Незабытые раны

Начало августа, 2005 год С Лексой что-то происходит. Кларк как раз закончила красить её глаз, когда подруга начала вести себя странно. Она резко закричала, но сама выглядела удивлённой своим криком. Её взгляд, растерянный и испуганный, метался по комнате и будто бы избегал смотреть на неё. Кларк рассматривала подругу, задумчиво закусив губу. Было во внешности Лексы что-то таинственное, притягивающее взгляд. Загадочная красота, цепляющая, заставляющая замирать и внимательнее рассматривать её внешность. Такие лица, как у Лексы, надолго запоминались, и даже в толпе прохожих выделялись на фоне прочих. Во всяком случае, на её вкус. Да Кларк и сама не могла понять, что именно так цепляло её во внешности Лексы? Кончик носа слишком сужен и опущен немного вниз, а брови взъерошены и толстоваты на концах. И Лекса всегда отказывалась их выщипывать, сколько бы Кларк не уговаривала её, а иногда даже со смехом поваливала на кровать, вжимая в матрас и нависая над сопротивляющейся подругой с щипцами. В тот раз Лекса ей так и не поддалась. Что действительно безоговорочно нравилось Кларк – это глаза. Зелёные, глубокие, пронзительные. Кларк любила их, и всегда сердилась, когда Лекса, посмотревшись в зеркало, с надеждой произносила, что при таком освещении они больше серые, чем зелёные. Господи, да Лексе шло даже сидеть с макияжем на одном глазу. Взгляд Кларк против воли опустился ниже, на розовые губы. Они были красивыми, такими пухлыми и выглядели настолько мягкими, что казалось, если коснуться пальцем – он тут же провалится в них. Кларк несколько раз моргнула, даже от самой себя не ожидав подобных мыслей. Какое ей вообще дело до мягкости губ Лексы? Во всяком случае, раньше действительно не было дела. Они дружили так много лет – и Кларк никогда не смотрела на подругу подобным образом. Она, конечно, и раньше мельком могла подумать, что Лекса красива, но куда-то дальше мысли не заходили. Или она сама не давала им далеко заходить. Но сегодня всё изменилось. Для неё точно изменилось. Кларк с трудом оторвалась от рассматривания губ Лексы. Эти размышления напугали её. И девушка с надеждой подумала, что дело, вероятно, в рассказанной недавно тайне, а не в ней самой. Конечно, ведь не каждый день узнаёшь, что твоя лучшая подруга – лесбиянка. И потому не было совершенно ничего не обычного, что после этого Кларк неожиданно для самой себя посмотрела на Лексу… с другой стороны. Не только, как на подругу. Просто представила, картинки быстрой киноплёнкой пронеслись в голове. И к своему ужасу, не почувствовала отвращения. Хотя должна была. Что об этом скажет отец? Бог?.. Кларк на автомате отвечала на странные вопросы Лексы, не особо задумываясь над ними. Напряжённо думала о своём. Лекса уже поднялась с кровати и уставилась на своё лицо в зеркале. Кларк продолжила рассматривать её, как вдруг в отражении поймала взгляд Лексы. От этого взгляда у неё по коже побежал мороз. Незнакомый, чужой взгляд. Кларк вдруг захотела, чтобы эта Лекса ушла. И вернулась добрая, постоянно улыбающаяся и смеющаяся, её подруга. Подруга, у которой нет никаких секретов. Такая понятная и знакомая, милая и хорошая. Кларк неожиданно для самой себя разозлилась. Лекса рассказала ей эту проклятую тайну по собственному желанию, Кларк не просила этого. И теперь начала вести себя пугающе, смотрела на неё так, будто она её чем-то обидела. Но ведь Кларк не обижала. Она пыталась понять и не осуждать. Но если Лекса теперь решила вести себя, как обиженный на весь белый свет ребёнок, то уж лучше бы она никогда и ничего ей не говорила. Было бы проще. Тогда не было бы этих отвратительно-неловких размышлений о мягкости её пухлых губ. Кларк захотела, чтобы Лекса успокоилась и села рядом. Захотела снова дотронуться до её лица, не вызвав никакой двусмысленности. Она тряхнула головой от навязчивых мыслей. На предложение закончить макияж Лекса ответила категоричным отказом, Кларк это задело. Она видела, что Лекса просто хочет сбежать. Но почему? Что она сделала не так? Сказала что-то неправильное? Лекса могла бы просто объяснить ей всё, и она бы поняла. Но её лучшая