бьет по каменной стене.
— Мэйсон, проваливай, — приказывает шериф Дэнверс.
Глухой отзвук его поступи бьет по ушам обоим, но по разным причинам.
— Да, сэр, — скрипит Дэн сквозь еще сильнее стиснутые челюсти. Разворачивается на каблуках и спешно уходит.
Амелия через силу сохраняет невозмутимость и не меняет позу. Делает вид, что хозяйка положения — именно она, хотя всю ее фигуру прячет в себе широкая темная тень нависающего над ней пусть и через решетку шерифа. Ей хочется вскочить, но больше — не показывать страха.
— Встань, — грохочет его спокойный бас.
Амелия выдерживает стальной взгляд, но поднимается, когда молчание затягивается. Скрещивает руки на груди, защищаясь.
— Предъявляй обвинения или катись к черту, — бросает презрительно.
Шериф Дэнверс хмурится, качает головой, потирает морщинистую переносицу. Подходит к решетке почти вплотную.
Амелия навостряет уши — в собственном участке шериф не часто занижает голос.
— Я знаю, что ты делаешь, Амелия. Я знаю, где ты прячешь траву, — вкрадчиво басит.
— Да нихрена ты не зна…
— В подвале, верно? Дай угадаю, целая ферма от брата осталась — весь Олни снабжать можно, и надо было ее где-то прятать. И как удачно, что я хорошо помню как на твоем ранчо проводились когда-то раскопки. — Он так же скрещивает руки на груди, приосанивается и победно ухмыляется.
Молчит. Выжидает, когда Амелия сорвется и выдаст своей реакцией капитуляцию перед лицом чего-то недоговаривающего закона. По уровню напряжения состояние Амелии можно было бы сравнить с нахождением внутри щитовой электропоезда, но она не двигается. Дышит медленно, держит взгляд.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — произносит четко, но ниже и глуше обычного, едва не стискивая челюсти.
Шериф Дэнверс хмыкает, решая, что, похоже, крючком проткнул челюсть очередной вертлявой рыбке.
— А трясешься так, будто тебя в суд уже тащат.
Расплетя руки, он меряет шагами ширину клетки, будто размышляет о чем-то, будто не пришел с готовым планом.
Снова останавливается точно напротив Амелии и впивается взглядом так, будто вот-вот и глотку выгрызет своей медвежьей челюстью.
— Мы поступим вот как. Не знаю, чего ты добиваешься, но прекращай-ка под меня копать. Иначе я тоже буду вынужден выкопать секрет-другой. Поняла? Посиди-ка здесь еще денек, подумай об этом.
Он отступает на шаг и улыбается. Добродушно так, как официанткам в забегаловках, которые любят его за защиту и всенепременную вежливость, сдобренную неприлично щедрыми чаевыми. Как улыбается детишкам младших классов на уроках безопасности, устраиваемых сердобольной училкой. Как улыбался когда-то Амелии.
Он разворачивается и уходит, снова хлопая дверью и на выходе рявкая приказ немедленно передать ему все бумаги по Саттон.
Амелия снова прислоняется к стене и сползает на пол, растирая ладонями лицо, чтобы не заплакать.
