Виски со льдом

      — Ребекка? — удивленно-возмущенное с другого конца ружья.              Руки держу на всякий случай поднятыми. Амелия вешает едва ускользнувшую смерть на плечо, не отводя с меня встревоженного взгляда. Смотрю в ответ. Проходит меньше секунды, Амелия обхватывает прохладными ладонями лицо, притягивает к себе и целует.              Глаза закрываются сами собой, довольное расслабленное мычание вырывается, стоит только ответить и обнять.              Амелия отстраняется и обеспокоенно смотрит в глаза.              — Как ты? Что с то… — но не договаривает и снова впивается поцелуем.              Это слегка сбивает с толку, но, черт, очень нравится. Чего-то такого я от нее всегда и ждала, как-то так ее себе и представляла. И как же приятно вновь оказаться в ее руках и позволять себя целовать.              — Так что случилось? — Она отрывается так же резко и острыми взглядом обводит лицо.              Чуть отстраняется, чтобы осмотреть всю, ладонями оглаживает плечи и спину. Наверное, ей так проще заметить какие-то повреждения, и мне кажется, что с животными она поступает так же, когда хочет выяснить, что случилось и успокоить. Не могу пошевелиться. Так приятно. Она гладит меня! Гладит после довольно страстных поцелуев и встревоженных вопросов. Ей не все равно!              — А то еще… Ребекка, во что ты вляпалась? — спрашивает уже действительно серьезно, после того как поднимает взгляд от швов на ноге. — Кто тебя так?              — Да никто меня и не так, — бурчу растерянно. Хочется придумать какую-то внятную стратегию объяснения всего произошедшего бреда, но что-то сомневаюсь, что такая вообще существует. — Фостер сказал, у тебя тут может быть слежка, вот я и решила, что надо через лес пробираться. Ну, упала разок, ты же знаешь, я не очень ловкая.              Улыбаюсь смущенно, милотой пытаюсь снизить градус тревоги. Все ведь в порядке, хотя и болит. Но говорить об этом не буду.              — Бекки, боже… Зачем ты… Какая же ты у меня смелая. — Амелия снова прижимает меня к себе.              «У меня». Обнимает, нежно перебирает пальцами волосы на затылке, а я только и могу, что думать о ее словах. Молчит, я тоже. Понимаю, беспокоится за меня, сожалеет, наверное, что не смогла от всего этого оградить или что допустила. Но мне так приятно обнимать ее, так приятно чувствовать умеренное глубокое дыхание. Наверное, она собирается с мыслями или успокаивает себя, чтобы не накричать, а может, дает себе время осознать, что все хорошо. Неважно. Главное, мы снова вместе. Мы снова можем быть вместе.              — Я влезла в твой подвал, — признаюсь после долгого, но очень уютного молчания.              — Я знаю, — вздыхает. Слегка покачивает меня в объятьях.              — Фостер, — произносим вместе, но уже одна добавляю: — я хочу помочь. Не знаю, в чем дело, он так и не признался, но, похоже, что-то серьезное. И я не отступлю.              Отстраняюсь, чтобы серьезно посмотреть в глаза.              Пережевывает пустоту, неотрывно следя за взглядом. Почти пропала нежность и забота, хотя руки все так же обнимают. Пальцы все так же мягко касаются затылка. Она явно раздумывает, можно ли мне верить, серьезно ли я настроена и, главное, выдержу ли я все это. Наверное, надо ли меня втягивать, не будет ли слишком опасно? Но разве мы с ней уже не связаны? Разве, если захотят надавить на нее, и так не придут к моей семье? Уже и даже ко мне лично. Скорее всего, об этом тоже Амелия думает прямо сейчас. Хотела бы я уметь читать мысли, хотя, на самом деле, для этого ведь не надо быть телепатом.              Но я выдерживаю ее долгий задумчивый взгляд. Выдерживаю ее первое испытание стойкости, не впадая в неубедительные истеричные уговоры. Мы взрослые женщины, и должны принимать решения здраво, рассудительно, спокойно. Должны оценивать обстановку и осознавать риски. Хотя последнему мы вряд ли когда-нибудь научимся.              Но Амелия вдруг тепло улыбается.              — Ты сходишь в душ, переоденешься. Я что-нибудь приготовлю пока, и мы поговорим. Хорошо? Раз ты так решительно настроена, я… подумаю, что можно сделать. Хотя я не хочу тебя ни во что втягивать, а твоя мать мне оторвет жопу, если с тобой что-то случится.              