Незабытые раны

Август - сентябрь, 2005 год Голова раскалывалась от целой ночи, проведённой в тихих рыданиях в подушку. Внизу, на кухне или уже в гостиной, раздавались крики родителей. Точнее кричала только мама, от её визгливого голоса было не спрятаться, так что Кларк отчётливо слышала каждое произнесённое ею слово: — С этой молодой шлюхой?! Сколько ты трахаешься с этой шалавой?! Я её убью! Иногда оскорбления получал и папа: — Мразь, ненавижу тебя! Подонок! Чтоб ты сдох… Я жизнь на тебя потратила… Порой до Кларк доносился дрожащий от сдерживаемого гнева голос отца. Он не отставал от матери в попытках задеть за больное. Говорил о внешности матери, об унылой интимной жизни, о быте и рутине, от которой его тошнит. О том, что она нудная и скучная, что он уже как будто давно умер рядом с ней и не чувствовал вкуса жизни. Кларк не могла и представить, насколько, должно быть, страшно и больно такое слышать после стольких лет совместной жизни. Она плакала, лёжа на спине, слёзы стекали ей в уши, нос забивался, не давая дышать. Душа болела за маму. Но Кларк понимала, что не могла поступить иначе и скрыть от неё то, что узнала. Поэтому три дня назад, как только она вернулась, а точнее вбежала, задыхаясь, с прогулки будто в кошмарном сне, Кларк сразу обо всём рассказала матери. Лицо той прямо на глазах побледнело, меняясь до неузнаваемости, пока наконец окончательно не искривилось. Мать закричала на неё: — Закрой свой рот и иди отсюда! Это обидело Кларк. Она испугалась, что ей не поверили. Испугалась, что мама ничего не скажет папе. Но потом она услышала, как дверь в прихожей хлопнула. Через час, поздней ночью, родители вернулись домой. И с тех пор крики не прекращались. А свою обиду из-за брошенных ей резких слов Кларк очень быстро пришлось проглотить. Ещё никогда родители так не ругались. Кларк не слышала столько мерзких слов за всю свою жизнь, сколько за эти несколько дней. Она и подумать не могла, что слушать, как близкие люди с такой ненавистью и яростью орут друг на друга — невыносимо. От этого никуда не скрыться. Сколько не закрывай уши — отголоски оскорблений всё равно доносятся и оседают на сердце горькой чёрной слизью. И дело не в шуме. Кларк вполне могла надеть наушники и выкрутить громкость музыки на максимум. Дело в самом факте этой ссоры. Кларк видела, как её семья разрушается. Ощущение того, что она была бессильна, ничего не могла сделать и никак не могла этому помешать заставлял сходить с ума и рыдать с ещё большей силой. В те дни она всей душой возненавидела своего отца. Раньше Кларк никогда не чувствовала что-то настолько тёмное, разъедающее. Но была уверена, если чувство истинной ненависти и существует — это было оно. С той силой, с которой она его раньше любила, она и возненавидела. Это жизненная закономерность, о которой Кларк до этого момента не знала. Действительно по-настоящему возненавидеть можно лишь того, кого когда-то любил. Поэтому все её прошлые неприязни, которые она называла ненавистью, поблекли. Кларк, вновь коротко всхлипнув, перевернулась, приподнимаясь с кровати. Уснуть при таких криках невозможно. Тем более, от слёз болела голова. Её рука нащупала телефон. Он всё ещё был кнопочным, родители обещали купить сенсорный к началу года. Кларк быстро открыла свои смс-ки. Ничего. Лекса ей так и не ответила. Вот уже три дня Кларк безостановочно звонила ей и писала смс. Лекса молчала. Проверила её профиль на фейсбуке — подруга туда не заходила все эти дни. Ей захотелось зарычать от бессилия, запустив руку в копну светлых волос. Почему её игнорировали именно сейчас? На часах два часа ночи. Кларк было плевать. Она яростно нажимала на кнопки, вбивая давно выученный наизусть номер. Пусть Лекса хоть что-нибудь ответит. Кларк будет достаточно, даже если она сонно обматерит её в трубку. Ей просто нужно услышать голос лучшей подруги. Но ничего не произошло. Гудки шли, никто не отвечал, никто не сбрасывал. Словно человека на другом конце не существовало. Очередной звонок в пустоту. Кларк с силой положила телефон на прикроватную тумбочку. Что она сделала не так? Почему Лекса молчала именно в тот момент, когда её поддержка нужна Кларк, как никогда раньше? Она мечтала поделиться с ней всем тем, что происходило сейчас в жизни. Почему, ну почему Лекса так резко отдалилась от неё, стала не похожа на саму