Незабытые раны

И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.

Никогда, о, nevermore!

— «Ворон», Эдгар Аллан По

перевод Михаила Зенкевича

Сентябрь - ноябрь, 2005 год Течение судьбы, сам ход нашей жизни может измениться в одно мгновение. Всего лишь один месяц отличает счастливого и радостного, довольного жизнью человека, от человека настоящего, мечтающего о том, чтобы прекратить существовать. Довольно быстро Кларк Гриффин поняла, что голодать намного проще, чем она думала. Но первые несколько дней… жизнь казалась ей мучением. В тот день, приняв решение похудеть и прекратить переедать, Кларк ещё не имела никакого представления о калориях, диетах, моно-днях и БЖУ. С утра она пропустила завтрак. Мама, не обратив на это внимания, снова небрежно бросила ей вдогонку: — Кларк, ну, посмотри на себя… — Да, мам, вижу, — сквозь стиснутые зубы согласилась с ней Кларк, проглотив обиду. Мама вновь указала на «изъян» во внешности дочери, будто боясь, что та успела о нем забыть. День тянулся мучительно долго. Кларк то и дело проверяла время, мысленно прикидывая, что она могла бы сейчас есть. В школе, отвлекаясь на уроки, выдержать голод оказалось гораздо легче, чем дома. Ведь стоило ей переступить порог, как она почувствовала невыразимо-приятный запах жареного пряного мяса. Это мама приготовила обед к её приходу, как делала всегда. Такой жирный, очень жирный обед. Утром — обвинения в лишнем весе. Днём — вкусная вредная еда. Казалось, мать не видела здесь противоречий. Кларк восприняла это не как издёвку, а скорее как шанс, посланный ей Богом, чтобы проверить силу воли. Давясь слюной, Кларк проскочила мимо матери и заперлась в своей комнате. Она туго сглотнула. Запах еды сводил её с ума. В тот день, стоя посреди комнаты, Кларк мечтала хотя бы на секунду ощутить этот вкус. Эти мысли, эти замечания, этот непривычный организму голод всего за сутки измучили Кларк Гриффин. Она не понимала, почему ей в голову лезут чьи-то, как она считала, чужие мысли, мешающие держаться на придуманной ею же диете? Мысли навязчиво шептали: «просто спустись вниз к ужину и поешь маминой еды, ты же совсем не ела сегодня». Кларк лежала, свернувшись клубочком на кровати. Взгляд скользнул на настольные часы — 21:48. Для ужина поздно. Но она… понимала, что не может справиться с самой собой. Кларк спустилась на кухню так быстро, как никогда раньше не спускалась, боясь засомневаться и передумать. Дрожащими руками она наложила себе небольшую порцию уже остывшего мяса по-французски. Солоновато-жирный вкус стал благословением, небольшой кусочек мяса растаял на языке. Зажёгся свет, с насмешливой и снисходительной улыбкой в дверях показалась мама. — Куда на ночь глядя, Кларк? — она покачала головой. — Надо было на обед это есть, а на ужин что-нибудь лёгкое. Мясо вдруг застряло где-то в горле. Вкус неожиданно резко из приятного показался противным. Кларк затравленно посмотрела на маму. В голове крутились злые мысли. Как она могла сорваться под конец дня? Терпеть и страдать весь день, чтобы так глупо свести к нулю всю свою боль? Пыталась убедить себя: эта еда была не такой уж и вкусной, она того не стоила. Кларк почувствовала отвращение к своей слабости, к своему желанию есть. Она поклялась запомнить эти ощущение и никогда больше не срываться. Тем же вечером Кларк, просидев несколько часов в группах для похудения, узнала, что такое калории. Они дают её телу энергию. Если энергии слишком много, например, когда человек переедает и мало двигается, всё откладывается в жир. Из этого почти сразу выходит формула: чем меньше калорий ты потребляешь, тем лучше для похудения. Узнав обо всём этом, она сразу воодушевилась. Это казалось мечтой: ешь и худей, необязательно не есть совсем ничего. Кларк провела почти час, с энтузиазмом гугля названия различной еды, выясняя её калорийность… Шоколад и чипсы — ужасно много. Овощи и фрукты — ожидаемо мало. Грустнее всего было осознание, что считать калории в её любимой домашней еде сложнее всего, ведь все хозяйки готовили по-разному. Она попалась в ловушку собственного сознания: не знала, сколько ела раньше, поэтому наугад насчитала себе цифру — 1600. Тогда ей показалось, что это ужасно много, что она и раньше столько съедала и потому толстела. Поэтому, почти не раздумывая, Кларк поделила эту цифру на два. Но всё равно в глубине души боялась, что получается слишком много, и ей нужно уменьшить калорийность ещё чуть-чуть… Так Кларк решила, что будет худеть, питаясь на 600 калорий в день.