Что ж, это, по крайней мере, не нет. Довольно улыбаюсь.              — Хорошо. Дашь что-нибудь переодеться? — Чуть склоняю голову набок. И резко вскидываюсь, вспомнив: — Квинта! Я оставила ее в лесу здесь недалеко, чтобы тайно пробраться на твое… Да знаю я? как это звучит, не смотри так. Заберешь ее, ладно?              Амелия смотрит на меня тем самым взглядом, полным немого «Чо?», но через секунду она уже усмехается и качает головой.              — Морской котик хренов. Ты опять в видеоигры наигралась?              Смущенно поджимаю губы. Что значит опять? Не было такого раньше! Что она вообще понимает, игры учат, не только как просрать все время и карманные деньги, но и всяким там… Тактике, вот, например! Сумела бы я незаметно пробраться, если бы раньше не тренировалась Снейком пробираться между патрулей и снайперов, а?              — Тебе в ту сторону, — киваю на дверь, — там дальше за конюшней, где…              — Ага, я по снесенным кустам и следам катавшейся по земле неуклюжей девчонки найду, — снова усмехается.              Фыркаю на нее недовольно. Амелия только улыбается и, даже не взяв ружье, выходит из дома.              Мне интересно, насколько ситуация на самом деле серьезная. Насколько серьезно Амелия сама оценивает. Фостер перепуган едва ли не до белизны. Мейсон пялился так неотрывно все время, что я была у участка. Но она на своей земле, зная, что может быть слежка, спокойно выходит из дома, даже не прихватив ружье. Стоя рядом с окном, осторожно выглядывая из-за занавески, наблюдаю, как она в открытую, расправив плечи, идет через поле к лесу. Не торопится, не оглядывается, будто не происходит ничего необычного. Видимо, ружье она взяла только потому, что не ждала никого, и испугалась, что кто-то влез на ее территорию. Да, при таком раскладе я бы тоже была настороже. Но, похоже, все далеко не так плохо, как кажется. Или она просто показывает, что все еще не сломлена, не напугана, уверена в себе и том, что никто на нее просто так не бросится.              Нормально. Просто немного сложно. Но кому в действительности понадобится устанавливать слежку за домом тетки, на которую ничего не нашлось, и ее отпустили? Амелия может дальше продолжать заниматься тем, чем занималась раньше, спокойно чувствуя себя на своей территории. Хотя, кстати, она все это время в ботинках.              Но ладно. Пока она занимается Квинтой, я могу привести себя в порядок. Нет, я даже должна это сделать, чтобы предстать в достойном виде, чтобы быть готовой дальше заниматься делами. Чтобы осмотреть и обработать новые царапины. Чтобы снова вызывать желание, а не жалость.              Вот только… Амелия так и не дала мне ни одежду, ни полотенце. Ладно, последнее я могу найти и сама, но… Ладно. Я столкнулась с непонятностью, но должна сама принять решение. Не надевать же на чистое тело грязные тряпки, так что выберу что-нибудь из того, что найдется у Амелии в шкафу. Все равно я там уже много чего видела, когда убиралась, а она теперь будет знать, что не надо так бросать нагленькую гостью одну.              Поднимаюсь на второй этаж, захожу в спальню. Надо найти какую-нибудь рубашку, точно, как я тогда и хотела, чтобы мы выглядели похоже. Сегодня на Амелии джинсы, я же изменять себе не буду и выберу снова шорты. Но верх будет точно в красную крупную клетку, как у дровосека. Это будет супер-секусуально. Но что делать с бельем? Становится жарче, но это уже больше этическая проблема, чем эротическая. С одной стороны, конечно, можно стащить ее лифчик с трусами, с другой — уже перебор. А с третьей, если я буду вообще без белья…              Нахрен его, да. Пусть Амелия имеет возможность увидеть мои твердые соски. Пусть приятно удивится, когда сунет руку в шорты и обнаружит только гладкую мягкую кожу вместо очередной тряпки. И влагу. О, я явно все время буду мокрой.              Сгребаю одежду, бережно кладу на полку в ванной. Сумку бросаю на пол. Пусть Амелия и догадывается или даже знает, что я рисую ее обнаженную, но до старости я ей скетчбук не покажу. Ни за что. Даже шанса подсмотреть не дам.                            