***
— С чего начнем? — Встаю рядом с Фостером, сцепив за спиной пальцы в замок. Все еще странно. Даже немного страшновато. Он отвлекается от расстановки керамических фигурок и поворачивает ко мне голову. Улыбается уголками рта. — Можно как раз отсюда, — пожимает плечами и окидывает взглядом гостиную. — Не против? — Нет, почему вы спрашиваете? — вскидываю брови. Оглядываюсь тоже. Фостер задает странные вопросы для уверенного в себе копа, хотя и ведет себя тоже не слишком-то понятно. В рабочее время, в форме, на служебной машине он появляется в доме только что арестованной женщины, чтобы убраться. Какой, к черту, Акуленок? Может, он все-таки заметил мои рисунки, успел как-то рассмотреть, и хочет выяснить больше про меня и Амелию? А может, вообще хочет узнать не подельница ли я? Хотя к чему тогда были те слова про молчание? Заговаривал зубы или это я уже параноика своего внутреннего угомонить должна? — Это просто дежурный вопрос, Ребекка, — усмехается Фостер. А я чувствую себя полной дурой. — Ты чего опять разнервничалась? Уже вроде решили, что убираться вместе будем. К черту. Раз у меня и так на лице все написано, что я аж не замечаю, то действовать будем наверняка. До конца пойдем тогда. Как взрослые люди, которые не боятся задавать неудобные или невежливые или, короче, не важно. Вопросы. — А вам-то это зачем? — Прищуриваюсь. Только попробуй мне наврать, гад, на вилы подыму. Найду их здесь сначала, только, конечно. Наверняка они рядом со стойлом. Фостер снова усмехается. Пока пытаюсь просчитать что его так забавляет в этом всем, он оглядывается на стену с покосившимися фотографиями, часть из которых вообще по полу разбросана. Идет к ним. Присаживается, поднимает с пола одну из рамок и подзывает жестом к себе. Ох и не нравится же мне это все. Но я подхожу. Что еще делать, когда коп зовет посмотреть на семейные фотографии возлюбленной. В его руках та, где Амелия в местном баре отплясывает на стойке с кружкой пива в руке и венком гавайских цветов на шее. — Смотри, какая довольная, — снова. Снова, да что б его, и опять он усмехается! — Ну да. Только я вас тут не вижу. Внимательно осматриваю фотографию. Среди попавших в кадр людей его действительно нет, хотя он мог и фотографировать, конечно. Ну я и дура, м-да, конечно, фотографа-то никогда не видно! Фостер подцепляет за фотографией еще одну и вытягивает, кладет на рамку поверх. О. Мой. Бог. Мамочка бы всенепременно отругала за упоминание Господа нашего всуе, но иных слов у меня нет. Гребаный Фостер лезет целоваться к моей Амелии. Которая в свадебном платье и вовсе не против! О. Мой. Бог. Сатана всемилостивый. Дьявольщина какая, боже, за что мне… вот это вот все. Думаю, меня сейчас стошнит. Нет, определенно, стошнит, прямо на эту фотографию. Кислотность желудочного сока, интересно, убьет ли ее? Картинка, конечно, красивая, но сам факт… Боже. Я даже не знаю что хуже. Что я не знала, что они женаты, что явная правонарушительница Амелия замужем за копом, что помощник шерифа покрывает преступницу или что я чуть не переспала с женой копа. Что я влюблена в жену копа. Боже. Мой. Стоп. У нее нет кольца. У Фостера есть, но Амелия своего не носит. Вместе они не живут, да и вообще, последние несколько лет я ничего не слышала об их паре. Мама всегда говорила и приглашала к нам только одну Амелию. На фотке они очень молодые. Фостер засматривается, нежно проводит по картинке большим пальцем. — Та, вторая, где Амелия на стойке, это она наш развод празднует. — Он снова, опять и опять усмехается. Но в этот раз как-то грустно. — Так вы разведены? — переспрашиваю, чувствуя, как тяжеленный груз надуманных