***

Прошло несколько дней после её первого голодания и первого срыва. Кларк училась считать калории, а также училась врать самой себе. Она жила с мыслями, что не хочет есть. Что 600 калорий — целых 600 калорий! — это ужасно много. Что страшно наедается, чуть ли не переедает. Кларк пропускала завтрак. На ланч ела банан или яблоко. Самое «страшное» в её новой реальности — пережить ужин. Насколько бы запутавшейся Кларк не была, она чувствовала, что маме знать о её настоящем рационе не следует. Поэтому большую часть калорий, экономя, сохраняла до вечера. На ужин Кларк ела мамину еду. Она всё-таки позволила себе эту слабость. Но то, что могло помочь ей окончательно не сойти с ума от безумных, странных мыслей в конце концов стало медленно убивать её. Ведь Кларк, не зная точную калорийность домашнего блюда, прикидывала её на глаз. А глаз был затуманен болезнью, она просто не могла оценить истинный размер порции. Кларк брала небольшой кусочек мяса — буквально граммов 50 — и добавляла к нему две столовые ложки гарнира. В её голове получалось, что она съела 500 калорий. Девушка не обращала внимания на нездоровый голод, считая себя победительницей, ведь вот она ест жирную еду, приготовленную мамой, наедается и худеет! Кларк действительно стремительно худела, буквально таяла на глазах. Обстоятельства сложились так, что именно в тот тяжёлый период жизни, мама не смогла заметить её состояние, не смогла помочь. Ведь после того, как отец покинул их дом, денег стало сильно не хватать. Мама впервые за 20 лет вышла на работу… Тратила на неё по девять часов пять дней в неделю, возвращаясь домой непривычно уставшей, с разбухшим от постоянных разговоров мозгом. Могла ли она обратить внимание на свою дочь? Вероятно, да. Однако не только бесконечные усталость и занятость мешали матери Кларк. Собственные злость, отчаяние и неприятие почти вмиг разрушившейся привычной жизни озлобили её. Она больше не смеялась, почти не улыбалась. Под глазами залегли тёмные круги. Всего за пару месяцев она словно постарела на несколько лет. Кларк было жаль маму, хоть она и обижала её, иногда срывала обиду на весь мир на ней. По вечерам она сидела за кухонным столом, помогая маме готовить ужин, слушая её стенания, её недовольство всем вокруг и собственной судьбой. — Осталась одна в 40 лет, — проговорила как-то мама, не отводя взгляда от картошки в руке. — Кому я теперь нужна? — Мне нужна, — неловко вставила Кларк, чьё сердце обливалось кровью при виде потерянной и грустной матери. — Ни опыта работы! Ни нормального образования! — она с ненавистью чистила картофелину, отрезая вместе с кожурой большие кусочки плода. — Я всю жизнь ему отдала… Всю себя… — каждый раз, начиная этот разговор, мама плакала. — Он бросил меня ради другой! Живёт так, будто меня никогда в его жизни не было! А я здесь гнию… В тот период мир Кларк раскололся, став дуальным, противоречивым. С одной стороны — жалость и любовь к маме, с другой — невыносимая неприязнь и гнев каждый раз, когда та открывала рот и бросала ей какое-нибудь оскорбление или высокомерный комментарий. Или не отпускающая ни на секунду привязанность к Лексе, и одновременно с этим жуткая обида за то, что подруга бросила её. Авторитетная фигура отца, которая, даже когда он бросил их, продолжала нашёптывать ей на ухо искажённым голосом о грехе, о Боге, о Лексе… Но в голове тут же возникал рисунок, где Лекса стояла всё в том же белом подвенечном платье. Эта сторона, несмотря на поведение Лексы, манила Кларк всё сильнее и сильнее. Иногда по ночам её щёки горели от стыда. Хотелось встать с кровати и разорвать этот уродливый рисунок, приковывающий взгляд, на мелкие кусочки. Какая же она дура. Лекса всего лишь призналась ей в своей ориентации, а Кларк уже навоображала не пойми что. Неужели она действительно могла подумать когда-то, что Лекса влюбилась в неё? В неё — плачущую перед зеркалом жалкую, толстую девочку? Кларк всхлипывала со всем переполняющим её отвращением к себе. Она нарисовала идиотский никчёмный рисунок, представляя, что когда-нибудь они с Лексой, в каком-то невероятном будущем, могли бы… пожениться. Но реальность быстро дала о себе знать: Лекса просто избавилась от неё, отмахнулась, как от надоедливой мухи. За что?! Думать обо всём этом, пытаться собрать свою личность и свои убеждения по кусочкам, было Кларк не под силу. Мысли о еде стали отнимать всё её свободное время.