Оказывается, с Амелией у нас не так чтобы один размер. Пояс шорт приходится вывернуть, чтобы они хоть как-то держались, но, черт, как же это горячо. Я в ее доме, в ее одежде, в ее душе, без белья. Мои шмотки болтаются в стиралке, а от меня пахнет гелем для душа Амелии. Я влюбленная дура, знаю, но как же приятно наконец оказаться здесь. Прикоснуться к жизни Амелии вместе с самой Амелией. И пусть… Пусть между нами пока ничего особо не случилось, мы только целовались несколько раз, но я уверена, что все еще впереди. Она будет моей. А я буду — ее.              Влажные волосы расправляю пятерней, спускаясь по лестнице. Амелия у выхода что-то пишет в телефоне, но гасит экран, заметив меня. Широко и тепло улыбается. Окидывает взглядом и усмехается.              — Шмотки мои взяла?              — Ты сама ничего не дала, — пожимаю плечами. — Не в грязном же было оставаться.              Подхожу к ней.              — Да, действительно. Я забрала Квинту, поставила рядом с Карамелькой.              Чуть склоняет голову, принюхивается, когда оказываюсь совсем близко. Кожа под ее взглядом в глубокое декольте завязанной в тугой узел рубашки покрывается мурашками.              — Хорошо, спасибо, — совершенно спокойно, выдерживая мягкое касание под ямочкой между ключиц.              — Миленько выглядишь. И как ты только из моих трусов не вывалилась? — поднимает лукавый взгляд. Пальцы останавливаются между неприлично незастегнутых пуговиц.              Мне больших трудов стоило завязать полы рубашки так, чтобы они прикрывали грудь, но не слишком сильно, не слишком мало. Вообще-то приходится резко не двигаться, чтобы все, не застегнутое ни на одну пуговицу, не слетело нахрен, но это выражение лица того стоит. Этот мягкий томный голос. Эта теплая близость. Чувствую, как намокаю.              — Нельзя вывалиться из того, чего на тебе нет, — полушепотом.              Мягко беру Амелию за руку, пока та удивленно смотрит. Но ей нравится видеть меня такой, нравится так со мной разговаривать. Она не перестает улыбаться, следит за мной неотрывно, ждет, что я сделаю дальше. Ее губы разомкнуты, и я готова припасть к ним как можно быстрее на как можно дольше. Готова подставить себя под любые поцелуи куда угодно. Но я знаю, что это будет надолго, и после мы уже вряд ли поговорим. Поэтому, как взрослая женщина, грамотно расставляющая приоритеты, я тяну Амелию к кухне.              Она поддается.              — Хочешь здесь повторить? — спрашивает спокойно, и это нахрен рушит все мои жалкие планы.              Разворачиваюсь к ней красная, возбужденная, впиваюсь в губы уже сама. Не получается сдержаться, когда она так провоцирует, когда она такая, когда так… Боже. Я задыхаюсь, целуя так давно желанную женщину.              Она заставляет меня сделать еще несколько шагов, вжимает в столешницу кухонного островка. Одной рукой снова забирается в волосы на затылке, второй оглаживает живот. Перехватывает поцелуй, не больно, но властно оттягивает за волосы в сторону, чтобы открыть шею. Прикусывает кожу, а я не могу сдержать тихий стон. Сжимаю ее талию, прижимаю к себе. Хочется залезть на стол, обхватить Амелию бедрами, чтобы не убежала, и расстегнуть на ней рубашку. Но держит она крепко. Поцелуями спускается к груди.              — Да, я тоже этого хочу. Только о тебе и думала все это время, — сбивчиво бормочет, едва успевая отрываться. От меня отрываться.              Снова оттягивает за волосы немного назад, заставляя выгнуться. Второй рукой забирается под рубашку, обхватывает грудь, замирает всего на мгновение. Сжимает, пощипывает твердый сосок, пока любуется мной и слушает все еще негромкие стоны. Смотрю на нее с жаждой, довольно, счастливо. Амелия касается меня, целует меня, она со мной. Моя Амелия.              Ухмыляется. Отпускает волосы и обеими руками разводит полы рубашки в стороны.              — Какая же ты красивая, Бекки. Очень. Никогда таких милых грудок не видела, — улыбается, смотря на них, держа в руках и чуть сминая в пальцах.              Если бы я не была такой возбужденной, обиделась бы. Но, черт, они и правда не прям чтобы… Они и правда маленькие.              — Сама ты грудки, — ворчу для вида.              — О, не переживай, я буду любить их больше, чем какие-либо другие. Вот увидишь.              