Pareidoliae

      Ещё какой-то месяц или полтора назад тебе казалось, что эта пёстрая кинолента разномастных событий не имеет конца и края, но вот вдруг приходит новый день, приближается с космической скоростью пик всех трудов и стараний — и вот и завершается эта хоть и небольшая, но очень яркая глава твоей жизни, оставляя задел на что-то новое.       Вы отстраняетесь друг от друга перед этим последним рывком, — как в попытке глотнуть воздуха за секунды до погружения, — и ты стараешься, посвящая этот день только себе, настоящей себе, той, что внутри, та, суть которой — вся в голосе, на время выгнать её образ из своей головы, пусть получается и с трудом. Обращаешься чистой энергией, воплощённой и обнажённой эмоцией; и забываешь обо всём.       Так долго идти — и так легко прожить и отпустить.       Возвращение извне в себя резко и чуть пугающе — как турбулентность, как воздушная яма, — и у тебя буквально захватывает дух, когда в одно мгновение ты снова становишься человеком, когда энергия вплавляется обратно в плоть и снизу приходит тянущая к себе земля, и ты опять просто Моника. Так странно и чуть больно оно — возвращаться в себя. Как перерождение, но без перспектив на становление светлей.       Казалось бы: всего лишь песня, всего лишь конкурс, всего лишь финал одной большой, но далеко не главной для тебя миссии, но ощущается как ампутация без анестезии. И ты ищешь успокоения, ты знаешь, в ком его искать, но также, даже на порядок лучше, знаешь и то, что так будет только хуже. И всё же сейчас, — по крайней мере, сейчас, — ты не готова отказаться от этого мимолётного пребывания в гармонии, отказаться от неё.       А она танцует, она кружится, и её расшитое чёрно-красными кристаллами платье сверкает в свете софитов, а спадающие на лоб локоны весело подпрыгивают в такт каждому движению. Оказавшись в моменте, когда вдруг уже не так больно и почти не страшно, она кажется непривычно счастливой, и на время ты вдруг перестаёшь её узнавать.       Когда в зале снова гаснет свет, ты на мгновение чувствуешь, как её губы касаются твоих — неловким лёгким мазком, в котором успевают столкнуться ваши дыхания. Всего пара секунд, свет возвращается — и вот она уже просто стоит рядом. Её карие глаза тёмные, простые, в них нет романтики, и хитрости ты в них тоже не видишь; только сердце как на ладони — вся она, её вывернутая наизнанку душа и оголённые нервы.       — И что это было? — ласково усмехаешься, шутливо хлопая её по плечу.       — Ведь я пьяная и нежная, моя птичка, пьяная и нежная — сегодня можно! — смеётся, щурится, и, прежде чем ты успеваешь что-то сообразить, ваши бокалы вновь хрустально-звонко соприкасаются.       И ты смеёшься в ответ, вы радуетесь и танцуете уже вместе, дурачитесь и украдкой, почти как подростки, целуетесь. Она без меры нежничает, ты вплетаешь в её волосы розы из букета, который даже и не помнишь откуда взяла, и всё кажется простым, понятным и нерушимо-счастливящим в своей ирреальности.       Но ещё немного — и кончается конкурс, кончается праздник, кончается ваш последний день… вы разбредаетесь по гримёркам, собираетесь, умудряетесь разминуться. После того, как вы покидаете арену, остаётся всего несколько часов до первого серьёзного прощания, и только вам решать, как и на что потратить это время, но ни ей, ни тебе не хочется продолжения праздника. Ухитрившись остаться одной в фойе отеля, ты уже собираешься написать ей, но она появляется сама — выныривает из-за ведущего к чёрному выходу поворота, нервно теребя в руке пачку сигарет. Заметив тебя, она замирает, и ты угадываешь в этом и смятение, и радость, и тоску — всё вместе.       — Птичка… — выражение печали на её лице сменяется лаской, и она в одно мгновение превращается из непреступной Ля Зарры в твою нежную Фати. — Я думала, уж и не встретимся теперь до утра, а то может и… долго ещё. Кто знает, как там утром всё сложится… иди ко мне?       Разводит в стороны руки, приглашая в объятия, но ты тихонько смеёшься и отходишь, маня её за собой. Она спешит следом, но даёт тебе фору, позволяет ускользнуть, ведь знает — очень скоро ты дашь себя нагнать, потому что сама уже изголодалась по её жадной и слегка неловкой тактильности. И ты принимаешь эту маленькую роль и ведёшь её. Дальше, на лестницу, наверх, в уютный уголок, почти такой же как тот, где случился ваш первый откровенный разговор.       — Поймала, — горячо выдыхает она тебе на ухо, ловя тебя со спины и обвивая руками твою талию. Она часто и тяжеловато дышит после пробежки по лестнице, и ты чувствуешь каждый её вдох, когда она прижимается грудью к твоей спине.       — Счастлива быть пойманной, — разворачиваешься в её объятиях и тянешься навстречу, но она не даёт себя поцеловать — потому что обеспокоена тем, не замёрзла ли ты в своей тоненькой кофте.       — Фати, ну мне же не холодно.       — А я хочу тебя согреть, — глядя в глаза, ласково проводит кончиками пальцев по твоим щекам. — Ты такая маленькая и хорошая у меня, я с ума сойду, если отпущу тебя.       Её ладони ложатся на твои плечи, она мягко тянет тебя к себе, и ты льнёшь под её прикосновением, таешь в её объятия — по ощущениям, почти врастаешь в неё плотью и кровью. Запускаешь руки под её плащ и, обнимая её, постепенно оседаешь, прижимаясь к ней, и она рефлекторно пятится, утягивая тебя за собой, и, удачно наткнувшись на диван, вы садитесь. Она обвивает тебя руками в ответ, укутывает в полы своего плаща, и ты прижимаешься к её груди, закрывая глаза и позволяя себе раствориться в этой нежности.       — Вот так, — её тёплый смех щекочет кончик твоего уха, отчего ты почти вздрагиваешь, и она точно замечает это. — Тебе уютно, маленькая птичка? Ты у меня в самом сердце. Во всех смыслах. Тебе уютно?       Ты кусаешь себя за губу — больно, но, конечно, не до крови. Продолжительно стискиваешь зубами кожу, концентрируясь на рождающейся из этого боли, отключаясь от всего остального в порыве не заплакать. Бесшумно глубоко вдыхаешь, зажмуриваешься, молчишь, медленно выдыхаешь. Отчего-то тебе кажется, будто на самом деле между вами давно простёрлось такое расстояние, что вам больше никогда не дотянуться друг до друга, но ты полулежишь в её руках, чувствуешь её тепло и заботливые прикосновения, прижимаешься к её груди, слушаешь, как бьётся её сердце, хватаешься за её одежду, как будто всё ещё боишься быть от неё отнятой.       — Да, Фати, мне здесь очень хорошо.       Сидите в тишине.       Так одновременно и нелепо, и обидно: когда ещё так посидите, а никаких слов — таких, что только вживую, только глядя глаза в глаза говорить, — никаких таких слов на ум и не приходит. Мыслей столько, что рвётся ум, а сказать что — так на губах печать. Не смертельно, но как-то горьковато.       — Ты мне только пиши, хорошо? — ласково, бережно. Уже скучает, но и не хочет быть в тягость. — Ну, там, как в аэропорту будешь, как в самолёт сядешь, как долетишь… всё-всё знать хочу. И чтобы ты в порядке была — тоже хочу. А то знаю я твоё молчание — смертоубийственное.       — Это ты смотри не пропади никуда, — увиливаешь, поддевая в ответ. — Я же тоже кое-что знаю. Например, то, что тебе страшно.       — Да, — прямолинейно, не видя смысла сейчас что-то скрывать и недоговаривать. — Я не знаю, что меня ждёт, и это немного… нет, — чего я? — это чертовски, блять, пугает. Дело сделано, то, что требовалось от меня, я выполнила, так что теперь защищать и выгораживать меня никто не собирается, а как мне самой всё это разгребать я не имею ни малейшего понятия.       