себя? Почему ещё в ту встречу вела себя так отчуждённо? Из-за того, что она лесбиянка? Неужели Кларк её всё-таки задела какой-то неосторожно брошенной фразой? В тот вечер, когда Кларк рванула домой, увидев отца с любовницей, она успела заметить во взгляде Лексы странную смесь из обиды, неприязни и… чувства вины? За что Лексе быть виноватой перед ней? И этот взгляд… Холодный, прямой, будто прожигающий насквозь. Раньше Лекса никогда так на неё не смотрела. Скорее уж, любовалась, и Кларк это льстило. Она могла наигранным тоном называть себя самой красивой и самой лучшей, а Лекса незамедлительно согласно кивала, широко улыбаясь. Лекса без конца утешала её и поднимала ей самооценку своим безусловным обожанием. Раньше. Но сейчас ту как будто подменили. Так проверялись друзья? Лекса бросила её в самый тяжёлый момент жизни. И хотя думать об этом было больно, мысли о лучшей подруге помогали ненадолго отвлечься от творящегося внизу кошмара. Поэтому теперь в её голове всё чаще молитвой стучало это имя: Лекса, Лекса, Лекса. Оно стало навязчивой идеей. Снизу раздался странный шум, после которого крики оборвались, и наступила зловещая тишина. Потом мама громко всхлипнула. Отец ударил её.

***

В глубине души ребёнок внутри Кларк надеялся, что родители помирятся. Найдут компромисс. Папа исправится и прекратит изменять. Мама простит его. Да, они причинили друг другу боль, но возможно что-то тёплое между ними всё ещё осталось. И со временем жизнь станет прежней. Кларк пришлось заткнуть своего внутреннего ребёнка силой, когда родители начали драться. Той ночью, после первого удара, крошечный цветок надежды внутри Кларк увял, так полностью и не распустившись. В тот момент она поняла, что всё кончено. Окончательно и бесповоротно. Между родителями больше нет ничего, кроме взаимной неприязни и претензий. Поэтому… скорая новость о разводе не стала для неё неожиданностью. Какая-то её часть даже обрадовалась. Ведь это значило, что скандалы тоже закончатся. Как и вся прежняя жизнь. Поэтому на развод родителей Кларк отреагировала демонстративным закатыванием глаз и тяжёлым молчанием. Видеть и слышать никого из них не хотелось. Пока взрослые были заняты руганью — Кларк ела. Объедалась по-страшному, до боли в животе, чтобы заглушить свои мысли и разочарование. Она всегда питалась вкусно и плотно, иногда, как и многие другие подростки, немного переедала, но обычно вела активный образ жизни, гуляла с Лексой или танцевала, поэтому никогда сильно не набирала вес. Не была толстой. Худой тоже не была — чаще её фигуру называли «женственной», и её это вполне устраивало. Но этим августом они с Лексой больше не выходили гулять. Не дозвонившись до подруги, Кларк несколько раз караулила её у дома, даже приближалась к входной двери, прислоняла ухо и прислушивалась. Кроме бессвязного бреда родителей-алкоголиков ничего слышно не было. Кларк не считала себя дурой и уже поняла, что Лекса отказалась от неё. Так легко и просто перечеркнула долгие годы дружбы. Гулять стало не с кем. А желание танцевать пропало из-за постоянного стресса и одиночества. Своими танцами она отдавала много позитивной энергии миру, буквально светясь от счастья. Сейчас ни о каком счастье речи больше не шло. И вот так… из активной, жизнерадостной девушки Кларк постепенно превращалась в затворницу. В те дни она начала, не осознавая этого, медленно терять саму себя. Единственной вещью, которая её утешала, была еда. Кларк ела в таких количествах, в каких не ела никогда в жизни. Газировка, чипсы, шоколад, наггетсы, бургеры, пицца — всё молниеносно исчезало в ней. Отдалённой частью сознания она понимала, что с ней происходило что-то нездоровое, но остановиться не получалось, и раз за разом каждый день она начинала и заканчивала с огромных для девушки-подростка порций еды. Иногда после подобных пиршеств было тяжело дышать. В один из таких дней, когда последний чемодан с папиной одеждой был вышвырнут из дома, Кларк, объевшись и горько проплакавшись, впервые за долгое время вышла из дома. Она устала и запуталась, поэтому пошла в место, раньше наполнявшее её силой и спокойствием. В церковь. Но в это воскресенье ей там не понравилось. Кларк спиной чувствовала обжигающие взгляды. Слышала перешептывания за спиной. В их небольшой общине все уже были в курсе развода её родителей. И развод они