***

В один из самых обычных, ничем не примечательных вечеров — как это всегда и происходит, — когда Кларк спустилась доесть свою «норму» калорий, её мама с надменной улыбкой заметила: — Ничего себе, сколько навалила, — она кивнула на глубокую миску в руках дочери, наполненную листьями салата, обезжиренным йогуртом и помидорами черри. — А говоришь мне, что на диете. Мама не знала, что до этого Кларк почти ничего не ела. Кларк замерла, широко распахнув глаза. Своими небрежно брошенными фразами мама каждый раз ножом пронзала её душу. К этому невозможно подготовиться. Мать делала замечания резко и чётко, и не всегда справедливо: хоть по объёму порция салата Кларк действительно была больше среднего, она умещалась в 250 калорий и состояла из диетических продуктов. Но для Кларк, всё время варящейся в своих мыслях в одиночку, для Кларк, уже поражённой страшной болезнью, подобные комментарии были сродни пощёчине. Как когда с утра резко стягивают тёплое одеяло, и на разгорячённое после сна тело обрушивается ледяной воздух. На глаза навернулись слёзы. Её психика, которая держалась в тот момент лишь на мнимом ощущении контроля, не справилась. Спокойный и понятный мир, выстроенный в её голове, треснул. Кларк, крепче схватив салатницу двумя руками, издала протяжный истерический крик и швырнула её об стену. По всей кухне раздался страшный треск разбивающейся стеклянной посуды. Кларк смотрела на то, что должно было стать её ужином, и её плечи тряслись от едва сдерживаемых рыданий. Мама не сразу нашлась, что сказать. Но потом дар речи вернулся к ней, и она завизжала: — Ты что творишь, сумасшедшая?! Совсем с ума сошла?! Скажи, ты что, больная на голову?! А ну живо убрала за собой! Кларк, будто не слыша её, рванула прочь из кухни, дрожащими руками схватившись за рот. Она рыдала, взбегая по ступеням. Но вместо своей комнаты забежала в ванную, где её несколько минут подряд рвало от стресса. Мать в тот вечер к ней так и не зашла. Через какое-то время, возможно прошло несколько суток, а может и недель — Кларк почему-то едва различала ход времени, — мама снова ранила её. В тот день Кларк вновь экспериментировала со своим рационом. Исследуя очередную группу о похудении, она прочитала, что, если съедать пищу до 12 дня, она не будет откладываться в жир. Кларк панически боялась, что что-нибудь из её еды отложится в жир. Поэтому решила попробовать. Был выходной. Кларк разделила свои 600 калорий на два приёма: часть съела в восемь утра, другую часть — в одиннадцать утра. Позволила себе впервые за долгое время маленькую конфетку, которую долго смаковала, отрезая по небольшому кусочку. Затем весь день проходила, физически чувствуя, как наполнен её живот. Как она сыта и довольна. Вечером она снова помогала маме готовить ужин. Когда та наложила себе порцию и села за обеденный стол, Кларк, пожелав приятного аппетита, направилась к двери, намереваясь уйти. — А ужин? — подняв идеальную тонкую бровь, поинтересовалась мама ей вслед, нарезая курицу. — Я не голодна, — немедленно ответила Кларк, ускоряясь. Она так спешила уйти, как будто чувствовала, что мама стала бомбой замедленного действия, которая вот-вот взорвётся и скажет ей что-нибудь ужасное. Так и произошло. Кларк уже стояла в дверях, когда до её слуха донеслась довольно громко брошенная матерью фраза: — Снова небось где-нибудь обожралась, вот и не хочешь есть… Кларк прошибло холодным потом. Но она не стала останавливаться. Это правда. Мама права. Она и сама чувствовала, что очень много съела с утра, даже сейчас ощущая сытость. Уже в своей комнате Кларк упала на стул и, прождав несколько мгновений, принялась бить кулаками и локтями по столу, яростно рыча от злости, от усталости из-за постоянных, грубо брошенных слов и придирок от человека, которого она любила. Этого оказалось мало. Внутри неё бушевало пламя, требующее разрушения. Она принялась рвать свои блокноты с рисунками. Пришлось приложить некоторое усилие, прежде чем плотная бумага, хранящая долгие часы усердия, треснула. Кларк скинула со стола всё, что на нём было: учебники, тетради, заколки… И краем глаза заметила, как тот самый рисунок летит на пол. Кларк схватила его прежде, чем он окончательно упал. Она сползла со стула, глядя на свой набросок. Церковь, Лекса, платье. Такой тёплый, наполненный любовью, рисунок. Так, глядя на него, Кларк немного восстановила дыхание и успокоилась… И остаток вечера склеивала и восстанавливала порванные работы.