подруга уже выскользнула за дверь. Кларк схватила средство для снятия макияжа и побежала следом. Отчего-то ей страшно не хотелось отпускать Лексу вот так, не попрощавшись. Кларк чувствовала, что это важно. Как минимум для неё — важно. Лекса, замершая на пороге, выглядела такой маленькой и растерянной на фоне большой деревянной двери и шкафа, что Кларк ощутила невыносимое желание её защитить, пообещать, что всё будет хорошо. Сейчас она вновь была похожа на её любимую Лексу, а не ту холодную и отстраненную незнакомку, выбежавшую из комнаты. Но стоило ей открыть рот, как Кларк поняла, что «старой» Лексы больше нет. — Ну, пока, — глухо бросила она, оглянувшись через плечо. Чужая, далёкая. Сбежала, не поговорив нормально, как будто ей плевать. Ощущение собственной беспомощности злило Кларк. Что ей сделать, чтобы дать понять Лексе, что всё хорошо, что они всё ещё подруги, несмотря ни на что? Она улыбнулась, но эта улыбка вышла фальшивой. Кларк сглотнула и неуверенно обняла напрягшуюся девушку, объятиями пытаясь передать то, что не получалось словами. Её ориентация не имела значения для их дружбы, верно? Но в глубине души она и сама понимала, что это не так. Она теперь не сможет смотреть на Лексу, как раньше. Кларк совсем запуталась в этом водовороте чувств и мыслей. Тело Лексы, несмотря на напряжённость, было таким мягким и податливым. Кларк ощутила, как её грудь касается груди Лексы, и ужасно смутилась, резко разомкнув объятия. Ей не понравилась собственная реакция. Это была Лекса, и они обнимались тысячу раз. Но что изменилось теперь, почему вдруг Кларк обратила внимание на её грудь? Изменилась… реальность: её представление о собственной подруге. И почему-то это повлияло и на её чувства, ставшие такими сложными и неоднозначными. Лекса, будто прочитав её непристойные мысли, посмотрела таким уничижительным взглядом, что захотелось сжаться или убежать, желательно в церковь, и молиться, молиться, молиться… Вскоре Лекса ушла, оставив дверь открытой. Кларк закрыла её на автомате, не осознавая, что делает. Она со вздохом прислонилась к ней, прикрывая глаза. Почему-то во всём теле ощущалось странное волнение. Предвкушение. Своим признание Лекса открыла для неё абсолютно другой мир, неизвестный, запретный, недосягаемый. Кларк никогда не смогла бы подумать, что её лучшая подруга — лесбиянка. И если бы не узнала этой тайны, никогда бы не задумалась о такой вещи, как ориентация, всерьёз. Раньше ей было плевать на таких людей, как Лекса. Они не вписывались в её идеальную картину мира, вот она и не обращала на них внимания, с лёгкостью игнорируя их существование. Были мужчины и женщины, был брак между ними, союз, который — как считала Кларк — заключён на небесах. Были мама и папа. Отношения родителей — идеал, к которому нужно стремиться. Их трепетная любовь, преданность и верность. Кларк знала, что они будут вместе всегда. Иначе быть не могло. Именно с них она брала пример, именно таким, как папа, видела супруга. Её незатейливая детская мечта — она в свадебном платье идёт к своему будущему мужу с отцом под руку, чтобы заключить клятву о вечной любви перед Богом. Заключали ли лесбиянки союз перед Богом? Это неправильно, это греховно. Кларк считала, что девушкам нельзя жениться друг на друге, хотя никогда раньше всерьёз об этом не думала. Словно в насмешку в мыслях вдруг появилась Лекса. В этом мимолетном видении она ласково улыбалась и шла к ней по бархатной алой дорожке, усыпанной лепестками роз. По бокам — родители, друзья и родственники. Все громко кричат что-то неразборчивое, хлопают и смеются. Лексу освещал мягкий солнечный, пробивавшийся в широкие церковные окна. А Кларк стояла, не обращая внимания на людей вокруг, не в силах отвести взгляд от стройного женского тела в белом свадебном платье. Лекса уверенно и без сомнений шла вперёд — к Кларк. Фата была аккуратно откинута назад, не скрывая лица. Её образ явился так неожиданно, что Кларк резко распахнула глаза, смущённая и напуганная собственным воображением. И она никогда бы не призналась себе, что теперь никогда не сможет забыть облик Лексы в свадебном платье.