осуждали. Кларк косо посмотрела на прихожан: кто-то глядел на неё с жалостью, кто-то с пренебрежением и осуждением, но… в некоторых взглядах она замечала брезгливость. И последние сильно смутили и обескуражили всегда невозмутимую к чужому мнению Кларк Гриффин. Чем она заслужила этот полный отвращения взгляд? Она ведь не виновата, что её отец оказался изменяющим ублюдком, верно? Или их омерзение никак с родителями не связано, а направлено именно на неё? Об этом она размышляла, выходя из церкви, хмурясь и закусывая губу. Душный летний воздух обволок её. Жар от раскалённого асфальта не давал нормально дышать. Августовское солнце после прохладных стен церкви казалось ещё ярче, заставляя поморщиться. Кларк отвернулась, рукой прикрывая глаза, и замерла, увидев удаляющуюся спину Лексы. Подруга шла, низко опустив голову и засунув руки в карманы, выглядела как человек, который не хочет, чтобы на него обращали внимания. Но Кларк обратила. Её сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее и радостнее при виде Лексы. В первую секунду Кларк захотелось окликнуть её, догнать, схватить за руку, развернуть к себе и крепко обнять. Но… она силой подавила этот порыв. В душе кипела жгучая обида. Кларк так и стояла под крышей церкви и всё продолжала смотреть туда, где ещё минуту назад шла Лекса. И лишь позже, медленно подходя к дому, она вдруг подумала: что вообще Лекса там делала? Неужели хотела зайти? Она же никогда не была религиозной… Что могло заставить её, скептично настроенную ко всему подобному, искать утешения в церкви?

***

Если бы Кларк спросили, способны лишь пара событий в корне определить всю дальнейшую судьбу человека — она бы не смогла с уверенностью ответить на этот вопрос. Было ли это какое-то конкретное событие, или совокупность факторов, цепочка случайных происшествий, которые по отдельности не изменили бы ничего, но, обрушившись все разом, сломали? После всего случившегося Кларк будет не раз задаваться вопросом: что стало первопричиной? Признание Лексы в своей ориентации? Измены отца? Развод родителей и всё, что за этим последовало? Или усилившесся из-за постоянного стресса извращённое отношение к еде? Об этом она, наверное, никогда не узнает. В любом случае… первого сентября Кларк радостно собирала рюкзак, готовясь к первому школьному дню. Занятие начинались в пятницу, второго сентября, и Кларк никогда бы не подумала, что будет с нетерпением ждать их. Как же ей надоело сидеть в четырёх стенах! Запертая в доме со всё время плачущей матерью, она не могла свободно дышать. Ей было жаль маму, она тоже ненавидела отца, но после того, как он съехал, мама стала совсем невыносимой. А ещё она не могла перестать думать о том, что в школе Лексе будет сложнее игнорировать её. Вдруг совместные классы снова объединят их? Ну или Кларк хотя бы попытается узнать причину такого поведения Лексы. Расслабленно напевая себе под нос, она достала одежду на завтра. Ей хотелось выглядеть красиво, чтобы чувствовать себя увереннее. Кларк взяла свою любимую юбку, решила надеть её, чтобы лучше подобрать «верх» для образа, но… — Какого чёрта? — запыхалась Кларк, пытаясь соединить друг с другом края юбки. Не получилось. Кларк ошарашенно посмотрела на своё отражение в зеркале. Она стояла в простом черном лифчике, руки стягивали юбку вокруг бёдер… Глаза округлились, когда она заметила выпирающие бока и живот. Девушка завертелась вокруг зеркала, глядя на себя с разных сторон. От того, с какой силой она пыталась застегнуть юбку, болели и пальцы, и тело. Нервно усмехнувшись, Кларк наконец выпустила ткань из рук и заметила, что юбка не упала привычно к её ногам, а осталась плотно прижата к бёдрам. Кларк стянула её руками, прилагая усилия. Это немного расстроило её, но она решила не забивать себе голову и не унывать. Но… от зеркала всё-таки отвернулась. Почему-то видеть свою фигуру больше не хотелось. Кларк достала свои любимые джинсы. Помня о появившихся у нее боках и выпирающем животе, она снова с опаской натянула на себя их. Застегнуть получилось, хоть и с трудом. Джинсы передавливали тело чуть выше бедер, что делало живот визуально ещё больше. Кларк с раздражением провела руками по лицу, глубоко вдыхая. Она решила, что нужно просто купить побольше новой одежды. А пока она найдёт не обтягивающую футболку или блузку — и всё будет нормально.