***

Если не считать редких комментариев матери, и последующих после этого нервных срывов, жизнь Кларк была рутинной, а оттого спокойной. Ей нравилось иметь чёткий распорядок дня. Она вела дневник, в котором записывала, что, когда и во сколько должна сделать, съесть. Любое отклонение от плана заставляло её не на шутку нервничать, особенно если дело касалось еды. В тот момент, когда Кларк похудела настолько сильно, что это невозможно было не заметить, мама, наконец, будто очнувшись ото сна, удивлённо воскликнула: — Какая ты теперь худенькая! Она была восхищена таким видимым и быстрым результатом. Кларк гордилась собой. Если даже мама, её вечно придирающаяся ко всему мама, заметила, значит, результат действительно был. Хоть Кларк, глядя в зеркало, его и не видела… Это так её разозлило день назад, что она стала занавешивать зеркало в ванной, чтобы не видеть себя голой… После восхищённых аханий мама принялась просить дочь посадить её тоже на диету, чтобы она похудела и стала красивой. Кларк с любовью написала ей рацион, сделав его более мягким и увеличив количество калорий в два раза. Но даже этой «лёгкой», по мнению Кларк, диеты мама не выдержала. Она постоянно срывалась, редко продерживалась дольше трёх дней и расстраивалась. А Кларк как будто не знала, что такое «срыв». Она просто запрещала себе есть и не делала этого с такой лёгкостью, будто её телу не требовалась энергия. Кларк хорошенько запомнила то ощущение никчёмности и убогости, которое она испытала в первый день диеты, когда съела «лишнее». В дни маминых срывов было особенно тяжело. Срываясь, мама готовила или покупала, или заказывала много вкусного и вредного. Кларк считала это испытанием, проверкой её силы воли. Лёжа в своей кровати, она чувствовала, как желудок сводит от голода, а рот наполняется слюной. В те вечера Кларк почти физически ощущала вкус любимой еды на языке. Ах, иметь бы машину времени! Тогда можно было бы вкусно и много поесть всего, что хочется, а потом отмотать время назад… Об этом Кларк мечтала, казалось, каждую минуту. Шли дни, складываясь в недели. Совсем скоро Кларк решила, что ест слишком много. На эти мысли её навело собственное тело, переставшее худеть. Целых пять дней она взвешивалась по утрам полностью голая, но цифра на весах не изменялась. Но увы, есть ещё меньше Кларк себе позволить не могла: мама и так начала с подозрением относиться к диете дочери и следить, ест ли она за день хоть что-нибудь. То, что для мамы начиналось, как необходимость «следить за собой» и нравоучения, постепенно приобрело жуткие оттенки, когда она поняла, что Кларк не срывается вообще. Никогда не позволяет себе «лишнего». И почти не ест, тая на глазах. Так что теперь нужно было худеть, никак не урезая и без того скудный рацион. Ответ пришёл быстро: спорт. Проигнорировав все советы по необходимому ежедневному калоражу при высоких нагрузках, Кларк принялась по-новому изматывать своё тело. Над ней уже давно никто больше не смеялся. Но она всё равно внутренне напрягалась каждый раз, когда слышала смех. С течением времени в голове Кларк прочно оседали и закреплялись страшные мысли: «чем меньше я ем, тем меньше жизнь преподносит проблем». Ей казалось, что, если бы она всегда была худой, её жизнь была бы намного проще и счастливее. А когда голова забита лишь цифрами, тренировкам и домашним заданием — жить становится легче.