***

Уже вечером Кларк, не дождавшись, когда мама сама её позовет, вышла из своей комнаты к ужину, почувствовав насыщенный запах запеченной курицы и приправ. В их доме целыми днями стоял аромат свежеприготовленной еды. Мать — истинная домохозяйка — кружила между плитой, холодильником и столом часами, чтобы угодить мужу и вкусно накормить дочь. На кухне у неё под боком всегда лежала толстая, с потрепанными от времени и постоянного листания страницами, кулинарная книга. Во время разговора с подругами, мать часто хвасталась, что на завтрак, обед, полдник и ужин подаёт разные блюда, стараясь не повторяться. И она не врала, ведь всю жизнь Кларк питалась вкусно и разнообразно. На завтрак — всевозможные виды сладких каш, тосты с арахисовым маслом и черничным джемом, хлопья с молоком, залитые йогуртом фруктовые салаты, шкворчащая от масла яичница с беконом, смузи. Если на обед грибной крем-суп или тушёное говяжье жаркое с бульоном, то на ужин неизменно «второе» — картофельное пюре с тефтелями, запечённая курица с золотистой корочкой или томатная паста. По воскресеньям, когда вся семья в сборе, после утреннего похода в церковь на богослужение, мама выпекала печенье с шоколадной крошкой, творожные булочки или сладкие пироги. Даже праздники — всего лишь предлог для обильного застолья. Кларк всегда любила вкусно и много есть, и никогда не скрывала этого. Она съедала всё, что накладывала в тарелку мама, и часто просила добавки. Папа довольно улыбался и хвалил её за хороший аппетит. Мама радостно кивала, неизменно уверяя в «хорошей генетике», говорила, что Кларк повезло и у неё папин метаболизм, поэтому она может есть, сколько захочет, — всё равно потолстеть ей не грозит. Кларк не могла поверить в рассказы одноклассниц, многие из которых после четырнадцати лет стали утверждать, что съедают на ужин одно зеленое яблоко. Одна из них даже уверяла её, что за день выпивает бутылку несладкого йогурта — и всё. Для Кларк это было чем-то фантастическим. Она почти никогда в жизни не ощущала сильного физического голода, ведь питалась регулярно и обильно. Представить, что кто-то может есть настолько мало и жить — попросту невозможно. Только не в её картине мира. Вряд ли она вообще смогла бы уснуть на голодный желудок, но, слава Богу, проверять эту гипотезу ей никогда не придётся — вот что тогда подумала Кларк с несвойственным ей злорадством, слушая жалобы сверстниц. Кларк спустилась в столовую, залитую мягким светом люстры. Папа уже пришёл с работы и теперь сидел за столом и ел, читая что-то на планшете. Мама всё хлопотала у плиты. Каждая клеточка тела Кларк наполнилась неуверенностью, сковывающей движения, не дающей дышать. Она собиралась рассказать родителям, что Лекса, её лучшая подруга, любит девушек. Кларк пыталась убедить себя, что ей просто нужен совет, что теперь делать. Но в глубине души знала: она своё решение уже приняла, несмотря на пожирающий изнутри необъяснимый религиозный страх, и ей просто нужно одобрение. Она ни за что на свете не бросила бы Лексу. Это её лучшая подруга. Которая доверила Кларк свою тайну. Но Кларк должна узнать мнение отца. Как бы он поступил на её месте? Папа всегда был для неё примером для подражания. Его она любила сильнее матери, к его мнению прислушивалась, именно его поддержку ценила больше всего. В последний момент, испугавшись, она передумала, решила зайти издалека и постараться ничего лишнего — о Лексе — не говорить. — Пап, я тут хотела спросить кое-что, — собравшись с духом, начала Кларк. Отец перевёл на неё взгляд. — Вот скажи, если бы, допустим, у тебя был друг. И вы долго дружили, и тебе казалось, что ты знаешь о нём всё, но потом… потом твой друг признался бы тебе, что он гей? Что бы ты сделал? Всего на мгновение Кларк показалось, что в столовой выключили звук и остановили время. От тяжелой тишины сердце пропустило удар, сбившись со своего ритма. Но потом мама резко положила нож на разделочную доску и развернулась с выражением неописуемого ужаса и отвращения на лице, словно ей сказали, что её дочь совершила убийство. У мамы всегда была излишне эмоциональная реакция на всё на свете. Отец тоже замер, не донеся вилку до рта, но затем откашлялся и нарочито бодро произнес: — Почему ты вдруг спрашиваешь подобное, доченька? — Просто ответь, — с несвойственным ей упрямством напирала Кларк, игнорируя повисшее в комнате напряжение. — Я бы объяснил ему, чтобы он больше не приближался ко мне и к кому-либо из моей семьи. А если бы гомик продолжал лезть, — рот отца скривился, — тем лучше: дал бы мне повод