Она подмигивает мне и наклоняется к груди. Обводит языком один сосок, потом второй, играет с ними по-очереди и продолжает пощипывать свободный. Все что я могу, это держаться за чертову столешницу и стонать, глубоко дышать и подставляться под умелую ласку явно практиковавшейся женщины. У нее были любовницы до меня — да плевать. Зато со мной она точно знает что делать. Зато после меня других уже не будет.              — Верю, — выдыхаю наконец. Смотрю на нее сверху-вниз, на такую красивую, уверенную, возбужденную, мою.              Она лишь бросает короткий взгляд вверх и снова усмехается. Клянусь, я кончу, если она сунет руку мне под шорты и только коснется. Но Амелия лишь сильно прикусывает сосок и отстраняется.              — Ау, эй, это вообще-то больно, — возмущенно хмурюсь.              — Знаю, — пожимает плечами. Но укушенный бедный сосочек мягко мнет пальцами, чтобы загладить вину. — Но надо было тебя немного отрезвить. Нам бы поесть для начала и поговорить, верно?              И смотрит так уверенно, так… так победно, вот же сучка. Сделала это, только чтобы показать, кто тут на самом деле главная и выбирает, где и когда сосаться! И трахаться… Заниматься любовью. Боже.              Какая же она… Сучка, да. Но как хороша. Все еще не могу пошевелиться, смотря на нее неотрывно. Дышать все так же нелегко. А она, как ни в чем не бывало, поправляет на мне рубашку, приглаживает растрепанные влажные волосы, убирает пряди за уши. И, коротко посмотрев в глаза, оставляет на щеке мягкий-мягкий поцелуй.              Ладно. За эти нежности ей все можно простить. Даже то, что она еще и права при всем этом.              — И что ты мне приготовишь? — чуть хрипловато спрашиваю. Кашлем прочищаю горло.              — О, вот как? Ну, думаю, для начала вот это.              Она обходит меня, островок, наклоняется за ним и берет бутылку любимой семерки. С полки достает два стакана, из морозилки — лед. Мне три кубика, себе, разумеется, ни одного. Разливает на пару пальцев.              — Неплохой аперитичвик, — киваю, поднимая чуть подрагивающей рукой стакан.              — Да, самое то вообще-то. Ну, за смелую девушку, не побоявшуюся ни копа, ни тайн, ни… попробовать с подругой своей мамаши.              Она запнулась, видимо, не зная, как назвать то, что происходит между нами. Я тоже понятия не имею, но да и надо ли думать об этом прямо сейчас? Особенно когда я могу немного отомстить.              — Нет, лучше за нас. За меня, самую красивую, самую смелую, и тебя. Тетя Амелия, — Чуть склоняю голову набок, медленно растягивая ехидную лыбу.              — Какая я тебе тетя? После всего этого тем более, — бурчит недовольно, пряча взгляд в стакане.              — Да ладно тебе, инцест же — дело семейное, — ехидно бросаю, не менее ехидно смотря на нее из-за стакана.              — Иди ты! Фу, — фыркает, отпивает и отворачивается.              Смеюсь. Забавно видеть ее сбитой с толку. Неужели она тоже не понимает, как относиться к нам? Ого. Я думала ее вообще не заботят какие-то такие вещи, ну дочь, ну подруги. Просто молодая девица. Забавно. Амелия тоже умеет о чем-то беспокоиться.              Отпиваю немного виски. Ставлю стакан и прохожу к холодильнику. Я должна сама взять ситуацию в руки и разбавить повисшее молчание. Потому что я знаю, как это сделать, потому что я могу исправить что-то сама.              — Поужинаем вместе? Пирога немного осталось, но можно и приготовить что-нибудь.              — В смысле немного? Вы жрать сюда приходили, что ли? — Возмущенная Амелия встает за спиной.              — Ну да. Не голодать же было, — пожимаю плечами.              Холодом обдает обнаженную кожу груди. Сзади чувствую присутствие Амелии. А себя — особенной, желанной, хоть возбуждение и поутихло. Пусть дразнится сколько хочет, так, наверное, даже лучше. Приятнее. Растягивать момент, зная, что что-то между нами еще точно произойдет. Я нравлюсь ей, она — мне. Некуда спешить.              — Дармоеды, блин. Ладно, давай, что там осталось.              Вытаскиваю пирог, чтобы Амелия могла его разогреть, а сама пялюсь в холодильник дальше. Забавно, в прошлый раз я боялась этого, будто была на чужой территории, смотрела на что-то неприличное, запретное. Но, черт, это же просто еда, и Амелия не против, чтобы я тут находилась. Либо я просто дура, либо перевозбужденная дура, либо слишком самоуверенная дура, решившая, что раз примеряю на себя роль хозяйки, то надо это делать до конца.              