проблем при невыясненных обстоятельствах отпускает несчастное сердечко. Голос предательски пищит, но Фостер, похоже, не замечает. — Да. Уже давно. Это долгая история, но нам удалось остаться друзьями в конце концов. Он звучит все грустнее и грустнее. Давняя долгая история, значит, что он ничего не расскажет. А еще, что он все еще ее любит, и это просто кошмар. Крах. Настоящее фиаско. Если он узнает о нашей маленькой интрижке и о моем невыдуманном великом романе, то у него-то, конечно, гораздо больше шансов убрать меня с пути, чем у меня — его. С другой стороны, переспать Амелия-то хотела со мной, а не с ним. С другой стороны, насколько близкими друзьями они остались? — Ну, друзья это уже что-то, — выдавливаю через силу. Чтобы быть вежливой, чтобы поддержать, чтобы, в общем, просто не спалиться. Фостер задумчиво кивает. Убирает фотографию на место и вешает на стену. — Ладно. Давай я развешу фотки, а ты пока собери вещи. На стол, на диван. Хотя бы по группам разложим. Понятно, что за день все не успеть, но хоть что-то. Он пожимает плечами и ускоряется, видимо, стараясь забыться в уборке. Похоже, ему действительно больно. Наверное, я бы тоже страдала, если бы моя жена так радовалась разводу со мной. Хотя, допустила бы я развод, если бы действительно любила ее? Если бы хотела остаться с ней. Впрочем, Амелия довольно непредсказуемая и своенравная женщина, тяжело угадать что у нее в голове. Впрочем, вчера у нее в голове была именно я. А не Фостер. Ладно, эта мысль придает уверенности. Успокаивает, главное. И придает уверенности. Уборка пойдет легче, а разговоры с Фостером… не об Амелии. В доме Амелии за перебором вещей Амелии, но не о ней самой. Но не успеваю я и половины разбросанных по полу книг собрать в аккуратную стопку у стенки, где они, кажется, и стояли, — и ведь так тяжело противостоять желанию полюбоваться, почитать названия, оценить библиотеку! — как Фостер вдруг вскакивает. Кстати, ему тоже, я заметила, было тяжело не рассматривать фотки Амелии и ее семьи. И ее друзей. Но он быстро брал себя в руки и возвращался к уборке, и это хорошо, потому что нечего ему пялиться на мою женщину. Она ушла от него, все, у него больше нет права воздыхать на нее, или как там правильно говорится. Он свой шанс упустил, Амелия ему вторых давать явно не собирается, хотя чисто по-человечески его, конечно, жаль. — Вы животных не кормили, конечно, да? — спрашивает он, судя по выражению лица, уже зная ответ. У Амелии есть конь и собаки. Животных? Мой немой вопрос, похоже, отражается на лице. Опять эта дебильная усмешка! Вот! Вот почему Амелия развелась с этим копом! Даже гадать больше не буду. Дело в другом и быть не может. Он добрый, похоже, симпатичный, опрятного вида, однодневная щетина вполне неплохо смотрится. Так что причин больше и быть не может, определенно эта идиотская привычка. — Идем. Он аккуратно складывает стопку сорванных со стены фотографий без рамок и оставляет на кофейном столике. Выпрямляет спину, поправляет ремень чуть сползших брюк и кивает на выход. Идет к дверям, но останавливается, делая приглашающий жест, чтобы пропустить меня первой. Джентльмен хренов. Но я тороплюсь. Не хочу вообще ничего показывать тому, кто имеет на Амелию те же виды, что и я. Будничный тон, спокойные движения. Правда, я запинаюсь об очередную кучу каких-то вещей на полу, но делаю это с грацией неуклюжей кошки. Но… ладно, я всегда была такой. Это у нас с Чарли семейное. Значит, мы действительно кровные родственники, и он не подкидыш, как издевались над ним когда-то старшие братья. Выходим к задним дверям. Фостер задерживается, чтобы насыпать корма в собачьи