набить ему морду. — Набить морду? Почему? — не поняла Кларк, вытирая влажные от напряжения ладони о штаны. — Ну, — отец как будто смутился. — Очевидно, что это больной человек, Кларк. И он скорее всего думал бы о чём-то… — он поймал предупреждающий взгляд мамы и запнулся, подбирая слова помягче: — непристойном. Кларк не успела никак отреагировать, ведь мама подала голос. Испугалась, впервые услышав от неё подобный ледяной тон. — Кто-то из твоих друзей из «этих»? Кларк разозлилась, проклиная себя. Она уже пожалела, что открыла рот. Неужели не могла спросить нужные вопросы как-то более завуалированно, а не прямо в лоб, ещё и при такой дотошной и тревожной матери? — Дорогая, не так уж и много у нашей дочери близких друзей. Это Алекс? Кларк сидела, пристыженная, не поднимая взгляда от коленей. Папа и так уже всё понял. Она едва заметно кивнула. — Я так и думала, что с ней что-то не так, когда она сюда приходила! Я же говорила! — взвизгнула мама с нескрываемым презрением, её верхняя губа дёрнулась вверх, и Кларк показалось, что худое узкое лицо вытянулось ещё сильнее, изуродовав её. — Нет, мам, ты всегда говорила, что любишь Лексу, — закатила глаза Кларк, скрестив руки на груди. Мнение матери её интересовало в меньшей степени, ведь итог будет один: мама примет ту же позицию, которую займёт отец. Она всегда так делала, поэтому со временем Кларк стала стараться во время споров убедить лишь отца. Иногда даже сомневалась, есть ли вообще у мамы собственное мнение, или за столько лет брака она стала неотделима от мужа. Папа же сидел с хмурым лицом, без аппетита продолжая есть запеченную курицу. Кларк с тревогой смотрела на отца. Его решение она страстно желала услышать, одновременно с этим очень боялась. В глубине души она молилась, чтобы отец понял, что они с Лексой связаны, что Кларк хочет услышать слова поддержки, согласие с её желанием продолжить дружбу. Папа в её глазах был образцом всего самого хорошего: порядочный семьянин, добрый, успешный. Он заботился и любил свою дочь, всегда уделял ей своё внимание и баловал. И Кларк была уверена, что отец уже приготовил для неё план будущего — лучшего из всех возможных. Он знал, что лучше для неё. Знал, как правильно. Кларк очень хотела в это верить. — Милая, — вздохнув, мягко произнес отец. — С этого дня я запрещаю тебе общаться с Алекс… Послушай, — с нажимом сказал он, увидев возмущение на лице дочери. — Такие, как она, попадут в ад. Таких, как она, нужно избегать, не подпускать к себе близко. Иначе они потащат тебя на дно вместе с собой. Кларк, послушай меня внимательно. Не все семьи такие идеальные, как у тебя. Твоя подруга такая, потому что её родители — «пропали». Неудивительно, что у них выросла дочь с такими… отклонениями. И сама Лекса так же «пропадёт». Ей не помочь. Поэтому тебе нельзя дружить с такой, как она, Кларки, понимаешь? Её извращённая сущность может отравить и твою душу. Это больные люди. Их всех нужно принудительно лечить! — с каждым словом его лицо всё сильнее краснело, будто ему не хватало воздуха. Но воздуха не хватало скорее самой Кларк. Она слышала голос отца, но находилась как будто где-то не здесь. Он повторял одно и то же, словно собираясь вдолбить все эти мысли в голову Кларк силой. Лекса — грешница? Порочная? Попадёт в ад? Кларк не хотела в ад. Она почувствовала острое желание сходить в церковь и помолиться. За себя и за Лексу. Мама поджала губы, внимательно глядя на дочь. — Её родители только пьют и дерутся, — добавила она, одобрительно погладив мужа по плечу. — В церковь не ходят, в школе про них тоже не слышно. Кларк нервно усмехнулась. Последнее, что её волновало сейчас, — это поведение родителей Лексы. Это не её вина, она же их не выбирала. Кларк, наоборот, всегда мечтала помочь своей подруге выбраться из её родительского дома, полного насилия и алкогольного безумия. Но под тяжелым, пристальным взглядом отца она совсем потерялась, не решилась перечить. — А вдруг она и нашу Кларк заразила «этим», — вдруг запаниковала мама. Кларк привыкла, что она всегда говорила в её присутствии так, будто её рядом нет, либо она слишком глупая, чтобы понять. — Не говори глупостей, Дора. Наша дочь порядочная и умная девочка, — заявил отец, с гордостью глядя на дочь. От его доброго взгляда Кларк вновь наполнилась воодушевление, почувствовала, что жива. Но тревогу матери было уже не остановить. Должно быть, в её голове всё это время крутились самые, по её мнению, ужасные сценарии. И она поспешила своими подозрениями поделиться: — Кларк, доченька, — Кларк совсем не