***

Вечером того же дня Кларк, немного угрюмая и уставшая после целого дня, состоящего из примерки старой одежды, спускалась по лестнице в столовую. Время ужина уже наступило, но мама так и не пригласила её. — Ты здесь? — позвала Кларк, заходя на кухню. Она сразу заметила мать, сидящую в полной темноте за кухонным столом к ней спиной, и изрядно опустевшую бутылку вина. Мама тихонько скулила себе в руку, бормоча что-то бессвязное. Кларк стало страшно. Рука сама нащупала выключатель и нажала его. Комнату озарило тускло-белым светом лампы. Мама дёрнулась, крепче сжимая бокал с вином. — Чего тебе? — со злостью спросила она, не поворачиваясь. Кларк подошла и встала рядом с ней, глядя на мать сверху вниз с жалостью на лице. — Тебе нельзя так много пить, — тихо отозвалась Кларк. — Вообще пить нельзя, ведь доктор… — Плевать, — рявкнула та, обрывая дочь на полуслове. — Оставь меня. Не мешай. И так тошно. Сегодня мама не нанесла макияжа, что казалось непривычным: хоть она и была домохозяйкой, но по утрам всегда красилась. Из-за отсутствия макияжа Кларк отчётливо увидела пролегающие под материнскими глазами тени. Сейчас… мама была не похожа на саму себя. Кларк поджала губы. Это отец превратил её в это. Она не знала, как помочь и утешить. Решила обнять маму, чтобы показать той, что она не одна. Натянув на лицо ободряющую улыбку, Кларк дотронулась до плеча матери… — Отойди, толстая! — вдруг с презрением прошипела мать, скидывая с себя руку дочери. Губы Кларк так и застыли в широкой улыбке. Она не сразу осознала смысл слов, сказанных матерью. — Взгляни на себя, смотреть противно! — добавила мама, теряя к ней интерес и вновь припадая к бутылке. Прямо сейчас в груди Кларк разгорался пожар, мешающий дышать. Лёгкие жгло. Кларк втянула носом воздух и, развернувшись, выбежала из кухни, побежала вверх по лестнице. Изо всех сил старалась донести слёзы до двери своей комнаты, но не смогла. И первые горячие солёные капли потекли по лицу прямо на лестнице. Невыносимо хотелось закричать от несправедливости и жестокости маминых слов. В голове стучало это грубо брошенное обращение: толстая, толстая, толстая. Мама никогда раньше подобного не говорила. Никогда не оскорбляла её за внешность. Она не ожидала подобных слов, не подозревала. От кого угодно другого, только не от матери. Уязвлённая гордость всё быстрее гнала её вверх по лестнице. В комнате царил полумрак, лишь настольная лампа мягко освещала компьютерный стол. Кларк, громко топая, плюхнулась на стул и уставилась в экран монитора. На нём в браузере была открыта страница Лексы в социальной сети. Кларк провела весь вечер, просматривая фотографии подруги. В основном они были совместными, а те немногие, на которых Лекса находилась одна, сделала Кларк. Она так увлеклась, что пропустила момент, когда Лекса зашла в сеть. Неудивительно, ведь она… прочитала гору сообщений от Кларк и не ответила. Ни на одно сообщение. Кларк затрясло. Руки медленно сжались в кулаки. За этот месяц она уже устала плакать и злиться. Мама ранила её. Лучшая подруга игнорировала, бросила её. А отец предал собственную семью, променяв дочь и жену на молодую любовницу. Эти мысли сводили с ума. Наваливались разом, ни на секунду не отпуская, не давая выдохнуть. Кларк ощущала себя натянутой до предела, готовой вот-вот лопнуть от давления, тетивой. Она решила успокоиться. Задышала медленно и глубоко. Плевать на эту Лексу. Раз она решила отмалчиваться, то Кларк тоже будет её игнорировать. Она ей не нужна. В животе жалобно заурчало, и только сейчас Кларк поняла, что мама не приготовила ужин. Но спускаться к ней больше не хотелось. Тем более, чтобы попросить поесть. Кларк упала на кровать, свернувшись калачиком. Чувство голода было… непривычным. Впервые за месяц у неё не было тяжести, обычно сопровождающей её после еды. Но всё внутри свербило от дискомфорта, не давая сосредоточиться ни на чём другом. Или Кларк лишь хотела убедить себя в этом, не зная другого способа справиться с негативными эмоциями. — Нет уж! — воскликнула она в пустоту комнаты, подскакивая с кровати. Она очень хотела есть. Кларк не собиралась позволить словам вспыльчивой, убитой горем матери лишить её ужина. Мрачной тихой тенью она выскользнула из комнаты и остановилась, прислушавшись. Мама, похоже, уже ушла в свою спальню. Свет во всём доме был выключён. Кларк на цыпочках