Впрочем, а почему нет? Амелия явно еще в смятении. Она быстро успокоилась и теперь смотрит как-то отстраненно на тарелку, на микроволновку. Включив, снова берет стакан и только бросает на меня взгляд, снова смотрит на свой мерзкий теплый виски. Ладно. Приготовлю ей что-нибудь в следующий раз.              Захлопываю холодильник. Встаю напротив нее. Гораздо ближе, чем обычно.              — Ты в порядке? — тише, без игривости.              Хмыкает. Болтает виски в стакане, снова поднимает взгляд. Смотрит долго, молча, задумчиво. Пригубив еще, произносит:              — Уверена, что не хочешь вернуться домой? — тоже тише. И серьезнее. И в глазах нет того привычного озорства.              — А должна? — так же спокойно. Достойно.              — Меня не просто так задержали, Бекки. Не просто так отпустили. И я не просто так копаю под эту скотину.              — Я знаю, — слишком быстро, Амелия едва успевает договорить.              Она качает головой. Не верит, что я серьезно. Думает, не понимаю ничего. Думает, что я думаю, что это все какая-то игра. Надо осторожнее, сдержаннее говорить, ясно. Добавить логики. Добавляю:              — Я не оставлю тебя в этом всем. Я хочу помочь. Я знаю, что может быть опасно, но ты с Фостером уже и так в этом. А если шериф и правда плохой человек, тогда, выходит, его надо остановить. Ну или мне будет легче принять решение, если я буду знать, в чем именно он виноват. А то так тяжело сказать, если честно, на что я готова пойти, а на что нет.              Неловко улыбаюсь. Да, если так об этом говорить, то уже становится страшновато. Но, думаю, что бы там ни было, раз шериф еще не сделал ничего непоправимого, то все не настолько плохо.              Амелия хмыкает. Опрокидывает остатки виски и небрежно выпускает стакан из руки над столешницей. Громкий стук бьет по ушам в уютной тишине.              — Ладно. Звучит так, будто ты просто хочешь вытянуть из меня инфу и поиграть в приключения, но я очень надеюсь на твое благоразумие, Бекки. — Она забирает стакан, отставляет в сторону и берет меня за руки, проникновенно заглядывает в глаза. Выглядит немного пугающе. — Что ты знаешь о моем брате?              — Э, ну, Бакстере-то? Что его посадили года четыре или пять вроде назад за изнасилование и убийство какой-то девушки, — отвечаю спокойно. Хотя произносить такое — жутко. Слишком близкий человек решился на ужасное преступление.              Кивает. Микроволновка звонко пищит, но на нее никто не обращает внимания. Амелия тянет меня к дивану, отпуская только одну руку. Держит крепко.              Мы устраиваемся друг напротив друга, не разрывая контакта. Места свободного, кстати, много — Амелия успела еще немного разобрать бардак. Нет, даже много.              — Да, его посадили за изнасилование и убийство девушки, — медленно повторяет и стискивает челюсти. Поджимает губы. Взгляд заметно тяжелеет. Закрывает глаза, делает глубокий вдох и открывает снова. — Но за чужое. Это совершил не он.              Хмурюсь. Глаза бегают из стороны в сторону — анализирую, но детали не так чтобы складываются. Как это вообще возможно? Все из этого. И само преступление здесь в Богом забытом Олни, и чтобы это оказался не какой-то неизвестный человек, а дядя Бакстер… Бакстер, и чтобы кто-то сумел переложить на него вину. В этом мелком городишке, в котором все друг друга знают.              Кто-то перекладывает вину за совершение тяжкого преступления.              Брат Амелии совершил настолько отвратительное тяжкое преступление.              Раньше я не особо задумывалась об этом, старалась отстраняться и не думать. Не мое преступление, не мое горе, не мой родственник. Или просто испугалась и не хотела представлять ни ужасы самого произошедшего, ни то, что чувствовали близкие. А ведь родители тоже сильно переживали. Папа не верил, что Бакстер на это способен, мама поддерживала тогда еще подругу.              — Бекки? — неуверенно зовет Амелия, чуть сжимая руку.              Мотаю головой.              — Да, я… Задумалась просто. Вспоминала, как это было. Тогда я старалась не вникать, но, похоже, надо было. — Вздыхаю, стыдливо отводя взгляд в сторону.              Плечи тоже опускаются. Я была влюблена в Амелию, но пропустила такое горе для нее. Не стала разбираться, пытаться понять что к чему, вывести свое мнение. Глупая малолетняя дура… Просто отдала все на откуп тем, кто лучше в этом всем разбирается. Думала, что ничего не могу сделать и не должна лезть. Пусть, мол, разберутся те, кого это касается, чтобы не напоминать лишний раз своими дурацкими расспросами и сочувствиями о том, с чем ничего нельзя сделать.              Снова смотрю на Амелию, что лишь понимающе кивает. Воспоминания даются тяжело, я знаю, она так и не смирилась. Но почему она так уверена, что Бакстер не виноват? И могу ли я об этом спрашивать? Может быть, она просто не хочет принять правду?              Нет. Я должна спросить. Если тогда я пропустила это все мимо себя, то сейчас, претендуя на партнерство со взрослой сильной женщиной, должна впустить эту историю в свою жизнь, в свое сердце. Обдумать ее, принять сторону. И быть с Амелией что бы ни случилось.              — Я знаю, что это не он, Бекки. Мой брат не мог изнасиловать женщину, тем более убить. Да, он придурок, но он максимум мог нос или пару ребер кому-нибудь сломать. И никогда бы не поднял руку на женщину. Боже…              Амелия отпускает мою руку и роняет лицо на ладони. Шумно дышит, кажется, пытаясь справиться с подступающим плачем. Сажусь ближе и приобнимаю за плечи. Хочется что-то сказать, поддержать именно так, как ей будет приятно, но… я ведь не знаю, кто убил ту девушку. Про многих убийц говорят: «Он не мог этого сделать, он всегда был таким хорошим». Становится немного страшно. Даже жутко. Могла ли Амелия знать настоящую правду и просто покрывать брата? Или ее разум не смог справиться с потерей и просто заблокировал правду? Такое тоже может быть.              — Ты знаешь, кто это сделал? — осторожно после продолжительной тишины и мягких поглаживаний по теплой широковатой для женщины спине.              Амелия резко вскидывается и ловит пронзительным, злым взглядом мой удивленный. Отклоняюсь машинально, но не отсаживаюсь. Прекращаю гладить.              — Этот ублюдок Денверс. Наш мудила шериф уже давно износами промышляет, и все ему с рук сходит, просто вот возьми и угадай почему. И когда он убил Марни, надо же было на кого-то свалить, чтобы дело закрыть и горожан успокоить. А тут мой брат, которого он давно уже хотел посадить. Я понимаю, Бакстер заслуживал уехать на нары, но не за это. Ты хоть представляешь, что с такой статьей делают в тюрьме?              Нет. Понятия не имею, но, видимо, ничего хорошего. В сериалах тоже об этом говорят, но не подробно, да и кто знает, что там по-настоящему происходит. А у Амелии взгляд снова меняется — на жалобный. Конечно, ей ужасно жаль, что такое произошло с ее семьей. Мне тоже жаль. Но это ничего не дает, а вот доска с фотографиями и нитками…              Теперь понятно, что это было на самом деле. И теперь понятно, что это был за налет на ее дом. Амелия в опасности. Хотя сама она так вряд ли считает.              — Может, он там с кем-то договорился в тюрьме? Ты общаешься же с ним? — Рука снова осторожно гладит напряженную спину.              — Да, он говорил о защите. Я ему деньги передаю иногда. Но это все равно…              Она замолкает, опускает голову. Я решаюсь на необычное для себя — притягиваю Амелию к себе, прижимаю к груди. Обнимаю обеими руками и снова глажу. Утыкаюсь носом в затылок. Амелия крепко обнимает в ответ.              Она дрожит. Плачет, и это абсолютно нормально. Но с ее имиджем тяжело представить, что такое вообще возможно, и я не хочу его рушить. Перекладываю руки, будто хочу согреть. Она не против. Наверное, даже не замечает разницы, но это и неважно, ведь ее знаю я. И теперь я знаю, что на самом деле творится в душе у моей Амелии, и теперь я знаю, с чем на самом деле могу ей помочь. И помогу. Как бы она ни хотела оградить меня от всего этого, пока насильник и убийца на свободе никто из женщин Олни не в безопасности. Возможно, звучит как бравада, и впоследствии я об этом пожалею, но пока есть запал — да. Я не отступлю.              