понравился этот приторно-ласковый, заискивающий тон. — Она же… не приставала к тебе? — Мам! Нет! Господи, что ты такое говоришь?! — Ну, я бы не удивилась. Я слышала от Кристины, мамы Роуз, что отчим пристаёт к ней, что Алекс уже давно “не девочка”… — мама поделилась этой сплетней, словно откровением, страшной тайной. Выглядела она как человек, который долго хранил чужой постыдный секрет и вот, наконец, смог его с кем-то разделить. Кларк это взбесило. — Если бы к Лексе приставал отчим, я бы это знала. Она бы мне рассказала! Она мне всё рассказывает. — А может быть, не всё, — голос матери приобрел нравоучительную интонацию. — Что, если этого она не рассказала, потому что ей… стыдно? — заговорщически произнесла она, но, увидев, что ни муж, ни дочь, не поняли её, пояснила: — Что, если ей стыдно рассказывать об этом, потому что… ей самой это нравится? Она же извращенка. Богохульница. — Мама! — Кларк в одно мгновение вспыхнула, задохнувшись от возмущения, ударила ладонями по столу, быстро повернулась к отцу и закричала: — Папа, что ты молчишь?! Скажи ей, что она не права! Скажи, чтобы перестала такое говорить! Кларк практически потребовала, чтобы он согласился с ней, но сейчас ей было плевать. Боль и обида за Лексу кипела в её душе, заставляя пальцы дрожать от гнева. — Дорогая, — папа, находившийся между двух огней, смущённо нахмурился, переводя взгляд с покрывшейся красными пятнами дочери на жену, — не перегибай. Эта девчонка извращенка и отвернулась от Бога, но вряд ли ей бы понравилось... то, о чём ты говоришь. Мать тут же закивала, успокаиваясь. Как будто только что не сказала самое мерзкое, что только могла сказать о Лексе. А Кларк с любовью и нежностью посмотрела на отца, впервые за вечер искренне улыбнувшись. Она радовалась, что папа послушал её и остановил маму. Может, он понял, как важна для неё Лекса? Кларк была так горда, что у неё такой отец. Её пример для подражания. — Но, Кларк, не дружи больше с ней, — повторил папа стальным голосом. — Не запятнай свою душу, доченька. Мнение отца имело кардинальное значение в жизни Кларк, она старалась слушаться его во всём и не перечить. И так было всегда. До сегодняшнего вечера. В этот вечер Кларк психанула и прокричала, что её чувства никто не понимает и что Лекса её единственная подруга, которую она никогда не бросит. Выбегая из кухни, она услышала, как отец беспрекословным тоном проговорил, обращаясь к матери: — Не волнуйся, я буду разговаривать с ней столько раз, сколько нужно, чтобы она поняла, с кем связалась. С нашей дочерью всё будет хорошо. После ужина Кларк показательно заперлась в своей комнате, громко хлопнув дверью напоследок. А потом ещё несколько раз, чтобы родители точно услышали её негодование. Мама для вида несколько раз позвала её поговорить, постучалась, даже подёргала за дверную ручку — и, не дождавшись ответа, ушла. Из-за последней произнесённой отцом фразы, Кларк поняла, что так просто они это не оставят… К счастью, оказалось, папа уезжает в командировку сегодня вечером на пару дней, поэтому матери нужно было собрать ему вещи в дорогу. Поэтому в этот вечер её больше не трогали и не лезли ей в душу с разговорами. Пользуясь тем, что родители заняты, Кларк вышла из комнаты и села на верхнюю ступеньку лестницы. Она снова подумала о Лексе и со вздохом уткнулась подбородком в согнутые руки. Кларк проклинала себя за то, что вообще завела разговор на эту тему. Теперь, чтобы общаться с Лексой дальше, как раньше, ей придётся ослушаться родителей. Да и сидеть у неё они уже не смогут, ведь мама всё время дома и не допустит этого. Ей нужно было побыть одной и поплакать, не сдерживаясь. Дождавшись, когда отец уедет, Кларк быстро встала и пошла в свою комнату — за чем-нибудь тёплым для прогулки. Ведь несмотря на лето, по вечерам поднимался прохладный, забирающийся под легкую одежду ветер. Она уже хотела уйти, как вдруг её внимание вновь привлёк рисунок, лежащий на столе. Кларк поджала губы, почувствовав, как напрягается тело. Сегодня после ухода Лексы она долго сидела, глядя в пустоту, не в силах выкинуть из головы образ подруги, явившийся ей в свадебном платье и позолоченный светом солнца. Тогда Кларк не выдержала — и принялась зарисовывать его на лист прямо из головы. Она рисовала с таким отчаянным упорством, будто пыталась карандашом передать этот образ бумаге, избавляя от него собственное сознание. Теперь же рисунок лежал на столе, и у замершей возле него Кларк отчего-то заныло сердце. Она накрыла его учебниками, чтобы не нашла мама, и тихо вышла из комнаты.