***

В школе одноклассники — в особенности Лекса — не обращали на неё внимания. Позабытая всеми, Кларк упустила момент, когда из популярной школьной девчонки превратилась в тихоню. Но её это не расстраивало — даже наоборот, она была рада, что никто не рассматривает её уродливое, толстое тело. Во время лекций Кларк любовалась профилем Лексы, таким холодным, отчуждённым и немного надменным. Кларк зарисовывала его в свой блокнотик, краем сознания отмечая, что не только она сильно изменилась. Осталась ли от них хотя бы крупица тех девушек, которыми они были, когда проводили друг с другом дни напролёт? Так в полном одиночестве пролетали её дни. Но однажды привычный ход тихих, спокойных школьных будней нарушил Джереми. Обычный парень, не очень популярный в школе, но и не обделённый женским вниманием: бледный, с вытянутым худым лицом, густыми, но аккуратными тёмными бровями, острыми скулами и тонкими губами — он мог хоть каждый месяц начинать отношения с новой девушкой, однако предпочитал одиночество, философию и алкоголь. Кларк никогда не общалась с ним лично, только слышала его рассуждения на лекциях, но он казался ей умным и эрудированным человеком. Однажды… Когда он подошёл к ней познакомиться и с нескрываемым во взгляде восхищением похвалил её фигуру, она впервые за долгое время почувствовала себя красивой. Кларк была очень одинокой, поэтому, недолго думая, согласилась на прогулку с Джереми, вымученно улыбнувшись. Правда, на самом свидании, когда парень хотел отвести её в кафе, она сильно распереживалась и, сославшись на дела, сбежала, оставив его растерянно смотреть ей вслед.

***

Кларк злилась и ненавидела саму себя за трусость. А ещё за то, что во время свидания её мысли занимали калории, еда и почему-то Лекса. Не могла отделаться от мысли: та сейчас точно так же гуляет с какой-нибудь девушкой? Почему бы и нет. Лекса ведь очень красивая. И у неё, в отличие от Кларк, никогда не было проблем с фигурой. В тот день Кларк написала длинное сообщение Джереми с извинениями и просьбой как-нибудь встретиться ещё раз. Парень с радостью пригласил её к себе, пообещав, что сыграет ей на гитаре. Кларк согласилась. Она надеялась, что искренний интерес к ней поможет поднять самооценку со дна. Поездка с классом немного испортила все её планы. Точнее — сместила их на какое-то время. И во время неё Лекса заметила, что она ничего не ела. Кларк чувствовала на себе её взгляд. Конечно, она и не сомневалась, что подруга не купится на её плохую актёрскую игру во время ужина. Когда та стояла в коридоре, а черты её лица были скрыты в темноте, Кларк не сомневалась, что Лекса скажет, что всё видела. Но она промолчала. Её голос не выражал никаких эмоций. Неужели ей настолько неприятно с ней даже общаться? Ей настолько всё равно? В голове девушки та ночь могла стать поводом для хорошего разговора по душам. Возможно у них получилось бы открыться друг другу и поделиться чувствами… Лекса ведь не просто так перечеркнула все годы их дружбы, верно? Кларк лежала в кровати, глядя в потолок и чувствуя приятную боль в мышцах, и размышляла о том дне, когда всё пошло под откос. Может, она случайно сказала что-то обидное и даже не поняла этого? Ведь в действительности она не сразу смирилась с ориентацией Лексы. Это казалось странным и неправильным. Во всяком случае, так считали её родители. И если мнение ведомой матери Кларк автоматически не учитывала, то отец был для неё авторитетом… Когда-то был. Из её горла вырвался тяжёлый вздох. А что сейчас? Сейчас — она без конца рисует портреты Лексы и пытается поймать её взгляд в школьном коридоре. Она нарисовала её в свадебном платье; она представляла, как Лекса клянётся в вечной любви какой-то девушке. Неожиданно в её сознании облик этой незнакомки преобразился. И вот — уже ей, Кларк, Лекса клялась в любви до самой смерти. А всего-то надо было схватить её за руку и не дать уйти той поздней ночью вперёд, лучше объяснить свои чувства. Мозг постоянно игрался с ней и мучил этими образами. Весь её мир состоял из цифр и выдуманных сценариев, которые никогда не произойдут на самом деле.

