Pareidoliae

      «Забавно — просила не теряться, и ведь сама же на неделю и пропала, как после всего обратно к себе вернулась…»       Так ты думаешь, но не решаешься сказать, когда она выходит на связь впервые после того разговора в коридоре отеля. И, если раньше тебе казалось, что на расстоянии будет проще разобраться в себе и прийти хотя бы к какому-то, хотя бы частичному, но пониманию, то сейчас ты оказываешься в полном смятении. Сначала всё как-то не так и не к месту, а потом вдруг уже слишком поздно.       Так быстро и незаметно, оказывается, может пролететь месяц. Вот вы прощались, не будучи до конца уверенными, встретитесь ли снова, и вот ты прилетела к ней в Париж.       Ты впервые вживую видишь её вне обстоятельств, связывающих вас ранее, и так оно странно, что она вдруг такая же, как и была. Никакие маски не срываются, не меняются сценарии и роли, и кто, чёрт возьми, решил (да и с чего решил?), что настоящее и живое не способно ранить так, как ранят искусственные личности, выдуманные образы и навязанные чувства? Ты бы хотела узнать её заново, с нуля, и пусть она была бы совсем другим человеком, не той, к кому ты так нездорово привязалась за прошедшие месяцы, но вместо этого ты падаешь вглубь её прежней. Так нечестно оно получается, в самом деле.       Её боль тяжелее неё самой и, что наиболее страшно для тебя, — она и тебя тяжелее. Ты тянешься навстречу, хватаешь за уже без надежды, но ещё простёртую к тебе руку, и твои кости ломаются и крошатся раньше, чем вы обе с головой уходите под эти тёмные воды. Увы, но вы всего лишь обычные люди — взрослые, отравленные чужой болью и придушенные своей; у вас обеих болит — разное и в неравной мере, и одновременно одинаково. Тебе снится она, снятся бабочки, её бабочки, и каждый раз, задумываясь, ты оставляешь в дневнике наброски мотыльков.       Вы проводите время вместе, она показывает тебе город, и вы пытаетесь быть счастливыми.       — Постой, птичка, посмотри на меня, — мелко тянет тебя за рукав и, когда ты оборачиваешься, смотрит так пронзительно-кротко, что тебя берёт лёгкая оторопь и ты замираешь, будто пойманная врасплох лань, и не успеваешь отреагировать на её приближение, пусть и двигается она медленно и осторожно.       Губы к губам — слишком тепло, горячо даже, невозможно. Ну разве ж можно так? Она — как всю жизнь провести во тьме, зная о свете, только как о легенде, о чём-то невообразимо далёком и сказочном, и вдруг увидеть его вживую. Чудо, но только солнце выжигает глаза, возвращая обратно в темноту — уже навсегда. Ты вбираешь, впитываешь в себя её ласку, и она медленно отравляет тебя изнутри.       Как же нечестно.       Однако ты всё равно улыбаешься, ловя её отвратительно добрый взгляд, когда она делает шаг назад.       Так смешно оттого, насколько клишировано — она поцеловала тебя посреди Парижа. Она, канадка, с её наивной любовью к донельзя романтизированному образу чуждого ей французского мира и мечтами влиться в него. Она, ещё месяц назад воспевавшая «Великую Францию», стоя на фоне французского триколора, и при этом прекрасно знавшая, что здесь её никогда не примут. Она, за чьим образом «настоящей французской дивы» лежит бесконечность бессонных ночей, слёз, истерик и зависимость от кортизона и ксанакса.       Смешно от того, насколько это неправильно и больно.              А вечер, между тем, такой тёплый, такой нежный; воздух, вслед за небом, пропитан дивными, перетекающими из розового в лиловый, красками, как бывает только летом. Почти волшебство.       Вы попадаете под дождь — мелкий и такой же тёплый и по-настоящему летний. Она крепче сжимает твою руку, смеётся, тянет за собой, рассказывает о самой, по её мнению, уютной из ближайших кофеен, где можно было бы переждать непогоду, и вот вы уже почти бежите — не от спешки и уж точно не из-за дождя. Так, просто — дурные и счастливые, немного сумасшедшие. Припускаете, чтобы успеть перебежать дорогу, пока на светофоре горит зелёный, но она вдруг останавливается, тихо бормоча что-то развязавшиеся шнурки — подожди, постой… развязались… наступила, чуть не упала… надо подвязать обратно…       Но ты слишком погружена в себя, в чувства без мыслей — её слова как сквозь слой воды, — и, так и не сбавив шагу, успеваешь пересечь улицу в последние перед тем, как зелёный на светофоре сменяется красным, секунды. Только обернувшись видишь её, оставшуюся на той стороне. Улыбается. Ветер мягко колышет короткие волосы.       