двинулась вниз по лестнице, подсвечивая дорогу фонариком телефона. Добравшись до кухни, она бесшумно стала открывать одну полку за другой. В одной из них, прямо за крупами, стояла пачка «Принглс». Кларк непонимающе нахмурилась. Неужели мама специально… спрятала их от неё? Контролировала приёмы пищи? Злость и негодование вспыхнули с новой силой. Кларк вытащила чипсы, сжимая твёрдый гладкий картон упаковки и оставляя на нём вмятины от пальцев. Кларк почти услышала внутренний голос, который просил успокоиться, остановиться и выдохнуть. Один день без ужина — это не беда. И Кларк понимала это. Но она была расстроена и унижена, ей нестерпимо хотелось заполнить образовавшуюся в душе пустоту хоть чем-то. И самым действенным, а главное проверенным способом была вкусная еда. Дверь в спальню Кларк мягко закрылась. Первого сентября она снова переела от стресса, не сумев сдержаться.

***

Утром второго сентября Кларк Гриффин с воодушевлением собиралась в школу, благодаря себя за то, что приготовила одежду с вечера. Она надела свои любимые узкие черные джинсы и белую блузку, поверх которой накинула лёгкий голубой свитер, подчеркивающий цвет глаз. Относительно довольная своим внешним видом, Кларк спустилась на кухню, где у плиты уже кружила мама. — Доброе утро, — с опаской поздоровалась Кларк, усаживаясь за стол. Вечерний эпизод всё ещё яркой вспышкой горел в памяти, но новый день успокоил нервы, и она решила, что не будет держать обиду на срыв матери. — Доброе, милая, — ответила та, не поворачиваясь к дочери. В голосе отсутствовала привычная ей ласковая интонация, но уже не было агрессии и раздражения. Отметившая этот факт Кларк с облегчением вздохнула. В распахнутые настежь окна светило по-летнему тёплое солнце. Пахло свежескошенной травой и ещё… какой-то зеленью. Кларк зажмурилась, вдыхая свежесть утра. — А вот и завтрак! Голос матери раздался прямо из-за спины, напугав её. Она открыла глаза ровно в тот момент, когда рука мамы поставила перед ней прозрачный бокал, до краев заполненный какой-то зелёной густой смесью. Вот, чем пахло. — Фу-у-у! — Кларк вся сморщилась, глядя на свой «завтрак». — Что это за мерзость? Отравить меня решила? — Брокколи, сельдерей, шпинат и зелёное яблоко, — с довольной улыбкой произнесла мама, садясь напротив Кларк. — Я уже свой выпила. Кларк бросила на мать быстрый недоверчивый взгляд и снова посмотрела на зеленовато-болотного цвета смузи, как будто боялась, что, если не перестанет за ним следить, он перельётся через край стакана и приблизится к ней. — Попробуй. Это полезно. Кларк — всё с таким же сморщенным лицом — поднесла к себе бокал и понюхала. Пахло не аппетитно. Совсем. Она показательно зажала нос пальцами и сделала небольшой глоток. Вкус оказался противнее, чем Кларк предполагала. Она почувствовала тошноту, но всё равно сглотнула неприятную смесь. Легче не стало. Вкус распространился по горлу, обволакивая и не давая дышать. Кларк слезла со стула и побежала к раковине, придерживая рот рукой. Набрала холодной воды и залпом выпила её. А следом ещё один стакан. И только тогда смогла спокойно вдохнуть. Но её продолжало мутить. Кларк перевела слезящиеся глаза на маму, которая так и продолжала сидеть с невозмутимым видом. — Актриса, — спокойно заключила она. — Но это моя вина. Мне следовало раньше начать следить за твоим питанием, тогда ты бы себя так не запустила. — Я это не буду! — громко и твёрдо заявила Кларк, указывая на смузи и стараясь проигнорировать больно кольнувшую фразу: “тогда ты бы себя так не запустила”. — Будешь. — Нет! — Ты это будешь, Кларк, — теряя терпение, почти выплюнула слова мама. — Это твой завтрак, ничего другого я тебе не дам. Кларк закатила глаза. — Ой, напугала. Значит, я сегодня без завтрака, — усмехнулась она и уже готова была закинуть рюкзак на плечо и выйти, как вдруг услышала тихие, злые мамины слова: — Да-а, без завтрака ты точно сегодня не умрешь… Чипсы по ночам жрать любишь, а от здоровой еды корчишься, будто я тебя помоями кормлю… Кларк развернулась, испуганно глядя на маму. Она так быстро заметила «пропажу» Принглс, специально проверила? Или стояла под дверью и подслушивала? — Прости, я куплю тебе… — Дело не в чёртовых чипсах, Кларк! — неожиданно рявкнула мать. Кларк замерла. Она ещё никогда не видела маму такой. От крика её рот скривило, сделав и без того грубые черты лица по-настоящему страшными. Подавив отвращение вперемешку с желанием отвернуться, Кларк выдержала её взгляд. — А в том, что ты творишь! Что ты с собой творишь, Кларк?! Неужели не видишь, какой ты толстой стала, какой страшной? — продолжала выплёвывать яд мама. — Да на тебя смотреть противно, ты это понимаешь?! Кларк несколько раз моргнула, восстанавливая сбившееся дыхание. — Х… хватит, мам, — прошептала дрожащими губами. Она больше не могла это слушать. Не верила, что это говорит ей родной человек. Кларк развернулась и, рвано хватая воздух, выбежала из кухни, мечтая оказаться как можно дальше от матери и её беспощадных оскорблений.