Не отстраняясь и продолжая прижиматься к ней, молча киваешь. Конечно, все подробности её положения тебе давно известны — ты погружалась в это шаг за шагом с того самого момента как, не задумываясь о последствиях, однажды подсела к ней плачущей и предложила помощь. Делегация, СМИ, люди в сети — и везде буллинг, от которого есть шанс укрыться, но который так трудно выдержать, когда на плечах тяжким грузом лежала сначала ответственность, а теперь — вина за неоправданные ожидания. Ей страшно, потому что там, во Франции, её не ждёт ничего хорошего, потому что после результатов конкурса вкупе с её реакцией на них она вдруг стала нерукопожатной.       — Ты сильная, ты справишься. А я постараюсь быть рядом, насколько смогу, — однако ты прекрасно знаешь, что действенно помочь ты не сможешь и при всём желании. — Ты же мне веришь?       — Люблю я тебя, Моника, — отвечает не задумываясь, на выдохе, и прижимает к себе ещё крепче прежнего.       А у тебя внутри что-то обрывается от её слов.       — Фати, — мягко, без нажима, но с ощутимой лёгкой мольбой. — Вот тут… я бы сама хотела тебя кое о чём попросить.       — Всё что угодно, птичка.       Она ни о чём не подозревает, она не готова, сейчас категорически не время, но когда бы ещё представился шанс честно и с глазу на глаз высказать ей то, что тебя мучает?       Вдох, выдох, повторить. Пора.       — Пожалуйста, Фати, выслушай меня. Я буду рядом, я поддержу тебя во всём и не оставлю одну, пока ты сама этого не захочешь. И ты, если так тебе что-то велит, тоже побудь со мной. Посиди рядом, держи меня, не отпускай; сделай вид, что мы с тобой вдруг стали одно и то же… но только, прошу тебя, не люби. Ни секунды, ни одного мгновения. Я понимаю, как это звучит, как дико просить о таком, но у меня мозг бы взорвался, если бы я промолчала.       Она вздрагивает, но не отнимает от тебя рук, отчего внутренне содрогаешься уже ты.       — Но ты же знаешь, что так нельзя? Что так не бывает, что я так не смогу? — понизив голос, но не градус нежности в нём. — Хотя, конечно, знаешь. Прости… но почему ты так избегаешь самого определения любви?       Ты злишься на себя, внутренне с собой ругаешься, проклиная этот эгоизм — ну разве же можно было давать ей надежду, но только до тех пор, пока самой тебе было комфортно? И всё же, как бы оно ни было, сделанного уже не вернуть, а сказанное теперь тебе и так пришлось бы сказать. И кто знает — а вдруг сейчас от этого будет ещё не так больно? Ты хочешь продолжить, выложить перед ней все карты, опустошить все потайные лазейки в своей душе; сказать, что не уверена в том, стоишь ли всего этого и достаточно ли тебя, признаться, что на самом деле боишься быть любимой и… и не успеваешь.       — Хорошо, — она невесомо целует тебя в макушку. — Я буду сдержанной и тихой и постараюсь не говорить лишнего, только не гноби себя и, пожалуйста, будь по возможности счастливой.       Она замолкает и бережно гладит твои волосы, только её сердце под твоим ухом гулко бьёт в набат, отмеряя каждые полсекунды вашего обоюдного молчания. Тебе по-человечески жалко её, почти-твою девочку, так невыносимо преданно на тебя смотрящую и так нежно зовущую тебя своей птичкой, но ты не можешь поступить по-другому. Не можешь принять все чувства, которыми полнится её сердце — по твоим же личным причинам. Не то ли место, не то ли время, а может — просто не с ней?       Мандраж.       — Спасибо, Фати.       А она лишь едва слышно усмехается и мягко похлопывает тебя ладонью по спине.       — И всё-таки, ты пиши мне, пожалуйста, ладно?