И вы стоите по разные стороны дороги — как по разные берега реки. Слишком символично, чтобы не ранить.       Когда она наконец переходит дорогу, то хихикает в кулак над тем, как оно так забавно вышло, и, нагоняя тебя, вдруг без стеснения тихо поёт.       «Just stay with me, my heart is bleeding. I need your healing».       Нет.       «Wait for me».       Остановись.       «Well, it ain't easy to love someone like me».       Не смей.       Но она продолжает, переходит к припеву, её голос филигранно попадает во все нужные ноты, и получается действительно красиво, но ты ужасно не хочешь, чтобы она пела твою песню. Не потому что неуместно или некрасиво в своей неискренности — нет, просто это она. А она шутит, играет, хочет развеселить, но в то же время — порадовать, ведь знает, как тебе, певице, ценно, когда твоё творчество живёт. И пока она ещё не знает, какую причиняет боль.       — Это мило, Фати, — ложь. — Спасибо тебе.       Но в каждой ли лжи нет доли правды?       Проходит ещё какое-то время, и теперь она ведёт тебя по ночному Парижу, как когда-то ты вела её вслед за собой по оживлённым проспектам и тихим и уютным улочкам ночного Ливерпуля. Вы болтаете, снова смеётесь, делаете десятки дурацких фотографий, которые обещаете переслать друг другу чуть позже, но которым никогда не суждено будет оказаться пересланными; обнимаетесь, целуетесь, выпиваете, в разговорах много перебрасываетесь слишком личным и возвращаетесь домой очень поздно.       Одни в своём мирке, умещающемся в её маленькой спальне с пастельно-голубыми стенами и кружевными шторами, до поры вы вовсе перестаёте трезво мыслить.       Она заворожённо смотрит, как ты раздеваешься, но в её взгляде нет ожидаемого тобой похотливого голода, только нежность и трепет. Тебе чудно́ от неё. Ты же прекрасно знаешь, да и она не стала бы отрицать, что от вида твоего обнажающегося тела и того, как ты спешишь скорее переплестись с ней в жарком объятии, у неё внутри всё пламенеет — ты видишь это в том, как она сжимает бёдра, как чаще вздымается её грудь, как мелко прикусывает она краешек нижней губы, но только не в её глазах. Там лишь эта странная невозможная экзальтация.       — Иди ко мне, — тянется к тебе, горячая, напряжённая, будто струна, будто натянутая тетива. Кажется, дотронешься — и она растворится в тебе. Словно ей больше совершенно не нужно ни собственное тело, ни душа, ни это запутавшееся в своих же чувствах и желаниях сердце. — Пожалуйста, родная… мне кажется, я или сойду с ума или умру без тебя прямо сейчас.       И она снова в твоих руках. Тебе мало, чертовски мало её прикосновений, её разгорячённого тела, ощущения мягкости, когда твои пальцы жадно стискивают её плечи, а после медленно сползают по спине. Мало её тёплого смеха, ласкового шёпота на ухо в этот ночной час, объятий, в которых каждая из вас забывает о самом концепте боли. Мало — до дрожи, до слёз, до острого желания сжать, забрать себе, срастись воедино. Ты приникаешь к ней, и то ли виной всему общая эйфория, алкоголь или эта обоюдная глупая влюблённость, но ваши прижимающиеся друг к другу тела ощущаются как влитые. Ты целуешь её щёку, угол нижней челюсти, шею, долго удерживаешь губы у её ключицы, и тебе всё никак не хватит.       Вы ласкаете друг друга руками и губами, и тишина комнаты полнится напряжённым дыханием обеих, а после лежите в темноте — раскалённые, счастливые, сонные настолько, что всё это почти смешно. Лёгкий кружевной тюль дрожит от задувающего сквозь распахнутое окно ветра, и ты, случайно засмотревшись, почти засыпаешь у неё на груди. А она баюкает тебя, невесомо гладит по волосам и спине, тихонько воркует что-то про долгожданное спокойствие и целое лето вдвоём впереди, и во всём этом — такое благоговение, что тебя почти бросает в жар, предательски растекающийся под кожей лица.       — Моника, mon petit oiseau, моя маленькая птичка… я так рада, что ты всё-таки приехала. И так благодарна, — она тоже, как и ты, очень и очень сонная, и её голос звучит забавно-скрипуче. — Я очень боялась, что ты больше не вернёшься, — вздыхает. — В мою жизнь.       — Я же обещала, — парируешь. Жестоко, не перестарайся. — Неужели я так сильно ранила тебя тогда, что ты мне больше не веришь?       Тебе и обидно, и в то же время ты понимаешь её и молча соглашаешься. Ты не была для неё лучшим человеком, какого стоило впустить в самые потайные уголки сердца, и, увы, и не станешь таковой, и всё же в твоих руках всё ещё остаются ключи ко всем её метафорическим замкам. Может быть, она просто не привыкла забирать то, чем однажды поделилась, будь это даже и что-то жизненно-необходимое, без чего только ложиться и умирать.       — Нет, просто…       — Просто что?       Мелко дрогнув, она замирает, и её рука, гладившая тебя, останавливается, всё ещё касаясь твоих волос. Город шумит по ту сторону окна, трепещет тюль, где-то вдалеке играет ненавязчивая музыка. Жизнь вокруг вас продолжается, но что-то между — безнадёжно бьётся на осколки. Ну и чья, спрашивается, в том вина?       — Я ужасно подвела тебя, Моника.       Молчите. Обе. Ей совестно, ты злишься — просто не получается как-то по-другому.       Но лопается струна, срывается тетива, и стрела попадает точно в цель. Она снова плачет. Тихо, из последних сил стараясь удержать в себе, но терпя поражение.       — Мне жаль, Фати, — искренне.       Болезненный смешок. Такая в нём обречённость. Ей не нужна твоя жалость, но, кажется, в этот момент вы обе наконец понимаете — ведь ты не сможешь дать ей большего, даже если очень этого захочешь.       Всё поменялось; миновал конкурс, прошло то время, когда ваши встречи были строго ограничены, а в отношениях тонкой ниточкой всё ещё пролегала эта грань — всё ещё соперницы, это просто игра, вы здесь, в этой точке, не насовсем. Но всего этого больше нет, а она осталась прежней, отчего тебе и сладко, и больно. Ты же, глупая, взвесив все свои надежды и сомнения, всё же в глубине души уповала на то, что она вдруг тоже поменяется, как и обстоятельства, станет другой, что её страхи и слёзы пройдут вместе с евросезоном, а нежность и теплота окажутся временной акцией, защитным механизмом. Но нет. Она просто такая — по своей природе, по своей сути. И, похоже, любит она тоже взаправду.       И снова молчите — почему-то слишком много его между вами, этого молчания.       Отчего-то тебе вдруг хочется кричать, пинать стены, царапать саму себя как назло короткими ногтями и рыдать, пока не случится захлебнуться своими же слезами. Но получается только ткнуться лбом в её грудь и так же, как и она, несколько минут беззвучно плакать — этому, беззвучию слёз, ты научилась давно и почти не чувствуешь боли от факта, насколько печально иметь такой навык.       Ничего... ничего, всё пройдёт. Только потерпи.       Откуда-то появляется острое желание уйти. Исчезнуть. Купить билет на ближайший самолёт и улететь в другую жизнь, где не будет чувств и привязанностей, от которых приходится ненавидеть себя, но вот так рубить с плеча — разве не преступление? Так, без промедления и сострадания — да по живому. Так страшно вдруг ощущать себя разрушителем, когда взращивала себя созиданием.       Ты просто очнёшься — и всё будет как раньше. Она не навсегда, она просто была. Была, а сейчас…       — А ты мне снилась. И снишься. Вот я глупая, наверное, — не видишь её лица, но, зная её, уверена, что она пытается улыбаться сквозь слёзы. — Напридумывала себе всякого. Ты и бабочки, мотыльки эти. Я так устала… просто хочется, чтобы всё было понятно и без недосказанностей.       — Мы справимся, — без сил, просто чтобы не молчать.       — А если я и правда больше тебе не верю? — таким слабым и тихим голосом, что ты её почти не узнаёшь.       — Тогда… не знаю, — честно.       Гладит тебя по спине. Нашаривает плед и неловким движением накидывает его на вас обеих.       — Давай спать, птичка. Пусть завтра будет лучше, чем сегодня.       Только на грани сна и бодрствования ты вдруг задаёшься вопросом, а заметила ли она на твоей левой ключице новое тату — надпись «petit oiseau» её почерком?