Осталось только как-то выяснить, почему именно Амелия уверена в чужой вине. Но как об этом спросить, чтобы не обидеть? Чтобы не заставить усомниться в своей верности? Может быть, попытаться расспросить Фостера? Хотя нет, он вряд ли что расскажет, будет до последнего хранить тайны своей бывшей жены. Надо убедить Амелию, что мне можно доверять, и заставить посвятить в детали. Точно.              И для этого всего-то надо доказать, что я уже взрослая, и в таких серьезных вещах могу помочь. Дядя Бакстер никогда не обижал девушек. Даже немного боялся как будто, но, на самом деле, это не оправдание, это не алиби. Но я должна быть уверена, что мы не собираемся обвинить и наказать того, кто просто выполнял свою работу. Сомневаюсь, сильно сомневаюсь и отчаянно не хочу в это верить, но нельзя отрицать: Амелия может хотеть просто отомстить.              Пока она успокаивается у меня на плече, у меня, а не у Фостера, думаю о том, что я просто хотела любить женщину вдвое старше и быть ближе к образу свободной дикарки. Хреновое вышло свидание, хотя и вполне себе романтичное начало. Придурочно-романтичное.              Мягко целую Амелию в макушку. Никогда не видела ее такой разбитой. Не могу сказать — слабой, но ей и правда нужна поддержка, даже помощь. Что ж, наконец-то я нахожусь на своем месте и могу сделать то, что делают взрослые, ответственные и думающие друг о друге люди.              — Я с тобой. Как бы что ни было, я буду помогать тебе, слышишь? И ты от меня не отвяжешься, я взрослая девочка, и мамке сдать уже не выйдет. — Смеюсь, чуть отстранившись, чтобы посмотреть. Вдруг поднимет голову?              И поднимает. И смотрит на меня красноватыми припухшими глазами, полными какого-то нового настроения, которого я у Амелии раньше еще никогда не видела. Она еще никогда не была беззащитной рядом со мной, простой женщиной, попавшей в беду и обретшей нового союзника.              Или это я напридумывала себе кучу фигни. Амелия наверняка просто рада видеть меня рядом и слышать всякие приятности, знать, что я не оставлю ее. Черт. Даже думать об этом так необычно и так вдохновляюще.              — Спасибо тебе, Бекки. Мне очень приятно это слышать, честно. — Она отстраняется и вытирает глаза. Выпрямляется, прочищает горло кашлем. — Но это правда очень опасно. Денверс знает, что я под него копаю, возможно, даже догадывается из-за чего. Скорее всего догадывается. Нет, точно догадывается. И он просто так не отстанет. Он уже убил человека, что ему стоит снова это сделать? Тебе не стоит в это лезть.              Она снова держит меня за руки, звучит убедительно, как мать, которая пытается уговорить все-таки пойти учиться на адвоката или экономиста, а не заниматься своими дурацкими рисульками. В прошлый раз я на это повелась, в этот — не буду.              Качаю головой, перехватываю ее руки, чтобы держать самой, чтобы убеждать самой.              — Нет. Я не отступлю. Я не оставлю тебя один на один с этим уродом, потому что вдвоем у нас больше шансов. Ну или втроем, если считать Фостера. — Деланно закатываю глаза, а Амелия ухмыляется. — Или даже вчетвером, потому что Чарли тоже уже не отступит. Он же уже влез в это со мной, и так же только со мной и закончит. А я не собираюсь ничего бросать.              — Бекки…              — Хватит, серьезно. Я не собираюсь рисковать собой и подставляться под пули или еще куда. Просто буду помогать по мере возможностей, хорошо? Буду рядом, буду твоими глазами и ушами, где надо, и так далее. Пока ты будешь заниматься… своим расследованием.              Заглядываю ей с надеждой в глаза. Я правда очень хочу присоединиться ко всему этому и далеко не ради того, чтобы показать себя взрослой. Не без того, конечно, но это кажется глупой игрой и вообще условностью на фоне настоящей беды. С которой мы обязательно справимся вместе, и заодно посмотрим друг на друга как на командных игроков. Ведь мы же собираемся быть партнерами.              Амелия вздыхает, снова качает головой. Смотрит на меня, отводит взгляд, о чем-то думает. Смотрит на то, как я держу ее за руки и не просто позволяю ладоням лежать на моих, а именно держу. Сжимая некрепко, но ощутимо, даже уверенно. И смотрит мне в глаза.              — Не лезь на рожон. И ничего не делай, не сказав мне, хорошо? Не будем друг друга подставлять и мешать. Будем все согласовывать. И я все еще против твоего участия здесь, так что до завтра подумай еще. Взвесь варианты.              Ухмыляюсь. Да-да, она, снова предупреждает, беспокоится. Наверное, боится, что мама ей башку оторвет за такие опасные вещи. Но она сказала «До завтра».              — Это значит, что эту ночь мы проведем вместе? — спрашиваю чуть смущенно, делая акцент на действительно самом важном в ее словах.              Амелия хмурится, но ее губы все равно растягиваются в усмешке.              — Если только ты сама этого хочешь, — произносит негромко, но серьезно. Будто и сама стесняется того, что между нами происходит. Может произойти.              Все-таки я дочь ее лучшей подруги. Нет, все-таки я младше нее в два раза, и она видела, как я расту. Возможно, помнит, как я еще ни ходить, ни говорить не умела. Черт, это странно, но по-своему мило даже. Особенно если представить, что я всегда ей нравилась как человек, но она не думала обо мне как женщине, пока мне не исполнилось восемнадцать. И в итоге она еще и дождалась, пока я немного подрасту, немного повзрослею. Очень. Очень мило.              — Хочу, — уверенно киваю. Сжимаю ее ладони крепче и легко поглаживаю большими пальцами. Сердечко бьется быстрее.              Я хочу заняться с ней сексом. Любовью. Трахнуться. Целоваться так долго, насколько хватит выносливости, пока губы не заболят или спать не захочется. Хочу лежать с ней в одной постели и любоваться.              — Ладно, — кивает. — Тогда… Тогда надо поесть сначала, наверное. Ну, выпить еще, может? — Бросает взгляд в сторону кухни.              Неужели она и правда тоже стесняется? Это вообще возможно? Хотя, наверное, да, неловкая какая-то все-таки ситуация. Мы же, по сути, только что договорились переспать, а не начали с флирта и поцелуев, как в прошлый раз. Прошлые разы уже даже. Но это хорошо! Так даже лучше. Мы обе знаем, чего хочет вторая, обе к этому будем готовы. Чтобы не было потом неловкости и страха. Да. Точно. Ведь так поступают взрослые. Говорят обо всем и обсуждают все. Договариваются и принимают взвешенные решения. Настоящие взрослые, а не выросшие дети.              — Пирог. Виски. Достанешь апельсинку? Мне понравилось в прошлый раз. О, я еще маме напишу тогда. От тебя передать что-нибудь?              Поднимаемся вместе и идем обратно к стаканам, микроволновке и холодильнику. Из кармана шорт достаю торчащий слишком большой для него мобильник.              — Лучше не надо. Или ты сказала, что ко мне собираешься?              — Да, сказала, что проведаю. Но могу написать, что останусь у своей старой подруги. — Пожимаю плечами, кося взгляд на Амелию.              — Ну спасибо. Скоро такой же будешь. Передашь привет целлюлиту, варикозу и всей вот этой вот нашей «старческой» херне с болями в спине, жопе и так далее.              Прыскаю в кулачок, отворачиваясь к микроволновке, чтобы проверить, не остыл ли там пирог за это время. Оно того стоило. Хотя, плевать на пирог, есть идея получше.              Снова поворачиваюсь к Амелии и подхожу ближе, вплотную. Беру за бедра и прижимаю к себе.              — Не в этом смысле, прости. Ты не старая, а очень сочная и выдержанная, как вино. — И поигрываю бровями, прикусываю губу, намекая, как меня возбуждает ее образ женщины постарше. Хотя это правда.              Но Амелию, похоже, не пронимает. Она только скрещивает руки на груди и смотрит этим вот взглядом «Да что ты». Ладно, отстаю от нее. Не сдерживаюсь, смеюсь, и она тоже оттаивает — улыбается. Так приятно, что она в итоге понимает шутку.              — Давай уже сюда пирог. Я последний раз ела только утром у Фостера, — бросает буднично, а мне режет по ушам.              Я все еще не знаю, какие у них отношения сейчас, но вот об этом спрашивать точно не время. Мы только что вроде как вырулили из тоски по несправедливо осужденному брату и жажде мести настоящему убийце. Даже игривость удалось вернуть. Не буду омрачать это настроение снова. Потом разберусь. Сейчас лучше отправить маме сообщение и провести с возлюбленной целый вечер и ночь, а потом утро вдвоем. Только вдвоем. Наконец-то.