***

Кларк с силой отталкивалась ногами от земли, взлетая на качелях всё выше и выше, в такт собственным обезумевшим мыслям. Она собственными руками задушила возможность спокойно общаться с Лексой, как раньше. С одной стороны, может быть, в командировке отец остынет, и они спокойно поговорят. И всё стало бы так, как было? Ей очень хотелось в это верить. С другой — раньше она всегда слушалась отца и доверяла его решениям… Так почему сейчас не могла? Потому ли, что отец совсем не понимал, как важна ей Лекса? Кларк ею очень дорожила, так было всегда. Но только сегодня — в этот вечер — Кларк задумалась, почему. Что в ней такого? Так некстати в голову полезли утренние странные мысли о мягкости губ Лексы, и Кларк мелко затрясло. Никогда у неё не было бы подобного наваждения, если бы Лекса ей не рассказала об этой ерунде! Её лучшая подруга любила девушек, а она и не замечала — какая чушь! Кларк проехалась кедами по земле, поднимая облако пыли и останавливаясь. Так и замерла. Из её горла вырвался стон, больше похожий на рычание. Ну почему всё должно быть таким сложным?! Она не перестанет общаться с Лексой, почему родители не могут этого понять? Как они могли подумать, что Лекса «заразит» её своей ориентацией? Кларк не понимала, что разозлило её больше — слова матери или то, каким самоуверенным тоном она всё это говорила, словно знала наверняка, или что она может быть права? Нет, конечно, Кларк даже не допускала мысли, что Лексу насиловали, и ей это нравилось. Кларк переживала о самом факте. Что, если отчим действительно домогался до неё, и её подругу это сломало? Она думала: утаила ли бы от неё подобное Лекса? Она казалась Кларк очень гордой и упрямой, скрывающей свою боль. Полная противоположность Кларк, привыкшей ярко и откровенно проявлять свои чувства. Хотя с возрастом это и ей тоже стало даваться труднее. Ведь иногда нужно проглотить обиду, смириться, промолчать, принять чужую точку зрения. Кларк постепенно училась этому. Но пока что она всё ещё была самой собой: эмоциональной, несдерживающейся, открытой девушкой. Этот огонь она в самой себе любила. Но Лекса была другой, поэтому Кларк очень переживала. Могли ли ей причинить боль подобным образом? Она должна узнать правду, и, если это подтвердится, — помочь, поддержать! Лекса такая добрая и ласковая с ней. Улыбчивая, хрупкая и невинная. Что скрывалось за её улыбкой? Она всегда казалась такой жизнерадостной, что раньше Кларк и подумать не могла, что с ней происходило дома. Она и не подозревала, что её родители пьют, а отчим часто поднимает на неё руку, пока однажды Лекса сама не призналась в этом, придя к ней поздним вечером с просьбой переночевать; сломленная, униженная и заплаканная. В тот вечер Лекса впервые дала слабину и показала, насколько ей больно. И это поразило Кларк. Девушка крепко сжала руки в кулаки. И как мама могла ляпнуть такую чушь? Такую мерзость о Лексе. Кларк с новой силой стало ужасно обидно за подругу. И стыдно за слова своей мамы. От воспоминаний о разговоре с отцом и матерью на глаза навернулись слёзы. Кларк попыталась не заплакать, но не получилось. Она коротко всхлипнула. Ещё никогда в жизни она не чувствовала такой пустоты и обречённости. Кого бы она не выбрала — отца или Лексу — будет плохо. Одного она либо разочарует, либо будет обманывать, а другого — смертельно ранит. Со стороны скрытой кустарниками тропинки раздался шорох листвы и треск отгибаемых в сторону веток. Кларк вскинула голову, встречаясь взглядом с… Лексой. Это казалось чудом. Или судьбой. Плакать в одиночестве на качелях из-за человека и вдруг увидеть его прямо перед собой. Будто Бог подал ей знак. Только Кларк не понимала, что этот знак означал. И ей не хотелось быть из тех людей, кто трактует сигналы по-своему и