***

Всю дорогу до школы Кларк умоляла себя не заплакать. Она сжимала и разжимала кулаки, глубоко дышала, часто моргала… В голове крутились слова матери. Она не знала, как выглядит со стороны, но теперь ощущала себя ужасно неуклюжей, как будто вмиг стала весить несколько тонн. Одежда, с любовью выбранная утром, разонравилась. Кларк смотрела вниз на свои ноги, но видела лишь выпирающий живот и объёмные ляшки… Она так сильно накрутила себя, что к школе подошла уже вся покрывшись красными стыдливыми пятнами. Сердце бешено колотилось в груди, а кровь шумно стучала в висках, оглушая. Кларк понимала, что сейчас находится в неустойчивом психическом состоянии. Но пропускать учёбу, ещё и в первый же день, было не в её стиле. Всё утро она уговаривала себя игнорировать и не обращать внимания на Лексу. Но… стоило увидеть лучшую подругу в школьном коридоре, как она тут же, проклиная себя за слабость, с надеждой махнула Лексе рукой и вымученно улыбнулась. Лекса сделала вид, что не заметила этого, и с толпой одноклассников зашла в аудиторию. Но Кларк была уверена, что видела, как на одно мгновение взгляд подруги остановился на ней. В груди заныло. Однако Кларк не собиралась демонстрировать слабость перед другими людьми. Глубоко вдохнув через нос, она высоко подняла голову и, стараясь выглядеть невозмутимой, зашла в класс. И всё было бы как обычно — уроки, весёлый галдёж, спокойные голоса учителей, если бы не отсутствие Лексы рядом. Та села на заднюю парту, а Кларк осталась одна, на передней. Гордость не позволила ей сесть к подруге, Кларк слишком боялась показаться навязчивой. Одиночество и оторванность от остальных с новой силой ударила в сердце. Ей так хотелось снова быть частью какой-то компании, так же сидеть и смеяться над глупыми шутками вместе с остальными… Это отчаянное желание не дало ей почувствовать подвоха, когда один из одноклассников, до этого о чём-то хохотавший с Роуз, выкрикнул так громко, что слышно было всем: — Эй, Кларк! Э-э-эй! Сердце девушки сжалось от предвкушения. Она улыбнулась, чувствуя тепло. Наконец-то о ней вспомнили, и она тоже примет участие в разговоре! — Что? — крикнула в ответ Кларк, перекатывая в пальцах карандаш. Даже не задумавшись о том, что в этот момент их слышат весь класс. — А ты неплохо лето провела, я смотрю? Сидела на бургерной диете? — крикнул парень очень довольным голосом. Роуз, сидевшая рядом с ним, не удержалась и прыснула. И этот смех стал первой фигуркой домино. Упав, он вызвал цепную реакцию. Смешки, сначала неуверенные, а потом всё более явные вдруг поднялись и прокатились по аудитории. Пальцы Кларк, держащие карандаш, нервно сжались. Оглушительный стук сердца перекрывал все мысли. Она вдруг поняла, что задыхается. Открыла рот, хватая воздух, но кислород будто не поступал в лёгкие. В пронзительной после смеха тишине первый сдавленный всхлип прозвучал невероятно отчётливо. Кажется, все замерли и уставились на Кларк. Она спиной чувствовала десятки взглядов, прожигающих и не дающих сдвинуться с места. Что с ней такое? Почему у неё никак не выходило выдавить из себя ни слова в ответ? Кларк не могла этого вынести. Мысль о том, что этот позор слышала и видела Лекса, стала последней каплей. Наплевав на всех, Кларк вскочила со своего стула и, не видя дороги, выбежала из класса. Она бежала и бежала, не замечая, как школа осталась позади, как тёплый ветер бьёт по лицу. Остановилась лишь когда поняла, что больше не может дышать. Закашлялась, согнувшись рядом с деревом. Рука сжалась на шершавой коре. По лицу текли слёзы, влажные волосы липли к шее. Кларк чувствовала себя униженной, опозоренной, отвратительной и мерзкой. Из горла раздались хриплые стоны. Кларк с самого детство так не рыдала.