***

В нынешнем психическом состоянии настроение Кларк менялось по десять раз в день. От постоянного чувства голода, тяжёлых тренировок, общего истощения и одиночества она стала раздражительной и нервной, срываясь из-за мелочей. Один из её срывов очень некстати пришёлся на маму. Это был один из их обычных вечеров. Кларк спустилась на ужин, предварительно расписав в своей тетради точную граммовку каждого продукта. Она провела весь день, мечтая о стакане обезжиренного молока и печенье с кусочками шоколада. Чтобы поужинать таким образом ей пришлось практически голодать весь день до этого. Но она была счастлива, представляя вкус из детства. Мама уже вернулась из магазина и доставала из пакета продукты. Но… Взгляд Кларк упал на коробку молока в руках матери. Это не обезжиренное молоко. Кажется, в этом молоке почти на 40 калорий больше. Её ужин посчитан с точностью до миллилитра. Кларк расширенными от ярости глазами уставилась на мать, её губы дрожали, когда она произнесла: — Я же просила обезжиренное. Мама тут же огрызнулась: — Такого не было! Ничего страшного, попьёшь обычное молоко, как все нормальные люди! — Я не буду пить! — А ну хватит! — взвизгнула мама, взяла стакан и налила в него молоко до краёв. — Живо, пей. Чтобы всё выпила! А потом ты поужинаешь! Хватит вести себя, как сумасшедшая! Ты меня пугаешь, — она всунула в руку сопротивляющейся дочери стакан молока и удержала её, не давая вырваться. — Ты видела себя в зеркало? Пей! Кларк в бешенстве сомкнула губы плотнее. После небольшой борьбы, она резко вывернула руку и всё содержимое стакана вылилось прямо на пол. Мама, тяжело дыша, не верящим взглядом посмотрела на неё. — Ты больная?.. Кларк попыталась уйти, но та больно схватила её за предплечье. — Доча… Что ты делаешь с собой? Я понимаю, худеть, чтобы быть красивой, нравиться мальчикам, но то, чем ты занимаешься, — это просто… — мама пыталась указать ей на ошибки, но неосторожными формулировками делала только хуже, — дурь. Ты убиваешь себя. Тебе нужно поправиться, на тебя невыносимо смотреть. Даже заботясь и переживая о ней, её мама транслировала ту же укоренившуюся в голове Кларк позицию: худеть, быть худой — значит быть красивой и желанной. Кларк не могла больше это слушать, не могла вынести. Что-то в ней сломалось, и она по-настоящему сорвалась: — Что мне ещё сделать?! Я делаю всё, чтобы ты была мной довольна. Я хорошо учусь, я занимаюсь спортом, я похудела! Смотри, я худая! Ты же этого хотела?! Так какого хрена теперь ты говоришь, чтобы я набрала вес?! Ради чего тогда всё это было? Зачем я страдала и мучилась? — тело Кларк трясло от рвущихся наружу рыданий. Она взмахнула руками что есть силы, как будто это помогло бы выплеснуть наружу весь поток её гнева, её обиды, её чувства несправедливости. По лицу длинными дорожками текли слёзы, которые Кларк не в силах была остановить, глаза покраснели. Она тяжело дышала, в приступе истерики глядя на замершую мать. Впервые за долгое время на её лице промелькнуло осознание. Она тоже заплакала и начала умолять: — Пожалуйста… Ты не должна больше голодать… Столь резкая перемена матери сбивала с толку. Вот только она тыкала в Кларк из-за лишней крошки, как вдруг начала требовать, чтобы та больше ела и не сходила с ума. Кларк не замечала, насколько истощённой и больной она выглядела. Вся одежда была ей велика. Она гордилась собой. Губы изогнулись в кривой усмешке, игнорируя шокированный взгляд мамы. Мама ещё не знала, не понимала, что Кларк уже не та, что прежде. Ей больше не нужна еда, не нужны калории. Кларк брезгливо подумала о том, как пускала слюни, представляя вкус печенья. Это лишь минута слабости. Она — сильнее и выше своих желаний. — Ты совсем не видишь, дочка?.. Ты же уродлива. У тебя лицо, как у скелета, в тебе не осталось ничего от женщины. Кларк холодно посмотрела на неё. — Я не уродлива, мама. Я прекрасна. И даже есть человек, который это заметил, — конечно, она говорила о Джереми. Как минимум, ему понравилась, значит, с ней не всё потеряно. Сказав это, Кларк развернулась и вышла, ощущая себя так, будто она отринула всё земное и человеческое и, наконец, стала чем-то большим.