портит свою душу. Но всё-таки её сердце — всего на секунду — ухнуло вниз. Она была рада видеть Лексу. И смущена. Гнусные слова матери вертелись в голове. Лекса и не знала, что о ней и её семье говорили за спиной столь мерзкие вещи. Она стояла перед Кларк, такая растерянная и испуганная. Кларк утёрла рукавом слёзы и пригласила присоединиться к ней. Они с Лексой раскачивались на качелях. Разговор не шёл. Сегодня с подругой что-то происходило, она была непривычно молчаливой и замкнутой. Кларк впервые, сидя рядом с Лексой, слышала такую тишину, нарушаемую лишь лёгким поскрипыванием качелей и шелестом деревьев, раскачивающихся на ветру. На душе было неспокойно. Ей не нравилась подобная отстранённость. Лекса не проявила к ней никакого интереса, хотя в обычный день завалила бы её вопросами о том, почему Кларк плачет и кто её обидел. Лекса была похожа на совсем незнакомого ей человека, и это пугало. Какое-то неприятное чувство зудело внутри. Тягучее и ядовитое, заставляющее внутренности кипеть. Обида. Обижаться Кларк не любила и не умела. Это всегда выглядело, как истерика и претензии. Но молчать она больше не могла, ей казалось, что, если бы они посидели без разговора еще хоть минуту, — что-то между ними изменилось бы навсегда. — Ты даже не спросила, почему я плачу. Слова дались ей тяжело. Они будто показывали, насколько она на самом деле уязвима и насколько нуждалась в человеке рядом. А Лекса… ответила ей настолько отстранённым и незаинтересованным тоном, что Кларк поняла: сегодня больно сделали не только ей. Сейчас подруга была мыслями где-то не с ней. И Кларк захотелось вновь приковать внимание Лексы к себе. — Лекса, я рассказала родителям, что ты лесбиянка, — призналась Кларк прежде, чем поняла, что собирается сказать. Сработало. Наконец-то взгляд подруги был прикован к ней и сосредоточен исключительно на ней. Но какой ценой? Кларк совсем не хотела, чтобы Лекса знала о её душевных терзаниях! Как это, должно быть, ужасно выглядело с её стороны… Теперь Лекса выглядела ещё более поникшей. Она снова глубоко задумалась о чём-то своём. Кларк захотелось её утешить. — Лекса, — прошептала она имя, которое так сильно ей нравилось. Только она называла её так. Остальные просто говорили: «Алекс». Кларк всегда чувствовала себя особенной. — Это ничего не значит. Их слова ничего не значат. Мы будем дружить дальше, несмотря ни на что, — Кларк хотелось, чтобы её слова звучали уверенно и убедительно. Но она и сама себе до конца не поверила. Ведь отец запретил. А его слово — закон. Вдруг он не передумает? Что ещё он может сказать ей, чтобы она возненавидела Лексу? И то, что предположила мама, тревожило. Кларк не хотелось верить, что она не заметила бы, если бы её подругу насиловал отчим. Но что, если… Кларк терялась в своих мыслях и сомнениях. Ей нужно было спросить об этом саму Лексу. Но как задать такой страшный и личный вопрос? Расскажет ли та ей правду, если не сделала этого до сих пор? Поймёт ли Кларк, если Лекса соврёт ей? Лекса тоже выглядела заплаканной. Кларк сразу обратила внимание на припухшие нижние веки и покрасневшие уголки глаз. Когда они вдвоём шли вдоль дороги, она решила зайти издалека. Уточнила, действительно ли подруга плакала. Получив утвердительный ответ, аккуратно вывела тему на отчима. Она поморщилась от звука собственного голоса, услышав в нем волнительные нотки. Лекса отвечала неохотно, и это настораживало ещё сильнее. Кларк проклинала себя за медлительность. Ей нужно просто спросить. Просто спросить у лучшей подруги нечто очень личное, чтобы успокоиться. — Твой отчим… он же… никогда не приставал к тебе? Вот она и сделала это. Лекса остановилась. Кларк ничего не оставалось, кроме как остановиться следом, чувствуя себя глупо и в глубине души проклиная