***

Дорога домой прошла как в тумане. Кларк хлопнула дверью, проигнорировала показавшуюся из гостиной обеспокоенную мать и быстро поднялась наверх, запершись в комнате. Она и так показала свою слабость достаточному количеству людей сегодня. Кларк уткнулась разгоряченным после слез лицом в подушку. Почему она так бурно отреагировала? Роуз славилась своей любовью поиздеваться над другими. Но она всегда хорошо относилась к Кларк и никогда не переходила ей дорогу. Видимо, раньше Кларк стояла слишком высоко в рейтинге для издевательств. Если такой рейтинг у Роуз, конечно, был. Но что изменилось сейчас? Кларк с ненавистью посмотрела в зеркало, стоявшее аккурат напротив кровати. И увидела в нём отёкшее после рыданий лицо, толстые ноги, торчащий живот. Кларк сжала руку в кулак и с силой, со всей накопившейся злостью, ударила себя по животу, затем — по ногам. Била до тех пор, пока не перестала чувствовать руку. Тяжело дыша, снова взглянула на своё отражение. Взъерошенная, с красными щеками и безумным блеском в глазах, она не узнавала себя. От тёплого солнечного дня не осталось ни следа. Небо заволокли низкие темные тучи. Собирался дождь. А Кларк лежала, опустошённым взглядом изучала потолок и всё думала — с каких пор её стало так волновать, что думают другие люди? Сколько прошло часов? Из оцепенения её вырвал раздавшийся на весь дом резкий треск дверного звонка. Хлопнула дверь. Должно быть, мама открыла посмотреть, кто звонил. Но почему-то было тихо. Кларк вслушивалась… Наконец, по лестнице раздались шаги матери. Она постучалась и аккуратно приоткрыла дверь, просовывая в образовавшуюся щель рюкзак. У Кларк расширились глаза. Она так быстро сбежала из школы, что даже не обратила внимания, что оставила его! Дверь закрылась. Возможно, мама поняла, что сейчас дочку лучше не трогать. Кларк подскочила к окну. Кто принёс рюкзак? Она прижалась к стеклу, вглядываясь в разные стороны. И заметила спешно отдаляющийся силуэт Лексы. Кларк так и осталась стоять, прислонившись щекой и пальцами к окну, глядя вслед подруге. Она просто сбежала, не рискнула даже поздороваться с ней? Или это из-за того, что дома была мать? Но ведь она и в школе не стала с ней общаться. Нет, всё же Лексе было не всё равно на неё, Кларк. Хотя она и пыталась показать обратное… Иначе не несла бы её рюкзак после уроков. Жила-то она в противоположном направлении. — Почему ты так себя ведёшь, Лекса? — прошептала Кларк самой себе. Вечером того же дня изнурённая Кларк спустилась на ужин. Ничем аппетитным не пахло. Она даже решила, что мама снова не стала ничего готовить. Но потом заметила её в столовой. Мама обернулась к ней. — На ужин салат, — отчеканила она, отворачиваясь обратно. Это был не вопрос, скорее факт, с которым нужно просто смириться. Кларк чувствовала такой голод, что согласилась бы на что угодно. Салат оказался пресным, даже не солёным. Для Кларк, привыкшей к яркому вкусу блюд, он был невкусным. И не то, что бы она не любила свежие овощи: любила и ела. Но только по отдельности, а не в подобной странной перемешке, без соуса и соли. От унылости и скудности ужина и без того тоскливое настроение испортилось ещё сильнее. Мама поняла её грусть по-своему: — Ничего, милая, привыкнешь. Сейчас неприятно, зато потом, когда похудеешь, как будешь собой гордиться, как будешь себя любить, глядя в зеркало! Кларк собиралась уже сказать, что и так себя любит. Но вдруг на неё обрушилось мучительное осознание: это не так. Не любит. Но когда перестала? — Мне тоже нужно постройнеть, — вздохнула мама, зубами