Pareidoliae

      — Что — ещё раз, пожалуйста, — написать? «Маленькая птичка»? — она улыбается, смахивая с лица выбившуюся из пучка прядь волос, и поудобнее перехватывает перо, прежде чем снова обмакнуть его в тушь.       — Да, и по-французски, пожалуйста, — придвигаешься ближе и аккуратно поправляешь её непослушный локон, фиксируя заколкой-невидимкой. — Тебе оно должно быть видней, но постарайся всё-таки без помарок, хорошо?       Вы обе тихо смеётесь, и она снова склоняется над твоей записной книжкой, где уже красуется несколько маленьких надписей тушью — ты учишь её писать пером. Смотришь, как она пишет — в первом слове почти каждую букву отдельно, а второе практически одной линией, не отрывая пера от бумаги. Перо незнакомо её рукам, и буквы выходят не слишком ровными, но в каждой из них тебе видится небывалая ласка.       Буква за буквой.       «Petit oiseau».       Она называет тебя так не очень часто, но дороже этого для тебя никаких прозвищ и нет.       — Красиво получилось, — накрываешь её ладонь своей, когда она, остановившись, оборачивается к тебе, ожидая твоей улыбки. — Спасибо тебе.       Молчит, смотрит, улыбается. Ты ловишь себя на дурацкой мысли, что, если б не один откровенный разговор, если б не её внезапная открытость и твоё желание утереть чужие слёзы, ты бы так и считала это её выражение лица, иногда проглядывающее сквозь кукольный образ дивы, глупостью в самом плохом смысле слова. Нет, зачем ты так… дёргаешь головой, скомканно выдыхаешь, принимая из её рук перо и записную книжку, и, прихватив с тумбы пузырёк с тушью, позволяешь себе отвернуться, пока всё убираешь.       — А ты ведь приедешь ко мне в Париж? — так тихо и нерешительно. — Приедешь же, Моника?       Ты стоишь спиной к ней, сидящей на твоей кровати, и тебе вдруг так странно. Тепло, нежно, больно, тревожно — и всё вместе, непонятно, что из этого ярче. И это ощущение её взгляда на тебе — как гипноз без зрительного контакта.       — Да, конечно, а ты что ж… сомневаешься во мне, да?       Она смущённо чуть наклоняет голову, но продолжает на тебя смотреть. За окном пасмурное акварельное небо и покачивающиеся деревья, мокрые от дождя. Кажется, в вашем мире вовсе не существует какой-то другой погоды, кроме той, что когда-то вас и свела.       — Ты прости меня, просто что-то я… да не знаю. Нет, не сомневаюсь, конечно, что ты… такая я просто сегодня, странная немного. Это пройдёт, я…       — Всё хорошо, — снова садишься подле неё и прикладываешь палец к её губам. — Я бы на твоём месте уже извела таким вопросом, мол, а когда, а скоро ли… спасибо тебе, что ждёшь меня, даже когда мы пока ещё рядом.       И снова эта улыбка. Эта чёртова ласковая улыбка и этот пронзительный взгляд.       «Почему. Почему ты так смотришь. Ты же знаешь, знаешь, что рвёшь мне душу этим взглядом. Почему так нежно, это так невозможно больно, у меня больше нет сил, прости меня, я не могу, не могу, совсем, никак, нет. Это слишком много и ярко, это какая-то горячка, я так больна, насквозь больна. Это невозможно, почему, почему мне так больно, когда не должно, когда мне так хорошо здесь и сейчас».       Ты вздрагиваешь, когда чувствуешь, как её губы мягко касаются твоих — от её нежности, от тепла, окутывающего тебя со всех сторон. Она медленно и осторожно, будто спрашивая позволения, проникает руками под твою футболку и сначала просто обнимает, бережно греет тебя собой.       — Смелее, Фати, — у тебя саднит в горле и бегут мурашки по затылку, когда она в ответ на твою просьбу на мгновение замирает в нерешительности.       — Сейчас, моя птичка.       Очередной поцелуй обжигает, и ты, обмякая, тянешь её за собой. Её ладони под твоей футболкой гладят, сжимают, царапают острыми коготками, и ты сильнее вжимаешься спиной в матрас, ёрзаешь и крепче хватаешься рукой, заведённой за её спину, за ткань толстовки — c лого «Металлики», как и у тебя самой футболка. Разорвав поцелуй и глотнув воздуха, льнёшь губами к её шее, ощущая биение пульса, прикусываешь, не причиняя боли, покрытую мурашками почти наэлектризованную кожу.       — А мы ведь так ещё и не решили, кто мы друг другу, — она рвано выдыхает, когда ты подлезаешь свободной рукой под резинку её спортивных штанов и касаешься бедра. — После всех этих дней и ночей.       — Так важно? — морщишься и хихикаешь, пока она ласкает твою грудь. — Неужели тебе мало того, что я твоя «маленькая птичка»?       Твои пальцы скользят по внутренней стороне её бёдер, мягко надавливая на клитор, с каждым касанием ускоряя темп. Когда она случайно царапает ногтями твою грудь чуть сильнее обычного, ты проникаешь в неё сразу средним и безымянным пальцами, заставляя всё её тело гнуться навстречу. Ритмично двигая рукой, покусывая и покрывая поцелуями её шею, ты и сама чувствуешь, будто таешь плавящимся металлом.       — Это… несправедливо, Моника, — отрывисто отвечает она, тяжело дыша, и её низкий хрипловатый голос становится выше и чище. — Я не хочу… быть тебе никем.       Шипит, всхлипывает, оседает на тебя, лежащую под ней, при этом старается опираться локтями на кровать и не давить на тебя всем весом.       — А с чего ты решила, — ловя её оргазм, не спеша убирать руку, продолжаешь давить на наиболее чувствительные точки, ощущая жар, влагу и сокращение плоти вокруг пальцев. — Что ты мне никто? Или что я к тебе не приеду? Всё-таки сомневаешься, выходит?       Она, насколько может, гладит тебя по плечам и снова шепчет что-то бесконечно ласковое, отчего сквозь порыв страсти ты на мгновение чувствуешь такую теплоту, что в горле становится колючий комок. Такой неподходящий момент, чтобы заплакать. И с чего ты так на неё взъелась? Ты тонко хихикаешь, заглушая бурю в голове, и убираешь руку, отчего она ещё раз вздрагивает, а её глубокий вдох вдруг рвано обрывается на середине. Толкаешься вперёд и вбок, и теперь сверху уже ты, под её затылком — подушка.       — Нет, но… тебе так сложно сказать, кто я для тебя? — она всё ещё тяжело дышит и, кажется, больше не улыбается. — Я твоя девушка? Недо-девушка? Пере-подруга? Временная любовница? В каких мы отношениях? Почему для тебя никогда не бывает «нас»?       — Фати, пожалуйста, — ты оттягиваешь ворот её толстовки и жарко целуешь в шею, наслаждаясь тем, как теперь уже она вздрагивает под твоими губами. — Пожалуйста, приди в себя… чего ты так боишься? — Задрав толстовку, отнимаешь губы от её шеи и тут же прижимаешься ими к середине её груди, ведя дорожку из поцелуев вниз, к её животу. — Мне не хочется всех этих громких слов, не хочется ролей, мне нужна только ты, моё спокойствие только здесь, в тебе.       Твои ладони плавно перемещаются к её груди, но ни гладить, ни сжимать ты не торопишься; только мягко прихватываешь с боков, чуть надавливая подушечками пальцев. Поцеловав справа под нижним ребром, двигаешься дальше. Её тихий то ли смех, то ли всхлип, нежные пальцы в твоих волосах. Когда твои губы касаются её живота у самой кромки штанов, ты со смешком выдыхаешь, заставляя её кожу вновь покрыться мурашками от ощущения твоего горячего дыхания. Она же наблюдает за тобой.       Прищурившись, улыбаешься и целуешь её чуть выше лобка. Облизываешь губы. Не разрывая зрительного контакта с ней, гладишь её тело, скользишь пальцами по чувствительной коже, целуешь ещё, покусываешь, с наслаждением облизываешь, стягивая штаны вместе с бельём. Тебе мало её, мало её тепла, её тела, её близости, её голоса, становящегося непривычно высоким, когда она пытается сдерживать рвущиеся наружу тихие стоны. И ты отчаянно не понимаешь, откуда в ней эти переживания и страхи.       Сжимая её бёдра, утопая пальцами в мягкости её плоти, с новой страстью приникаешь к её лону, заставляя её сознание снова и снова разбиваться на мириады осколков. Тебе не просто приятно, ты одержима тем, что касаешься её, чувствуешь и слышишь её реакцию, видишь, поднимая взгляд, как она запрокидывает голову и комкает простынь. Язык проходится везде, где тебе вздумается, и ты вбираешь в себя её вкус, дышишь ею, сливаешься с ней, словно становясь её продолжением. Не отводя взгляда от её лица, слушая её рваное дыхание, чувствуя дрожь и ёрзанье, ты проникаешь в неё, затуманивая её взгляд экстазом, выталкивая её сознание из этого мира.       — Боже, Моника… — она сдавленно стонет, напоследок рефлекторно толкаясь навстречу твоей ласке, и бессильно опадает.       Отстранившись и сев на кровати, ты вытираешь ладонью лицо. Она лежит совсем затихшая и шумно дышит, стараясь делать это ровнее, пытаясь ухватить как можно больше воздуха. Ты слабо улыбаешься, следя за движением её губ, трепетом ресниц, за тем, как судорожно сжимаются и разжимаются её пальцы, как часто вздымается и опускается её грудь, как вся она словно вибрирует. А после, как приходит в себя, она также приподнимается, и вы обе сидите в тишине, ожидая, кто нарушит её первой. Снова, как уже бывало — такие маленькие и хрупкие вы и такое огромное молчание.       — Дурочка… Не нужны мне от тебя никакие громкие слова, и ни в каких не в ролях дело, — тихо говорит она и вдруг смеётся — так открыто и живо, что неуместность этого почти не чувствуется. Только спадает уходящей волной весь экстаз, и ты ждёшь продолжения, ждёшь, что она скажет что-то ещё, но она молчит, поправляя на себе одежду дрожащими руками. Неуклюже встаёт с кровати, и из всех звуков её сопровождает только шум ливня. Не глядя на тебя, она хлопает по карману, где лежит пачка сигарет, и идёт к двери, но останавливается, не доходя её, и медленно, как-то даже совестливо, оборачивается.       Ты слишком поздно понимаешь, что ждала от неё больше, чем просто улыбки — когда тебя бросает в холод от её стеклянно-пустого взгляда; даже несмотря на приподнятые уголки губ — слишком заметно, как неестественно они напряжены.       — Я просто не хочу снова быть чьим-то временным лекарством, понимаешь? И снов с мотыльками я больше не вынесу, — она кивает, улыбаясь, и, вынув из пачки сигарету и наскоро надев кроссовки, выходит за дверь.       А ты вздыхаешь, беря в руки телефон и почему-то цепляясь взглядом за дату на экране блокировки — двенадцатое мая, и по твоей щеке скатывается слеза.       Прямо как у неё.