на чём свет стоит маму, поселившую в ней эту мысль. — Что? Кларк, с чего ты вообще это спрашиваешь? — возмущённо ответила вопросом на вопрос Лекса. И Кларк сразу напряглась. Это не ответ. Так отвечают те, кто хочет уклониться от вопроса. Должно быть, недоверие на её лицо проступило настолько явно, что Лекса дрогнула, будто что-то для себя осознав, и всё же уступила: — Нет, Кларк. Меня не насиловал отчим. И никто другой меня тоже не насиловал. Лекса — её Лекса! — посмотрела на неё, как на чужого человека, который лезет не в своё дело. Её лицо стало каменным, а взгляд — пустым и далёким. Кларк ощутила нечто похожее на отчаяние. Ей ещё никогда не было так тяжело и больно, и сложно рядом с лучшей подругой. Она надеялась, что это просто… очень плохой день. У них обеих. Ведь иногда и плохие дни должны быть. Чтобы лишь сильнее выделять на своём фоне счастливые. Кларк очень хотела верить, что впереди её ждет только счастье и любовь. Она была молода, и ей так хотелось радоваться жизни, дружить, влюбляться и мечтать.

***

Судьбе или Богу, или самой жизни было плевать, что хотела и на что надеялась какая-то там Кларк Гриффин. Ведь прямо сейчас она стояла и смотрела, как её отец, её любящий, верующий и добродетельный отец, прижимал к себе молодую девушку. Любовницу, с которой, должно быть, встречался уже не раз. Если бы её спросили, что она чувствовала в тот момент, о чём думала, она бы не смогла толком ответить. Обо всём и ни о чём одновременно. Мысли в голове сменялись, как при быстрой перемотке аудиоплеера, Кларк не успевала за них цепляться, чтобы не терять реальность происходящего. Она думала о матери. О том, как мама бережно и заботливо собирала папины вещи в командировку. Как сейчас, должно быть, сидела и смотрела свой любимый сериал, думая о муже. Всю жизнь верная лишь одному ему. В то время как сейчас он впивался в губы и сплетался языком с девушкой лет на двадцать моложе матери. Она думала о своей жизни. О том, что теперь ждёт её семью. Ведь Кларк ни на секунду не задумалась о том, что делать с увиденной сегодня информацией. Она расскажет, всё расскажет матери. Теперь Кларк даже представить не могла, как всё сложится для их семьи. Думала и об отце. Он был её образцом для подражания. Он был всем для неё. Но теперь Кларк смотрела на него, и в её душе было лишь омерзение. Ведь её любимый папа никогда бы не предал маму, не унизил бы её так, не пошел против клятвы, данной Богу. И этот человек говорил ей сегодня о распущенности лучшей подруги? И ещё… о Лексе. Удивительно, что в эту секунду, когда жизнь рушилась, Лекса всё равно не покинула её голову. Кларк крепко сжимала руку подруги, чувствуя её растерянность даже без слов. И в этот вечер Кларк впервые поняла: что бы не происходило в её жизни, она со всем справится. Ведь у неё всегда будет Лекса. Она никогда не будет одна. Кларк смотрела в зелёные, расширенные от страха глаза, чувствуя что-то необъяснимое. Как она вообще могла даже раздумывать о том, чтобы прекратить с ней общение? Этого никогда не случится. Она захотела стиснуть Лексу в объятиях, вжать её в себя и молить: «Не бросай меня, пожалуйста. Кто угодно, только не ты». Но так прямо попросить такую глупость она не могла. Поэтому произнесла, надеясь, что та уловит скрытый смысл: — Только ты у меня теперь осталась, Лекса. «Не бросай меня никогда. Не уходи. Я не смогу без тебя и твоей поддержки». Вряд ли подруга поняла её, потому что выглядела она беспомощной, печальной и… виноватой. По лицу скатилась одинокая слеза. Это случилось в начале августа. Тогда Кларк ещё не знала, что так спокойно и близко общается с Лексой в последний раз за это лето. Не знала она и того, что раскрытие измены отца станет той самой чертой, которая поделит её жизнь на до и после.