***

Несмотря на их небольшой разговор во время поездки, казалось, Лекса принялась избегать её ещё сильнее, чем прежде. Этого Кларк не могла понять. Она сама не знала, почему, но в её голове было устойчивое убеждение: Когда я похудею, Лекса снова обратит на меня внимание. Неважно, восхищённым будет её взгляд или жалостливым, главное, они снова начнут общаться, как прежде. Окончательно смириться с тем, что как прежде уже не будет, Кларк так и не смогла. И однажды одним типичным школьным днём судьба подкинула ей шанс изменить отношение Лексы к себе. Была середина ноября, Лекса стала всё чаще прогуливать школу. А если приходила, то выглядела уставшей, как будто она почти не спала и много нервничала. Как же сильно Кларк хотелось узнать, что происходит в её жизни! Снова достаёт отчим? Или мама спилась окончательно? А может, у неё действительно появилась девушка?.. На перемене все одноклассники торопливо покинули аудиторию, направляясь на обед. Кларк по привычке задержалась и вышла значительно позже остальных. Почти сразу до слуха донеслись приглушённые смешки и перешептывания. Она запаниковала, решив, что смеются над ней. Но успокоилась, когда поняла, что это не так. Тогда над кем? К своему ужасу Кларк увидела, что насмешливые взгляды устремлены на идущую по коридору Лексу. Та словно и не обращала на них внимания, шла с ровной спиной, держа голову прямо. Кларк опустила взгляд ниже. Уже через секунду она, не давая себе времени на колебания, бежала к бывшей подруге, на ходу снимая с себя тёмную толстовку, с которой не расставалась все последние месяцы. — Лекса! — позвала она негромко. Девушка повернула к ней голову, её лицо было непроницаемым, но глаза выдали истинные эмоции: удивление, недоверие и… растерянность? Без лишних слов Кларк «обняла» руками замершую от неожиданности Лексу. На самом же деле она быстро обвязала рукавами толстовки чужую талию. — Что ты делаешь? — обрела дар речи Лекса. Схватилась руками за узел на животе, но Кларк остановила её, накрыв ладони своими, и покачала головой. — Пошли, — она потянула подругу за собой, в глубине души думая, что та оттолкнёт её. Но Лекса этого не сделала и просто повиновалась ей. Когда они зашли в уборную, девушка сложила руки на груди, выжидающе глядя на неё. Но судя по покрасневшим от стыда щекам, она уже и сама догадалась, что произошло. — Ты протекла, — всё равно объяснила своё поведение Кларк, придав тону небрежности. Хотя её сердце ускоренно стучало от одного лишь понимания, что они стоят друг напротив друга и разговаривают. Наедине. Лекса прикрыла глаза, тяжело и очень устало вздохнула. — Спасибо, что помогла… Кларк. — Что теперь будешь делать? — ей так не хотелось прекращать этот разговор. — Пойду домой. Кларк сосредоточенно кивнула. Судьба толстовки её сейчас волновала меньше всего, но лишь бы сказать что-то ещё, она пробормотала: — Можешь забрать толстовку. Потом вернёшь. Лекса посмотрела на неё прямым, долгим и глубоким взглядом, и ей показалось на миг, что уголки губ той приподнялись в слабой, робкой улыбке. — Спасибо. Правда. Я, — начала Лекса, но запнулась в сомнении, стоит ли продолжать свою мысль. С лёгким кивком всё-таки закончила фразу: — Не думала, что ты поможешь мне. Кларк почувствовала горькую обиду от этих слов. Когда она успела создать о себе такое впечатление? К глазам так не кстати подступили слёзы. Не хватало только сейчас расплакаться. Но неожиданно Лекса снова подала голос и неуверенно предложила: — Хочешь… пойти со мной? Кларк на секунду забыла, как дышать. Губы среагировали быстрее, она услышала свой радостный голос будто со стороны: — Да!