миски, стоящие почему-то не у стены, а в паре футов. Пожимаю плечами и выхожу из дома. Крыльцо, потягушки под греющим полуденным солнцем. Представляю себя хозяйкой ранчо, живущей со своей женщиной и делающей вообще все что взбредет в голову. Ходить по своей земле босиком, жечь по ночам костры и плясать обнаженной, потому что напилась и представляешь себя ведьмой, или устроить стрельбище и стать очередным коллекционером оружия. Хотя разве в Техасе можно им не быть? Впрочем, я бы могла открыть Ютуб-канал и рассказывать об оружии своим завышенным голоском и показывать тоненькими пальчушками как разбирать Ремингтон. А если завести Гаранд или Калаш… Что ж, это неплохой план, если иметь деньги на пушки. Пушки стоят дорого, но окупаются на Ютубе быстро. Если Амелия продает траву, ничего не делает на своем просторном ранчо, то, может, она бы могла мне… помочь? Стоит спросить. А еще подумать где снимать, ведь не могу же я на территории, где выращивают… А где трава? Если копы ничего не нашли, то… Где Амелия прячет траву? У нее есть еще какая-то собственность, кукурузное поле, в середине которого спрятан участок? Помощник Фостер аккуратно касается теплой ладонью лопатки и обходит боком. — Не вставала бы ты на проходе. Собьют же, — снова со своей обычной усмешкой произносит, оглядываясь на ходу. Ухмыляюсь. Широкие плечи, высокий рост, отсутствующее пузо, легкая небрежность в виде щетины, расстегнутых верхних пуговиц рубашки и кастомного резного ремня с пряжкой-орлом. Мечта любой гетеросексуальной женщины. Ухмыляюсь. Вот почему Амелии он не нужен. Может быть, она поняла, что тоже всегда любила только свое племя? И тогда, в баре, гордо приняла свой черный треугольник на рукав? Возможно. Очень даже возможно. Широкая спина удаляется в сторону конюшни голов на шесть, не меньше. Но идет он спокойно, уверенно, обычными мужицкими широкими шагами. Значит, трава не там, хотя, если Фостер покрывает Амелию… Нет, вряд ли бы он стал так открыто демонстрировать это мне. Да и где там прятать-то траву? В стоге сена, что ли? И все-таки идти по ранчо Амелии пусть и от дома до не самой-то удаленной конюшни, чтобы сделать дела… Вдохновляет. Без Амелии я могу потренироваться, привыкнуть, ощутить себя в роли хозяйки. Чтобы потом, когда уже буду заниматься тем же вместе с ней, выглядеть уверенной. Знать, что делаю. Впечатлить ее готовностью запачкать руки. Животные — это всегда грязь. Уборка, чистка, готовка, ухаживания за больными. Боль от укусов и царапин, животным же далеко не всегда по душе то, что ты делаешь для их блага. Главное, не дать коню себя лягнуть. Остальное можно и пережить. Мы заходим в просторную конюшню. Она построена из такого же бревна, как и дом, значит, тоже руками. Теми же руками. Насколько до рождения Амелии, интересно? Но занятно то, что я не видела в доме камина, хотя труба на крыше имелась. А в конюшне видно трубы водопровода, развешенные лампы и отопление. Чисто технически, здесь можно было бы обустроить подвал, запах животных перебивал бы запах травы, и псы ничего не нашли бы. — Ты не бывала здесь? — спрашивает Фостер, с легкой улыбкой поглядывая на то, как я в задумчивости разглядываю конюшню изнутри. Сраный Шерлок. Я и он, одновременно. — Нет, как-то не приходилось. Но я могу помочь, я знаю как за лошадьми ухаживать, — улыбаюсь в ответ. — Точно-точно, — он будто только что вспомнил, что наша семья разводит лошадей для окружного конного клуба. — Тогда тебе конь, а я пока остальными займусь. И сбегает в дальний конец конюшни. Боже, он что, лошадей боится? Ладно, черт с ним. Я, конечно, не эксперт и занимаюсь ими редко, но с конем