подцепив кусочек салата с вилки. — Твой папа… Ох, Кларк… Не его вина, что ушёл от нас. Ты посмотри, во что я превратилась! Мама закивала, будто подтверждая свои же слова. — Совсем себя запустила! Кому захочется с такой, как я, жить и делить постель? — У тебя хорошая фигура, — тихо вставила фразу Кларк в этот монолог. Мать не обратила на её слова внимания. — Вот он и бросил меня… — на миг взгляд матери потух и расфокусировался. Кларк подумала, что если бы отец всё ещё маму любил, то не бросил бы из-за небольшого набора веса. Но сказать это и разрушить материнские грёзы не решилась. — Поэтому, дочка! — заключила мама. — За собой надо следить. Если будешь и дальше столько есть и жиреть, то и тебя все бросят. Никто не полюбит, понимаешь? Кому охота встречаться с толстушками? Кларк бросила на мать испепеляющий взгляд, под столом её рука давно уже вцепилась и со всей силы сжимала коленку, сдерживая эмоции. Не показывать слабость. Не показывать уязвимость. Мама сейчас в том состоянии, когда не поймёт, и с легкостью уничтожит её душу, если дать слабину. — Что за взгляд? — разозлилась мать. — Я же о тебе волнуюсь и переживаю! Кларк не выдержала и, резко отодвинув стул, поднялась. — Я наелась, — бросила она, глядя в сторону, и вышла. Голова кипела от всех событий, слов, колючих фраз, обрушившихся на неё за этот долгий, долгий день. Кларк чувствовала пульсирующую боль в висках. Ей хотелось кричать в подушку и требовать, чтобы над ней перестали смеяться, чтобы обезумевшая от горя мать закрыла рот и больше не выливала на неё свой поток сознания, чтобы папа вернулся в семью и ничего этого не было… Чтобы Лекса прекратила делать вид, что Кларк не существует. Если бы хоть какое-то из этих событий не произошло… Если бы у неё одновременно не отняли семью, дружбу и самоуважение… Хотя бы Лекса, у неё ведь могла остаться хотя бы поддержка от Лексы!.. Но и она покинула её. Кларк оказалась к подобной проверке на прочность не готова. И всё это — так неожиданно и внезапно навалившись разом, сломало её. В тот день в голове измотанной девушки зародилась заманчивая и опасная мысль. Есть вещи, которые ей не подвластны: брак отца и матери, нежелание Лексы продолжать их дружбу, отношение к ней сверстников. Значит, чтобы стало хоть немного лучше, она должна сосредоточиться на том, на что способна влиять собственными усилиями. Насмешки одноклассников и резко начавшиеся упрёки матери сводились к одному — её весу. Над ней никогда раньше не смеялись, никогда не унижали. Значит, раньше повода не было. А сейчас появился. Она снова посмотрела в зеркало, удивлённо окинула взглядом свою фигуру, как будто впервые увидев ее. Она была толстой: её ляшки слипались, бока бёдер некрасиво торчали, не было никакой женственности, плавности и округлости, какую Кларк видела у красивых, стройных девушек. Таких, как Лекса. Она с отвращением подняла взгляд на своё заплаканное лицо, прижалась подбородком к шее, с больным удовольствием наблюдая, как появляется «второй подбородок» — ещё одно доказательство её уродливости. Фигура, вес, то, что она ест и сколько, — это единственное, что она ещё могла контролировать в своей жизни. Повлияв на это, она уберёт целых две причины, портящие её существование. Поэтому Кларк, твёрдо глядя себе в глаза, приняла решение. Решение, которое навсегда изменит её жизнь: сесть на диету. От этой мысли она ощутила такую необъяснимую грусть, какую не испытывала никогда раньше. Словно сам Бог предостерегал её. Тот вечер стал первым в жизни Кларк, когда она ложилась спать, ощущая голод.