справлюсь лучше, чем с каким-нибудь условным кроликом или курицей. Ладно, раз я хочу быть здесь хозяйкой, то должна оценить в каких условиях содержится конь. Конюшня просторная, двухэтажная. На втором видно заготовленное сено. Под крышей зазор для вентиляции. Пол каменный, да и снаружи я видела что низ стен обложен камнем. Чисто, светло, коммуникации проведены на совесть, животное не достанет. Стойла не маленькие. Неплохо-неплохо, дорогая Амелия. Уж не знаю зачем тебе такая конюшня, но заботишься ты о ней неплохо. В среднем по правую руку стойле похрапывает и высовывает любопытную морду гнедой красавец. Высунет, всхрапнет и уберет обратно. Наблюдать за этим чудом можно бесконечно, но поухаживать за ним нужно тоже. Тем более, что у него, похоже, накопилось много энергии. — Ну что, красавец, давай знакомиться? — подхожу с выставленной рукой, чтобы дать себя обнюхать. А от улыбки уже потягивает щеки. Конь принюхивается и доверчиво тыкается мордой в ладонь. Подставляет голову под почесушку, и, честно, я готова расплакаться. Когда животное настолько приручено к рукам это одновременно очень мило и довольно трагично, по сути. Он ужасно милый, очень теплый, ласковый, но такой доверчивый парень, судя по всему. Впрочем, Амелия как раз об этом рассказывала, что он доверяет вообще всем кого видит. Нет ничего опаснее, чем слепая вера. Наивная самоотдача тому, кто может ранить, не задумываясь. Благо, этот симпатяга достался в конечном счете именно Амелии. А поухаживать за ним довелось мне. Коня чесать не надоест никогда, но приходится отвлечься. Как раз из транса, созданного настоящим животным магнетизмом, выдергивает негромкая ругань Фостера вперемешку с железным грохотом и плеском воды. Конь резко выпрямляется, вздергивая голову, храпит испуганно, и я даже пугаюсь, как бы на дыбы не встал или еще чего не выкинул с перепугу, но он лишь осторожно высовывает из-за балки сначала нос, а потом и глаз. А я так и прижимаю к себе испуганно одернутую руку, едва сдерживаясь, чтобы не запищать от умиления. Какой. Черт подери. Очаровательный. Пупсик. Но как же его зовут? Нигде нет ни таблички, ни каких-либо записей. Впрочем, оно и понятно, Амелии-то это зачем, она и так всех своих животных поименно, наверное, помнит со всеми их привычками, болезнями и особенностями, как мои родители и братья наших лошадок, но… Ладно. Спрошу, когда она вернется. — Ну, ты убедился, что ничего страшного? Не переживай, это просто неуклюжий коп роняет чужие миски. Ты же видел уже этого копа? — Снова осторожно тяну руку к лошадиной морде. Черные глаза смотрят внимательно-внимательно. Сначала конь, всхрапнув, отступает на шаг. Ждет, сомневается. Но подходит снова, быстро обнюхивает и тыкается в руку, подставляет очаровательную мордашку. Отросшая грива еще хранит запах лошадиного шампуня. Снова чешу, и снова лыба до ушей, точно Джокер, только нормальный. Который любит животных и вообще хороший парень, а шрамы потому что слишком часто и много улыбался, аж рот порвало. Со стороны неуклюжего копа слышатся шаги. Стук каблуков по камню, поступь какая-то уж больно тяжелая для уха. Хотя у моего отца и то увереннее, а он даже не в пехоте служил. — Подружились? Ты ему нравишься. — Ухмыльнувшись, он тянет руку к гнедому пупсику, но тот уворачивается от лапы. Хихикаю. Пожимает плечами, пряча орудие лошадиной тревоги в карман брюк. — А на меня он, походу, зуб за что-то точит. — Вы просто не знаете как с животными знакомиться. Им надо сначала давать себя обнюхать, самим решить как к вам относиться. Они же на запахи ориентируются. — Н-да? Ну, тогда я только что обеспечил кошмарами одного хорька, кошку и стайку каких-то крыс. Это Амелия еще птиц больше не держит, так бы мне и харю раскрасили. — Показывает другую руку с парой свежих неглубоких царапин. — Так вам и надо, — смотрю с укоризной, покачивая головой. Но улыбаясь. Некоторые просто не созданы для дружбы с животными. Но собаки Амелии не отгрызли ему задницу, значит, он все-таки нормальный парень. И вызывает у животных доверие. Хотя бы у некоторых. — Ты закончила, кстати? Может, вернемся к уборке? Глаза лезут на лоб. — Вы чего, я же не начинала еще даже! Тут дел сколько. Его нужно вывести на прогулку, сменить подстилку, почистить стойло, если нужно, корм с водой поменять. Потом коня самого обратно завести, а это иной раз еще то испытание, если подхода не знать. Я вот не знаю. А дать ему погулять нужно. А потом ему еще надо копыта почистить и ноги посмотреть. Говорю-то я с умным и уверенным видом. А в голове судорожно перебираю факты. Что забыла? Что сказала неправильно? Лошадьми у нас занимаются только родители и старшие братья, мы с Чарли как-то не особо. Он всю технику на ранчо обслуживает, с лошадьми у него не получается вообще, а я… А я как-то не у семейных дел, выходит. Единственная дочка в семье, черт возьми. Лишь бы училась хорошо и картиночки свои рисовала. Младшенькая. Хотя о чем это я? Это только в последнее время так стало, и то я стараюсь помогать, ведь на ферме кто не работает, тот не ест. Хотя поблажки мне, конечно, делают, этого не отнять. Фостер тяжело вздыхает и снова закатывает подмявшиеся рукава. Выглядит готовым к любым испытаниям. Конечно, он ведь делает это ради, выходит, любимой. Почему, нахрен, Акуленок? — С чего начнем? — А можно сначала вопрос? — вырывается. Но что поделать, взрослые люди всегда должны выглядеть уверенно, какую бы херню ни творили. Поэтому скрещиваю руки на груди, прислоняюсь плечом к балке и окидываю Фостера оценивающим взглядом. Хотя последнее, наверное, уже было лишним. Фостер приподнимает бровь. — Валяй. — Вы Амелию Акуленком назвали. Почему? Смеется, разом растеряв напряжение. Черт, а ведь он действительно был напряжен. Но почему? Возможность быть пойманным на чем-то смущала? Нужно было задать какой-то другой, более правильный вопрос, относящийся к важным насущным делам? Траве? — Так она кусается, — пожимает плечами так, будто это самая очевидная вещь в мире. — Так, давай выводи Карамельку, а я пока его корыта тогда… найду куда почистить, короче. Карамелька. Боже мой. Акуленок у него кусается. А коня-то кто так назвал и за что, самое главное? Уж вряд ли Амелия сама. Она говорила, что он вроде как достался ей от предыдущих хозяев, которым он больше не нужен был, но подробности я, честно говоря, не помню. Да и не слушала, скорее всего, давненько уже было. Возможно, я тогда уже думала об объятьях Амелии больше, чем о ее словах. Кусается. Прямо при всех же так назвал. Кусается. — Ребекка? Все в порядке? Снова поднятая бровь и немного обеспокоенный взгляд. Да уж, мое кислое хлебало, наверное, из космоса можно было бы заметить. Возьми же себя в руки, Бекки, будь мужиком! В смысле… Ты поняла. Делай, что должно. Отмахиваюсь, закатываю невидимые рукава и тянусь к задвижке на воротах стойла чудесного мальчика с настолько же милой, насколько и глупой кличкой.***
Что ж, Фостер оказался не так уж и плох в уходе за животными. Если только не подпускать его к самому животному, конечно. Оказалось, он действительно боится лошадей, а остальные у него просто особых теплых чувств не вызывают. Но, что самое забавное, Карамелька это, похоже, тоже почувствовал и захотел немного поиздеваться. Так и норовил именно с Фостером поиграть или щипнуть его. Неуклюжий коп постоянно уворачивался и сбивал все что попадалось на пути, а потом вообще выскочил из конюшни, когда я выводила коня, и остался подождать за углом. Такой милашка. Конь, конечно, а не коп. Чарли, кстати, постоянно бреется, всегда очень гладенький. Но это потому что у него до сих пор борода кустами растет, будто он плешивый. Или погорел. Наконец-то выдалась спокойная минутка. Карамелька резвится сам с собой на свободном поле, носится от места к месту, ищет что-то в траве, играется с большим надувным мячом и вообще радуется своей лошадиной жизни. Будто хозяйка и не отсутствует уже полтора дня. Будто в конюшне не проводили обыск. Но этот срач я решила оставить Амелии, сено надо бы перебрать, а корма да все остальное она сама разложит, как нужно. Эта территория неприкосновенна. Кстати, в конюшне, рядом с вольерами для других животных обнаружился и холодильник, набитый какими-то кормами, лекарствами, и, конечно же, содержащий в себе пару бутылок пива. Вот это я понимаю. Вот этому врачу я бы доверила свое животное. Лишь бы только розочкой не пытался операцию проводить. Хотя… Если где-нибудь в глубокой тайге, без других инстр… Не важно. В свободную минутку я, отдыхая на небольшом поросшем травой холмике, наблюдаю за играми очаровательного животного и снова рисую. Конечно же, Амелию верхом на огромном мускулистом мустанге. Она обнажена, а он — полностью подчинен ее воле. Ее сильным рукам, крепко держащим намотанную на кулак гриву. Четкий рельеф мышц, распущенные волосы, взгляд в закат… Трусы, пожалуй, придется отправить в сушилку. — Эй, Бекки, — рушит идиллию приглушенный голос Чарли. С непривычки захлопываю скетчбук со скоростью бросившегося в атаку орла. Только глаза едва с орбит не вываливаются и с адреналином явный перебор. Ну да ладно, хотя бы без писка обошлось. — Чего ты? Что случилось? Выглядит мой братец озадаченным. Потирает подбородок, оглядывается по сторонам. — Где этот хер? Я, походу, нашел кое-что. — Я его заставила выгуливать животных из вольеров. Страдает где-то в конюшне. — Пожимаю плечами. Чарли прыскает. Хватает меня за руку и тащит к дому. Я, конечно, к такому не привыкла, но сопротивляться не буду. Ситуация оправдывает средства. Если Чарли что-то нашел, надо это как можно быстрее осмотреть, пока страж порядка не, блин, заметил. Он вталкивает меня в дом и захлопывает заднюю дверь. Собаки резвятся где-то в комнатах, слышно только задорный лай в три глотки. Хотелось бы придушить Чарли за это, мы тут все-таки порядок навести пытались, а не срач, но ему это, если не изменяет память, может понравиться. Рисковать не буду. Миски собак сдвинуты, полотно ковра отвернуто. Пол как пол. Деревянный, затоптанный. Смотрю на Чарли. Смотрит на меня. Качает головой и подлетает к отвернутому от стенки стеллажу с задней спинкой и показывает на кабель-канал, утопленный в дерево. Едва заметный, но с проводами. Идущий из потолка и уходящий… в пол. У Амелии не было подвала в доме. Или об этом знали только те, кто знал. — Замок вон там, под выдернутой деревяшкой. Ищи ключи. Хотя я пока монтировку возьму на всякий, — заговорщицки произносит с улыбкой напавшего на след кладоискателя. Вот укурыш. Трава же свежая, будто он знает, что с ней делать. А кусты наверняка посчитаны, кстати. Но послушно киваю, так же заговорщицки ухмыляясь. И бросаюсь на поиски ключа, хотя стоит только подскочить к дверям вглубь дома, как в проходе появляется широкая теплая грудь большого копа. — Так, ребятки. Что делаете? — скрещивает руки на груди. С затрепыхавшимся в испуге сердцем смотрю на Чарли. Чарли смотрит на меня, замерев с монтировкой в руке.
